Владыка Дальних Островов

Cil qui avoit conquis rois et roiaumes fu conquis par amor. Тот, кто покорил царей и царства, был покорен любовью.

***

По дороге в Небаков, 1403 Резкий привкус крови, железа, непонятной горечи во рту — и Ян приходит в себя. Пытается шевельнуться, но боль ослепляет, раскалённой кочергой вгрызается в плоть за левым глазом. В ушах звенит. Чья-то рука надавливает на затылок, приподнимая. Куда подевался шлем? Он был уверен, что надел его перед тем, как отправиться в путь. Мир резко закручивается, цвета сливаются воедино, и вмиг не остается ничего, кроме пронзительной, поразительной синевы, смотрящей на него сверху вниз. — Ян? Ян! Посмотри на меня, Ян! Индржих. Он шевелит губами, но имя застревает в горле, как рыбья кость. Эта бесконечная, бесконечная синева. Васильки. Высокое летнее небо Пиркштайна. В этом взгляде — беспокойство и непоколебимая решимость. Слишком упрям, чтобы сдаться. Слишком дерзок, чтобы позволить ему снова погрузиться во тьму. Ян почти верит ему — но Индржих отворачивается, всматриваясь в дорогу. Голоса. Шаги. Лязг железа. Рука отстраняется. Осторожно уложив голову Яна, Индржих встаёт. Их пятеро. Может, шестеро. Арбалеты взведены. С булав и мечей до сих пор стекает кровь людей Бергова. Броня грязна и собрана наспех. И этот дурень вынимает свой меч. «Нет. Нет-нет-нет! Отступи, болван!», — хочет крикнуть Ян, но получается только выкашлять кровь и через силу побороть рвотный позыв. Разбойники наступают медленно, неумолимо. Яну удаётся подняться на локте. От этого усилия весь воздух спирает в лёгких. Нужно прекратить. Он должен помочь. Вслед за строптивым оруженосцем собственные мышцы перестают его слушаться. Бесполезен. Снова. — Довольно! За пана Птачека из Пиркштайна солидный выйдет выкуп. Громогласный клич разрезает воздух и проносится между разбойниками и человеком, который с радостью готов отдать жизнь за краткий миг свободы Яна. Индржих узнаёт голос. Пан-самозванец из Небакова. Тот, кто играл роль гостеприимного хозяина в чужой крепости, поднося ему кислое вино и горькую ложь. — Только попробуй его тронуть! — Индржих встаёт между главарём разбойников и Яном. Кровь пропитала разорванный рукав гамбезона. С помятым шлемом и разбитым нагрудником — он всё равно умопомрачительно спокоен. Чертовски самоуверен. Как ему удаётся сохранять такой ровный тон? Лжепан Небак усмехается. — Парень, отвага — достойное качество, но то, что делаешь ты, — не отвага, а глупость. Он поднимает забрало. Голубые глаза глядят ясно. Ленивая, самоуверенная улыбка приподнимает густые усы. — Лучше сражаться с честью, чем трусливо нападать из засады! — кричит Индржих. Заткнись. Господи Боже, просто заткнись. Сложи оружие. Пожалуйста, только живи!.. — А по мне, засада надёжней! — говорит мужчина, пожимая плечами. — Война — грязное дело. Так что лучше — это когда твоя голова на плечах, а голова противника под ногами, и не наоборот... Он шагает вперёд неспешно, словно профессор, читающий лекцию пражскому школяру. — Если ты такой трус, зачем в разбойники подался? — огрызается Индржих. — Тебе бы в живодёры! И сам бы жив был, и в корчме бы отдельное место имел! Голос режет яростью, и Ян понимает: если не остановить его сейчас... Он пробует подняться, но руки подводят. Череп пронзает боль, в ушах звенит. Мир гаснет. И появляется вновь. Ян падает. Приглушенные голоса. Резкий крик — Индржих, не иначе. Блеск стали — клинок, отразивший солнечный свет. Самозванец из Небакова произносит что-то отчётливо и тихо, ступая на траву: — Хорошо себя покажет — отпущу его живым! Под смех разбойников Генри вынимает меч и встаёт лицом к лицу с противником. Яна мутит. Он может только смотреть — как лжепан оценивает Индржиха, делает несколько ленивых, отточенных взмахов клинком. Он старше, опытнее. Он выше, а, значит, ему будет проще достать. Но Индржих непоколебим. В его глазах сталь. Тихая, упрямая решимость, которую Ян уже видел. Он всегда смотрит так, прежде чем совершить невозможное. Пожалуйста, пусть и на этот раз ему повезёт. Ян возносит безмолвную молитву всем, кто способен услышать. — Ну что ж, парень… — говорит разбойник с ухмылкой. — Покажи, на что горазд! Индржих делает выпад. Сталь бьётся о сталь, высекая искры. Клинок Индржиха скользит по броне противника. В его атаке нет изящества — лишь грубая сила и непоколебимая воля. Разбойник парирует следующий удар, удивлённый внезапной атакой. Но он не дурак. Он бился в сотнях сражений. И вот уже Индржих вынужден уворачиваться, уходить от более тяжелых ударов. Индржих вскрикивает, когда меч задевает бедро, а Ян вздрагивает, будто эта сталь вспорола кожу ему. Но этот упрямый дурень не сдаётся. Бой набирает ритм — парирование, удар, отступление. Разбойник наступает всё сильнее, шаг за шагом оттесняя Индржиха назад. Он сможет. Он должен. Боже Милостивый, прошу тебя... Пресвятая Дева... Пальцы Яна зарываются в землю, пытаясь зацепиться за что-нибудь. Индржих дышит тяжело — часто-часто — но держится. Ян знает это дыхание. Той ночью в лесу: Ян тащит его, листья хлещут по лицу, ноги вязнут в грязи. Дыхание прерывистое, паническое. Кровь пропитала рубаху. Перед лицом смерти и наполовину в бреду. Но живой. Лжепан издаёт яростный, нетерпеливый рёв. Его выпады становятся жёстче — больше гнева, меньше точности. Индржих едва уклоняется от следующего удара. Разбойник теряет равновесие и открывается. Вот она — возможность! Клинок Генри взмывает вверх по дуге, быстрее, чем ожидает противник. Быстрее, чем Ян может представить. Блеск. Рёв. А затем — крик боли. Сталь впивается в лицо самозванца — рваная рана разрезает глаз. Он спотыкается, хватаясь за голову. Его люди кричат. Один из них хватает Индржиха и приставляет кинжал к горлу, другой вырывает из рук меч. Ян вновь пытается сесть, но тщетно. На мгновение, затаив дыхание, он думает, что Индро убьют — зарубят прямо на месте. Но пан-самозванец — кровь стекает по шее, ладонь зажимают левую половину лица — машет дрожащей рукой. — Довольно! — рычит он. — Ну, сукин сын! Ты хорош! Он выпрямляется. Алые полосы струятся сквозь пальцы. Шаг за шагом он подходит к разбойникам, удерживающим Индржиха. — Ты как, Жижка? — спрашивает кто-то. Пан-самозванец – Жижка – не отвечает. Сверкая уцелевшим глазом, он холодно косится на Индро. — Ну... — угрожающе произносит он. — Что думаешь теперь: можно верить слову чести разбойника? М-м? На лице Индржиха — непокорность, в груди Яна — трепет ужаса. Время замирает. В ушах вновь раздаётся немилосердный звон. Быть не может... Он не потеряет его снова. Они ведь только нашли друг друга. Только помирились... К горлу подступает тошнота. Сердце колотит в рёбра. Мир висит на волоске. Его сердце и разум — в руках разбойника. Затем Жижка жестом подаёт знак своим людям. Они утаскивают пыхтящего, безоружного Индро. Всего в крови. Но живого. Дыхание Яна резко возобновляется. Он даже не осознал, что задержал его... Мир расплывается вновь, и Ян видит небо. Грубые руки поднимают его. Индржих что-то говорит, но смысл слов то появляется, то исчезает в сознании, будто мерцание неисправного фонаря. Ян моргает, — и вот он уже на телеге. Голова покоится на чём-то крепком, тёплом... Колени Индржиха. — Ян, — говорит ему друг. — Очнулся-таки. Всегда знал, что черепушка у тебя железная. Не удивлюсь, если ты ту булаву расколол. Как себя чувствуешь? К виску его Индржих прижимает окровавленную повязку, большие глаза смотрят с тревогой. Снова она, — думает Ян. — Эта невозможная синева. — Уже третье по счёту, — с губ Яна срывается хриплый смех. Индржих моргает, не понимая. — Поместье, которое я тебе жалую, — бормочет Ян. — Сперва половцы, затем виселица. Теперь это... Если так дальше пойдёт, ты лишишь меня наследства. Станешь паном Пиркштайна, а я буду у тебя в услужении. — Ох и дурной слуга из тебя выйдет, — улыбается Индржих. Ян смеётся, и смех сменяется кашлем, как только телега наезжает на колею. Индржих придерживает его одной рукой. Ян опускает голову в тёплую, мозолистую ладонь. От шума колёс накатывает воспоминание. Песня. Рассказ. Принц-великан и чёрный рыцарь. Голова болит. А вместе с ней — и сердце. Какая жестокая насмешка судьбы. Глупо, как же глупо! И всё же... — Cil qui avoit conquis rois… — бормочет Ян: французский из его уст звучит невнятно, даже для него самого. О, как же они издевались над тем бедным менестрелем! Должно быть, это его месть. Настигла его спустя годы. Если бы этот ублюдок услышал его сейчас, то лопнул бы от смеха. Индржих смеётся. — Ты будто пьян, — говорит он и тут же хмурится. — Или контужен. Этот деревенщина, — думает Ян. У него даже меча нет, чтобы бросить к его ногам. И всё же он бы это сделал... Видит Бог, он бы это сделал. Ян пытается сказать, но во рту сплошная вата. — Что? — наклоняется Индржих. — Он всего лишь хотел остаться. Всего лишь... Хотел быть рядом с ним. — О чём ты, Ян? Взгляд Яна устремляется к проплывающим мимо густым кронам. Деревья сливаются воедино, становясь похожими на соборные своды. Солнечные зайчики пляшут на лице Индржиха. Мир прекрасен. Даже сейчас. — Ненавижу тебя, — шепчет он. — Правда. Не хочу быть Владыкой Дальних Островов... Я хотел быть Ланселотом, дубина! — Ты слишком много крови потерял. Несёшь чепуху, — Индржих поворачивает голову в сторону возничего и кричит: — Ему нужен лекарь! Кто-нибудь, передайте Кларе, когда мы прибудем! Рот Яна полнится словами, но язык отказывается их формировать. Может, оно и к лучшему. Он с трудом сдерживается, чтобы снова не засмеяться. Слишком больно. Что он вообще за принц такой? Все его завоевания — это пара девок в купальнях. Он не свергал королей. Не выигрывал битв. И кто его рыцарь в сияющих доспехах? Мальчик-кузнец верхом на полуголодном пони? Не образец добродетели. Не слишком красив. Курва, да он даже имени собственного до недавнего времени писать не мог! Но стоит Яну закрыть глаза, и перед ним предстаёт упрямый деревенщина, готовый отразить любую грозящую ему опасность. Несмотря ни на что. Не жалея собственных сил. Не по приказу, но по собственной воле. Что это, если не доблесть? И разве Ян не поступил бы так же, будь он на его месте? Нет смысла отрицать. Он знает легенду. И знает, чем всё закончится. Теперь уже слишком поздно. Ему придётся научиться жить с этим. С этой странной новой болью. С желанием придвинуться ближе. Зарыться лицом в широкую баюкающую ладонь. Он вдыхает — запах кожи, пота, железа и дыма. А под всем этим — нечто приземленное. Земное. Индржих. Индро. Ян открывает глаза в поисках синевы. Яркой, невозможной. Как клочок летнего неба. Она ждёт его. Словно так и должно быть. Без тебя нет меня. И Ян покоряется.