Лекция вне расписании

Начало октября на удивление теплое, к тому же любимое время года Рюджин. Она любила именно октябрь, хотя сама не знала почему. Но это можно объяснить: в сентябре жарко, в ноябре, как правило, начинаются первые морозы и первый снег. А октябрь – идеал, не тепло и не сильно холодно, отдает лишь прохладой.  А на работе всё шло как обычно. К ней уже все привыкли, так же сама она уже всё запомнила. Запомнила, кто садится ближе к окну, кто прячет телефон под партой, кто делает вид, что записывает, а кто действительно слушает. Знала, что Юна неизменно выбирает первый ряд — не из-за интереса к теме, а из-за желания быть увиденной. Знала, что Йеджи всегда занимает центр, словно точку равновесия, откуда удобнее всего нарушать его. А рядом с ней сидят её подруги – Джису, Черён и Соён. А дальше на парте, длиною на всю аудиторию рядом с Соён сидела Юци, затем Ниннин, которая всегда палится с телефоном; Юнджин, та, как только голова коснется парты, так сразу засыпает; Минджи, которая постоянно опаздывает и так далее. И все эти студенты сидели на третьем ряду длинной парты. Все тридцать шесть студенты заполняли аудиторию, и все они были разные.  Но теми, кто пытался отличиться были только два студента – Хван Йеджи и Шин Юна. И, пожалуй, хуже всего было то, что обе делали это по-разному.  Юна не спорила. Она задавала вопросы после лекции, наклонялась ближе, чем требовалось, говорила «вы» слишком мягко, будто стирая дистанцию интонацией. Иногда ловила взгляд Рюджин и не отводила его первой, позволяя тишине затягиваться, превращаясь в нечто неловкое, почти интимное для тех, кто смотрел со стороны.  А Йеджи наблюдала. Она вмешивалась ровно тогда, когда преподаватель не хотела. Она любила это дело: ставить в ступор Шин Рюджин. Любила наблюдать за ней, когда та ее перебила и ждет каких-то реакции. Хван всегда хотела увидеть волнение или неуверенность преподавателя, но та, как будто, была подготовлена. — Простите, — её голос раздавался обычно в момент, когда Юна уже почти получала внимание целиком. — Но в вашем выводе есть логическая лакуна. Не грубо. Не резко. Но холодно, имитируя непонимание, но делала это с ноткой высокомерия.  — Если следовать этой аргументации, — продолжала Йеджи, — то мы вынуждены принять, что автор либо сознательно искажает источник, либо вы допускаете методологическое упрощение. Юна закатывала глаза. Рюджин сжимала челюсть. Это была не конкуренция за оценки. Это была борьба за пространство. Хоть профессор Шин и не показывала это, но она была уже морально измотана. Она ненавидела эту студентку – Хван Йеджи. Йеджи снова нашла мелкую, почти несущественную зацепку. Формулировка, термин, выбор примера — всё то, что в другой группе прошло бы незамеченным. — Вы сказали «объективная реконструкция», — произнесла Йеджи, опираясь локтями о парту. — Но мы же уже пришли к выводу, что абсолютная объективность невозможна. В аудитории кто-то тихо выдохнул. Те самые студенты, которые ровно так же устали, как и сама Шин. Юна повернулась, бросив на Йеджи быстрый, раздражённый взгляд. Рюджин медленно положила мел на кафедру. — Да, — сказала она. — И именно поэтому я использовала это словосочетание в условном смысле. — Тогда стоило это обозначить, — спокойно ответила Йеджи. — Иначе создаётся впечатление, что вы противоречите сами себе. Тишина стала плотной. Рюджин посмотрела на неё внимательно. Дольше, чем обычно. — Хван Йеджи, — произнесла она ровно, — останьтесь после лекции. Юна резко подняла голову. — А мне можно тоже? — спросила она слишком быстро. — Нет, — ответила Рюджин без паузы. — Только Хван. Кто-то в аудитории удивленно вскинула брови, кто-то присвистнул, кто-то посмеялся а некоторые переглянулись. А когда спустя недолгое время прозвенел звонок, аудитория опустела быстро. Слишком быстро, оставляя после себя ощущение, будто стены всё ещё слушают. Оставались только студенты, которые либо спали или, как обычно, очень медленно собирали тетради.  — Оставляем тетради, как обычно, — дополнила она и принялась стирать чертежи на доске. — Юнджин, пошли скорее, — закатывая глаза, произнесла ее лучшая подруга, сидящая рядом Чэвон.  Йеджи так же не спешила. Она осталась сидеть, медленно собирая вещи, словно давая понять, что не воспринимает происходящее как нечто серьёзное. Рюджин стояла у окна, спиной к аудитории, давая себе несколько секунд тишины для контроля. Когда дверь за последним студентом закрылась, пространство изменилось. Аудиторию окутала безмолвная тишина.  — Садитесь, — сказала Рюджин, не оборачиваясь. — Я уже сижу, — отозвалась Йеджи. Рюджин повернулась, положив мокрую тряпку на кафедру. Йеджи сидела на первом ряду из всех парт, на месте Юны, положив сумку на парту, а двумя руками их, как будто, обнимая уронила голову на него. — Тогда слушайте. Она не повышала голос. Не читала нотаций. Она говорила так, как говорят люди, привыкшие, что их слышат. — Вы умны. Подготовлены. И прекрасно понимаете материал, — сказала она. — Но вы используете это не для диалога, а для давления. — Я задаю вопросы, — Йеджи пожала плечами. — Это запрещено? — Запрещено превращать лекцию в личную арену, — ответила Рюджин. — Вы делаете это систематически. Йеджи резко встала и тут же села на парту, скинув ноги с него, положив ногу на ногу. — А вы не задумывались, — сказала она, — что вам просто не нравится, когда вас проверяют? — Меня проверяют каждый день, — ответила она. — Разница в том, что они делают это по правилам. — А я нет? — Йеджи слегка наклонила голову. — Или вам просто неудобно, что я не играю по роли «послушной студентки»? Рюджин посмотрела на неё сверху вниз: не высокомерно, а собранно и спокойно. Почти безэмоционально, впрочем, как и всегда. — Вам нравится провоцировать? — сказала она своим холодным тембром голоса. — Мне это не нравится. Я вас полностью уважаю, Хван, не смотря на ваше поведение: я вижу, что вы ненавидите меня. Замечаю, что вы смотрите на меня с высока и явно надумываете над сменой преподавателя, но я вам всё равно продолжаю ставить пятёрки, — она говорила спокойно, объясняя всё по порядку, без повышения голоса. Йеджи усмехнулась, но в этой усмешке было смущение. Потому что Рюджин была безупречно спокойна, даже слишком спокойна. Ни намёка на потерю контроля. Ни одного лишнего жеста. Чёткая осанка, ровное дыхание, выверенные паузы. Она не давала Йеджи ни трещины, за которую можно было бы зацепиться. И именно это выбивало из равновесия. — Это индивидуальная лекция? — спросила Йеджи тише, направив голову в сторону высоких окон. — Это разговор о границах, — ответила Рюджин. — И вы должны их усвоить. Рюджин не сдвинулась с места. Она стояла у кафедры, опираясь ладонями о край стола как якорь. Пальцы лежали ровно, без нервных движений. Даже дыхание было слишком размеренным, будто она нарочно замедляла его, зная, что за этим сейчас наблюдают. — Значит, границы, — повторила она, делая ещё один шаг вперёд. — А если я скажу, что вы сами их размываете? Рюджин слегка приподняла бровь. — Конкретнее? — она непонимающе повернула голову. — Вы позволяете Юне слишком многое, — сказала Йеджи. — Она откровенно флиртует с вами. Вы это видите и всё равно позволяете ей улыбаться и задавать вопросы не по теме. Это было сказано почти небрежно. А в голосе слышалась тонкая, плохо скрытая злость. Рюджин не ответила сразу. Она посмотрела на Йеджи внимательно, будто оценивая не слова, а мотив. — Юна задаёт вопросы, — наконец сказала она. — И получает ответы. Ровно в тех рамках, которые допустимы. — А если я скажу, что она делает это не ради предмета? — Тогда вы скажете очевидное, — спокойно отозвалась Рюджин. Йеджи нахмурилась. — И вас это не задевает? — Йеджи усмехнулась, но улыбка вышла резкой. — Осторожнее с формулировками, Хван, — Рюджин слегка наклонила голову. — Почему? — Йеджи скрестила руки на груди. — Вы же любите точность. Или она работает только тогда, когда вам удобно? Это была очередная попытка задеть и вывести, сломать её тот самый безупречный ровный тон. Но Рюджин не взорвалась. Она выпрямилась, сделав шаг в сторону. Этот жест был почти незаметным, но он работал сильнее любого окрика. — Вы путаете профессиональную сдержанность с равнодушием, — сказала она. — И, возможно, именно поэтому вам кажется, что вас игнорируют. Или вы слишком много внимания уделяете тому, что не должно быть для вас значимым. Молчание повисло тяжёлое. Это было унизительно. Потому что Йеджи привыкла, что люди реагируют. А Рюджин нет. — Вам вообще хоть что-то интересно? — спросила Йеджи тише, почти зло. — Или вы всегда такая… холодная? Рюджин посмотрела на неё долго. Слишком долго для обычного преподавательского взгляда. — Мне интересна история, — ответила она. — И дисциплина. Всё остальное — не предмет обсуждения. Взгляд Йеджи на секунду дёрнулся в сторону, плечи напряглись, будто она внезапно оказалась не в позиции нападающей, а под чужим светом. Холод Рюджин не отталкивал, он обнажал. — Тогда зачем вы вообще меня оставили? — спросила она уже без прежнего напора. — Чтобы вы поняли, — сказала Рюджин. — Я не ваш противник. И не объект для проверки. Она сделала паузу, и продолжила стоять на одном месте, оглядывая Йеджи своим холодным взглядом. Хван морально не могла удерживать взгляд больше чем на две секунды, ведь взгляд Шин как будто говорил, что надо будет – Рюджин тут же прибьет Йеджи, несмотря на наличие камер. — Если вам некомфортно на моих лекциях, вы можете написать заявление в деканат с просьбой о смене преподавателя. Йеджи подняла на неё взгляд резко. Это был удар ниже привычных приёмов. Йеджи замерла. Ответ был готов, и как всегда, он резкий и мгновенный, но привычный. Она не произнесла его вслух. Потому что внутри что-то щёлкнуло. Ей не хотелось менять преподавателя. Не хотелось терять эти лекции. Не хотелось лишаться возможности бесить, цеплять, сталкиваться взглядами, ловить эту сдержанную, опасно спокойную реакцию. Йеджи нравилось внимание. Именно от нового преподавателя Шин Рюджин. — Я не буду писать, — сказала она наконец. Она чуть усмехнулась, но уже без вызова. — Потому что тогда станет скучно. — Ясно, — сказала она, — держите себя в рамках. — Хм, — спрыгнув с высокой и длинной парты, Йеджи встала на ноги и медленно подошла к Шин. — А если нет? — Йеджи впервые решила нарушить конфиденциальность преподавателя и внезапно для себя же положила руку на плечи Рюджин, как будто резко решила поправить воротник Шин.  Прикрыв глаза, Рюджин сжала запястье ученицы и резко отбросила с себя. Достаточно сильно, чтобы услышался звук хруста пузырьков в костях, а Йеджи испуганно звикнула. Открыв глаза, она снова посмотрела на неё так, будто ничего не произошло, и именно это убивало сильнее всего.  Йеджи ошарашенно отдала шаг назад, быстрыми шагами дойдя до первого ряда высоких парт и повесив на одно плечо шоппер-сумку, она буквально побежала из аудитории.  Когда Йеджи вышла из помещений , Рюджин осталась стоять у кафедры ещё несколько секунд, не двигаясь. Не позволяя себе выдохнуть слишком глубоко. И только потом, оставшись одна, она признала то, чего не сказала вслух: эта «индивидуальная лекция» не закончилась. Она только сменила форму. *** Её квартира встречала тишиной. Высокие потолки, панорамные окна во всю стену и приглушённый спокойный свет города внизу. Здесь не было лишних вещей. Всё стояло на своих местах, будто пространство было продолжением её самой: собранным, сдержанным, выверенным. Ни фотографий на стенах, ни бесполезного декора. Только книги, строгая мебель и редкие акценты, которые имели значение лишь для неё. Рюджин сняла пальто, повесила его аккуратно, как делала всегда, и поставила чайник. Но в итоге выбрала кофе, как обычно крепкий, чёрный и обязательно без сахара. Она взяла чашку и подошла к окну, опираясь плечом о стекло. За ним город жил своей жизнью: машины скользили по мокрому асфальту, где-то внизу смеялись люди, свет в окнах загорался и гас. Мысли сами привели её в прошлое. Туда, куда она редко позволяла себе возвращаться. А она и не возвращается, просто частенько всплывает её аккаунт, как «возможно вам знакомые» в социальных сетях. Имя всплыло без боли, но с чётким осадком, как воспоминание, которое больше не ранит, но всё ещё оставляет след. Они были вместе не так долго, но достаточно, чтобы Рюджин позволила себе расслабиться. Достаточно, чтобы поверить, что можно не контролировать каждый жест, каждое слово, каждую эмоцию. Джимин была живой, эмоциональной, открытой. Буквально противоположность Рюджин. Она умела смеяться громко, умела злиться искренне и говорить о чувствах прямо. Именно это когда-то притянуло Рюджин, ведь именно этого она не умела. А причиной этому было то, о чем никто не знал и знать не должен был. Когда-то она не выбирала её. Это была ловушка, в которую она попала слишком рано и слишком глубоко. Где любое проявление боли, слёз или сопротивления наказывалось жестоко. Где ей быстро объяснили: если хочешь остаться сегодня целой — не проявляй эмоции.   И именно там она научилась быть холодной. Не показной холодностью, а настоящей — той, что защищает, а не отталкивает. Но когда она освободилась, она не смогла почувствовать ничего. Даже в чужих объятиях она не смогла вернуть себе улыбку, смех или злость. Да, она может улыбаться или смеяться, но сколько бы она этого не делала, это останется лишь имитацией эмоции. Рюджин иногда думает, может именно из-за этого Джимин не смогла быть с ней и одновременно встречалась с близкой подругой Рюджин – Минджон? Ведь, правда, Рюджин всегда была без эмоциональной и отвечала всегда своим холодным тоном голоса и это было уже нетерпимо для Джимин. Именно поэтому Рюджин не винит её. Ведь на полном серьезе считает, что вина была в ней самой. Деньги пришли потом. Достаточно, чтобы больше никогда не возвращаться туда. Достаточно, чтобы купить свободу, квартиру, машину, жизнь, где она сама выбирает, кем быть. Но цена была высокой. Она была ребенком и до сих пор осталась в том самом возрасте, когда всего этого ещё не появилось в её жизни.  Рюджин сделала глоток кофе и прикрыла глаза. Она давно приняла: холод – это не отсутствие чувств. Это контроль над ними. И она держала его крепко. Иногда слишком крепко. Редко, раз в месяц она позволяет себе давать волю эмоциям. Вернее, они накапливаются и без вариантов выворачиваются наружу.  Она снова посмотрела в окно и поймала себя на мысли, что сегодня в аудитории ей было сложнее, чем обычно. Из-за того, что кто-то слишком внимательно смотрел, будто пытался понять, что именно стоит за этой сдержанностью. Рюджин выдохнула медленно, позволив себе откинуться назад в стенки окон и снова прикрыла глаза, укутываясь теплее пледом.  Она не собиралась позволять прошлому влиять на настоящее. И уж точно не собиралась смешивать личную жизнь с работой. Но где-то глубоко внутри она понимала: спокойствие — это не всегда признак равновесия. Иногда это просто пауза перед тем, как что-то начнёт меняться. И октябрь, как назло, был идеальным временем для перемнен.