Плутон

Дождь за окном превратился в едва слышный шелест. Усталость и эмоциональное напряжение взяли своё: Ай сама не заметила, как уснула на диване, продолжая крепко обнимать Мэй. В этой комнате, наполненной ароматом жасмина, всё казалось правильным, словно годы разлуки были лишь затянувшимся дурным сном. Ай спала чутко. Каждое движение Мэй отзывалось в её теле. Посреди ночи Мэй беспокойно заворочалась, её ресницы задрожали, а на губах застыл немой вопрос. Она плотнее прижалась к плечу Ай, и в полусне, когда барьеры разума окончательно рушатся, из её уст вырвался едва различимый шепот: — Ай... не уходи в библиотеку... побудь со мной еще... Ай мгновенно открыла глаза. Сердце совершило кульбит и замерло где-то в горле. Холодный пот прошиб её до костей. Она не ослышалась. Мэй не сказала «Ооб». Она назвала её настоящее имя. И не просто имя, а упомянула ту самую библиотеку из их общего прошлого. Ай затаила дыхание, боясь пошевелиться. «Она знает? Неужели она всё это время знала?»— эта мысль обожгла её. Она смотрела на спящую Мэй, чьё лицо в лунном свете казалось фарфоровым и бесконечно нежным. В этом шепоте было столько тоски и любви, сколько Ай не слышала за всю свою жизнь. Мэй снова вздохнула и успокоилась, её дыхание выровнялось, но Ай больше не могла сомкнуть глаз. Она осознала страшную и одновременно прекрасную вещь: Мэй никогда не любила Ооб. Все эти поцелуи, прикосновения и слова Мэй адресовала той девочке, которая читала ей книги в школьные годы. Ай прижала Мэй к себе еще крепче, чувствуя, как по щеке катится слеза. Ложь сестры теперь казалась не просто подлостью, а настоящим преступлением против их обеих. Утро началось с мягкого света, пробивающегося сквозь шторы, и запаха свежесваренного кофе. Ай проснулась первой, чувствуя, как затекло плечо, на котором всё еще покоилась голова Мэй. Фраза, произнесенная Мэй ночью — это тихое, надломленное «Ай», — набатом била в ушах. Ай внимательно вглядывалась в лицо девушки. Мэй зашевелилась, её ресницы дрогнули, и она медленно открыла глаза, которые по-прежнему смотрели в никуда. На её губах появилась сонная, обезоруживающая улыбка. — Ты всё еще здесь? — прошептала Мэй, протягивая руку и безошибочно касаясь щеки Ай. — Мне снился странный сон... Словно мы снова в школе, в той старой библиотеке, где пахло пылью и старой бумагой. Помнишь, как ты читала мне сказки, когда я начала терять зрение? Ай замерла, едва дыша. Это был прямой вопрос, ловушка, расставленная с невероятным изяществом. Ооб никогда не была в той библиотеке. Ооб ненавидела книги. Если Ай сейчас подтвердит это, она признает, что она — это она. Если опровергнет — разобьет Мэй сердце, притворившись черствой сестрой. — Мэй, ты же знаешь, я не очень люблю вспоминать школу, — выдавила из себя Ай, стараясь придать голосу интонации Ооб, но вышло неубедительно и хрипло. Мэй слегка нахмурилась, её пальцы скользнули к губам Ай, медленно очерчивая их контур. Она чувствовала, как те дрожат. — Странно. А во сне ты была такой нежной. Ты читала мне про Плутон — одинокую планету, которая так далеко от солнца, но всё равно остается частью системы. Ты сказала тогда, что даже если я окажусь в полной темноте, ты будешь моим спутником. Ай почувствовала, как по спине пробежал холод. Она действительно говорила это. Десять лет назад, сидя на полу между стеллажами, сжимая руку маленькой Мэй. — Тебе просто приснилось, — Ай попыталась отстраниться, чтобы встать, но Мэй внезапно подалась вперед и обхватила её шею руками, притягивая к себе. — Ооб никогда бы не запомнила название той книги, — прошептала Мэй прямо в губы Ай. Её голос стал серьезным, а игра в «случайные вопросы» — более опасной. — Почему у тебя так бешено колотится сердце? Ты боишься, что я что то узнаю? Мэй замерла, ожидая ответа. Она чувствовала каждое мимолетное сокращение мышц на лице Ай. Она вела свою игру, заставляя Ай саму признаться, не желая срывать маску насильно. Она хотела, чтобы Ай выбрала её, а не верность сестре. Ай почувствовала, как комната начинает вращаться. Признание Мэй, её слова о Плутоне и этой невидимой связи выбили почву из-под ног. Она больше не могла играть роль сестры — эта одежда была ей мала, эта ложь душила. — Мэй... я... — голос Ай сорвался. Она судорожно высвободилась из объятий, её пальцы дрожали, когда она наспех поправляла одежду. — Прости. Мне правда очень жаль. Мне пора, я засиделась, дела... работа... Извини. Она говорила сбивчиво, почти выбегая из комнаты. Она не видела, как Мэй осталась сидеть на кровати, медленно опуская руки. На лице Мэй не было обиды — только тихая, глубокая печаль. Она знала, что Ай убегает не от неё, а от правды, которую боится произнести вслух. — Я буду ждать, — тихо прошептала Мэй в пустоту закрывшейся двери. — Я ждала десять лет, подожду еще немного. — шепотом добавила она, чего Ай уже не слышала. Ай летела домой, не разбирая дороги. В голове набатом били слова сестры: «Просто пойди и расстанься с ней, Ай, это же так просто». Ничего не было просто. Она только что предала Мэй, предала себя и, кажется, окончательно запуталась в чувствах к девушке, которую должна была вычеркнуть из жизни. Но стоило ей переступить порог их общей с сестрой квартиры, как тишина дома оглушила её. На полу в гостиной валялся разбитый стакан, а телефон Ооб разрывался от звонков. Через десять минут Ай уже была в больнице. Белые коридоры, запах антисептиков и ледяной голос врача: — Ваша сестра попала в тяжелую аварию час назад. Черепно-мозговая травма. Она в коме, состояние стабильное, но никаких прогнозов мы дать не можем. Ай опустилась на пластиковый стул в коридоре, закрыв лицо руками. Мир рухнул. Теперь она не могла признаться Ооб, не могла потребовать объяснений, почему та присвоила её воспоминания. И самое страшное — теперь она официально стала единственной «Ооб»для Мэй. Рассказать правду сейчас — значило убить Мэй известием об аварии и одновременно признаться в жестоком обмане. Она сидела в стерильной тишине больницы, понимая, что теперь её игра в двойника превращается в пожизненное заключение.