Место (не)встречи

Бескровные губы больше никогда не разомкнутся — ни для тихих вечерних разговоров, ни для смеха, ни для обещаний, что когда-то согревали его сердце. Эти губы больше не оставят мягких, трепетных поцелуев на его устах — тех поцелуев, от которых кружилась голова, темнело в глазах и по позвоночнику пробегала сладкая дрожь. Тех поцелуев, что начинались едва ощутимым прикосновением и разрастались в бурю чувств, разлетаясь по телу жаркими искрами. Он больше никогда не увидит в столь родных лиловых глазах своё отражение. В их глубине когда-то жила его жизнь — целая вселенная, наполненная светом и обещанием будущего. В этих глазах он находил покой, утешение и смысл; в них отражались его надежды, страхи и мечты. Но теперь они погасли. Лиловый цвет стал холодным. И вместе с ним рассыпалась не на мелкие осколки, а вдребезги его собственная жизнь. Она крошилась, распадалась на пыль и пепел, оставляя после себя кроваво-алые полосы. Эти полосы тянулись сквозь его сердце, сквозь его мысли, и им суждено было кровоточить вечно, не зная заживления. И его руки… его руки навсегда окрашены кровавым цветом того человека, что поселился в его сердце и уже никогда не сможет уйти. Этот цвет не смоет ни дождь, ни слёзы, ни годы. Он въелся в кожу, в саму душу, стал частью его существа. Он будет видеть его во сне, чувствовать в каждом прикосновении, слышать в биении собственного сердца. И сколько бы ни прошло времени, сколько бы ни сменилось рассветов и закатов, этот след останется — немым напоминанием о любви, которая была сильнее жизни и оказалась страшнее смерти.

***

По всей округе простирается вечно-белый, дремучий лес. Покрытый снегом, одинокий, тихий и ослепительно ярко сверкающий в лучах дневного солнца. Поистине волшебный вид для человека, ни разу не бывавшего в заснеженном королевстве, где подобные чащи являлись чем-то обыденным и даже скучным. Снег везде блестит одинаково — это правда. Отсюда и отсутствие какого-либо интереса к очередному засыпанному мелкими снежинками местечку. Однако в этом лесу было кое-что очень любопытное, кое-что, отличающее его от любого другого источника древесины. Для начала — абсолютная тишина. Ни пения птиц по утрам, ни воя диких волков по ночам. Абсолютное… ничего. Как будто этот лес сам по себе был полностью соткан из тишины. Или как будто бы… Что-то в этом лесу заставляет местную живность молчать. Это приводит уже ко второй причине, почему это место отличается от остальных. Ведь для объяснения пропажи случайно забредавших сюда людей и животных успели придумать кое-что, причём достаточно абсурдное, стоит сказать, — ведьму. Ту самую ведьму со страниц детских сказочек и страшных рассказов, которая, по словам местных мечтателей, разрезала на кусочки всех, кто посмел нарушить её покой. Звучит, конечно, прямо как городская легенда, чтобы запугать парочку несносных детишек. — Смехотворно, — тихо фыркнул Панталоне, обжигая замёрзшие пальцы горячим дыханием, — Что же тогда ест эта дама… травки? ягодки? Или, может, снегом питается? Очевидно, на такой диете вряд ли можно долго прожить, какой бы великой ведьмой ни была эта женщина. Поэтому версию с какой-то там, поражающей своей силой людские умы, волшебницей, живущей в лесу, мужчина отмёл почти сразу же. К тому же у него была теория попроще и реалистичнее — обычный пробирающий до костей холод. Панталоне даже сейчас ощущал его всем своим телом, сквозь толстый мех дорогой шубы и плотную рубашку… Он бродит по этому лесу всего несколько часов — совсем немного, по его собственной оценке, — но вот тело… С каждым шагом оно становилось всё тяжелее и тяжелее, будто вот-вот свалится в сугроб в ожидании собственной кончины. Определённо, те, кто бродил по лесу в поисках топлива для камина, валились с ног и замерзали до смерти. Та же история и с животными, искавшими, чем бы поживиться. Ничего сверхъестественного в происходящем не было. Разве что… В этой местности не должно быть настолько холодно. За пределами этого леса есть целая деревушка, где температура ничем не отличается от привычной для любой другой местности в королевстве. Но вот эта чащоба… Она отличается. В чём же причина? Может, было срублено слишком много деревьев, и ветер стал суровее? А может, это какая-то аномальная зона? Увы, если причину пропажи любой жизни в этом лесу Панталоне способен понять, то причину этого холода — вряд ли. Единственное, что приходило в голову, — это… снова ведьма. Ведьма, которая смогла зачаровать дремучий лес. «Пф, пришли к тому же, с чего начали…» Ватная нога цепляется за что‑то твёрдое, спрятавшееся под толщей белоснежного снега, заставляет застывшее от странного холода тело стремиться к земле, несмотря на желания разума. Время словно замедлилось в момент падения. Вот хрупкие очки в тёмной оправе падают на холодную подушку из белых снежинок, рискуя сломаться; а вот и сам мужчина валится на землю вслед за ними. Как же нелепо… Увидел бы сейчас кто‑нибудь самого Панталоне в подобном виде, наверняка бы посмеялся. Хорошо, что он совершенно один… Однако почему же он вообще упал? Как неуклюжий ребёнок, споткнулся о корень дерева? Или же о неудачно торчащий камень? Ах… Размышлять о причинах уже совершенно нет сил. Да и какая, собственно, разница? Ладонь, обтянутая плотной тёмной тканью перчатки, с характерным хрустом сжимает снег под собой. Прохладно… Кажется, он и не заметил, как ему вдруг стало жарко. Жарко…? Значит, обморожение? Боже, нет, неважно… Уже совсем не интересно. Главное, что этот белоснежный покров приятно обжигает тело и уносит мысли всё дальше и дальше от проклятого леса и его несносных загадок. Панталоне устал. Хватит с него уже. Хочется спать… Снежинки медленно опускались с неба и мягко касались его бледного лица. Они ложились на ресницы, на застывшие губы и на щёки — и тут же исчезали, тая, словно никогда не существовали. Каждая снежинка уносила с собой обрывки мыслей. Постепенно в голове воцарялась блаженная пустота. Ни страха перед возможной смертью, ни горечи утраты, ни сожалений о несбывшемся, даже радость, когда-то знакомая и яркая, растворилась, как эти снежинки на коже. Мужчина лежал неподвижно, и холод уже не казался врагом. Он становился чем-то сродни убаюкивающей и обволакивающей колыбельной. Веки наливались свинцовой тяжестью, ресницы слипались от инея. Каждый вдох давался труднее предыдущего, и пар, вырывающийся из его губ, поднимался вверх тонкой, призрачной струйкой. Пальцы онемели, перестали ощущать ни ткань перчаток, ни холод снега. Сил подняться не было. Но было ли в этом нужда? Разве не здесь, под безмолвным небом и мерным падением снега, можно было обрести тот сладкий покой, о котором шепчут в преданиях? Здесь не было ни придворных интриг, ни шёпота за спиной, ни тяжёлого веса короны, давящей на виски невидимым обручем. Лишь холод, чистый и беспристрастный, и безграничная тишина, нарушаемая только дыханием зимы. Ветер внезапно взвыл, словно живое существо, заточённое в этой чаще. Его протяжный крик пронёсся между стволами деревьев, заставляя их скрипеть и качаться. Припорошённые снегом ветви глухо стучали друг о друга, осыпая вниз серебристую пыль. Лес казался бесконечным лабиринтом теней, где каждое дерево — страж древней тайны. В этой глуши, куда, возможно, не ступала нога человека многие годы, его никто не смог бы отыскать. Белизна поглотила бы следы, ветер — воспоминания, а время — само его имя. Так закончится жизнь наследного принца королевства… без свидетелей, без прощальных слов, без величественных похоронных гимнов. Лишь лес станет немым хранителем его последнего часа. И, быть может, только совы в вышине станут беззвучными свидетелями того, как угасает его жизнь. Холод медленно поднимался выше, к груди, к сердцу, сжимая его невидимой ладонью. Руки окончательно перестали слушаться; мир начал тускнеть, терять очертания. Снег, небо, деревья — всё слилось в единую серо-белую пелену. И лишь перед бесконечным падением во тьме слух еле-еле уловил хруст снега. Последняя искра сознания вспыхнула в его затуманенном разуме. Было ли это спасение или же лес решил послать к нему нечто иное? Тьма сомкнулась, оставив лишь этот вопрос, зависший в морозном воздухе, как нерастаявшая снежинка. Тепло обволакивало его осторожно. Оно подбиралось изнутри: тонкой искрой в груди, медленно разгорающимся угольком под рёбрами — и растекалось по телу, вытесняя ледяную пустоту. Холод отступал неохотно, цепляясь за кончики пальцев, за губы и ресницы. Не слышалось больше ни завывания ветра, ни глухого стона качающихся ветвей. Лес исчез, растворился, будто его никогда и не было. Вместо него — ровный, убаюкивающий треск огня. Он звучал где‑то рядом, совсем близко. Иногда в этом треске проскальзывали короткие вспышки: сухой щелчок, тихий вздох пламени, и за сомкнутыми веками вспыхивали красноватые отблески. В ноздри резко ударил терпкий и горьковатый запах трав. Полынь? Чабрец? Или что‑то иное, незнакомое ему? Панталоне не мог дать ответ. В голову пришла глупая, но до слёз забавная мысль: это, значит, и есть жизнь после смерти? Теплота и запах неизвестных трав… Чудесная альтернатива дремучему лесу или полупустым коридорам ледяного дворца. Правда, жаль, что это не так: тело слишком уж отзывчивое и чувствительное, чтобы быть мёртвым, а голова так и вовсе раскалывается от боли. Скорее уж, кто‑то его подобрал в этом странном лесу… И всё‑таки… Как вообще этот кто‑то смог пережить такой чудовищный мороз? Будь Панталоне не самым разумным человеком, вспомнил бы разговоры местных о загадочной ведьме — наверняка существо с целым набором заклинаний и зелий на любой случай жизни: какой‑то там холод ему не страшен… Однако принц умён. Умён и поэтому видит более рациональную причину, по которой здешнему спасителю удалось выжить, несмотря на стужу, — обычные грелки, которые, к слову, к большому сожалению, Панталоне именно сегодня решил с собой не брать. Во внезапном спасителе явно нет ничего особенного. Скорее всего, его подобрал один из лесничих, живущих в абсолютно любом лесу. Что ж, это, конечно, не самое лучшее развитие событий, учитывая, как много придётся заплатить этому человеку за молчание… Однако он хотя бы не мёртв. Это тоже вполне неплохой исход… Даже несмотря на то, что теперь придётся вернуться в опостылевший отчий дом; несмотря на то, что придётся выслушать уже знакомую вереницу скучных вопросов; и, конечно, несмотря на то, что придётся перетерпеть появление парочки новых слухов о своей скромной персоне. Всё не так уж и плохо. Наверняка, ещё есть что-то, ради чего стоит остаться в живых. Борясь с невыносимым желанием озвучить свою боль, мужчина медленно раскрыл тусклые лиловые глаза. Размытые пятна различных цветов тут же предстали перед усталым взором: коричневые, белые, ярко‑оранжевые… Точно… Очки ведь упали в сугроб. Проблемка, однако… Без них он вряд ли сможет хорошенько рассмотреть место, в котором оказался, да и лица своего самоотверженного спасителя не увидит. Хотя, может, этот человек заметил, что в снегу лежит что‑то, что явно там быть не должно, и решил забрать с собой? Не говоря уже о заботе, хотя бы поживиться мог… С тихим шорохом наследный принц попытался приподняться на локтях, но, к сожалению, тело как-то странно ослабло, из-за чего попытка вышла неудачной, и только вытянула из пересохшего горла глухой хрип. Зато, пока он безуспешно пытался принять более удобную позу на, кажется, кровати, судя по приятной мягкости и теплу, успел разглядеть чей-то силуэт у тех блестящих ярко-оранжевых пятен. Человек у огня, пылающего в камине… По крайней мере, так ему показалось. Панталоне сглотнул вязкую слюну, натянув на лицо привычную мягкую улыбку, от которой глаза сами по себе закрываются, формируя на лице блаженное выражение. Утомительно… — Прошу прощения? Господин? Или же госпожа? — прозвучал хриплый голос не так громко и уверенно, как хотелось бы, стараясь привлечь внимание этого «лесничего». — Извините, не могу разглядеть вас с такого расстояния без своих очков… Поправьте, если я ошибся, но это ведь вы помогли мне? На несколько долгих секунд воцарилась тишина. Она легла тяжёлым покрывалом, заглушив даже еле уловимый треск дров и далёкий свист ветра за ставнями. Незнакомец не спешил отвечать, и его молчание казалось намеренным. Панталоне, всё ещё слабый после пробуждения, пытался сфокусировать взгляд. Без очков мир перед ним расплывался, теряя чёткие очертания, превращаясь в зыбкое полотно теней и света. Сквозь мутную пелену он различал лишь неподвижный силуэт. «Лесничий», как он про себя окрестил незнакомца, застыл так, что казалось, он вовсе не дышит. Панталоне нахмурился, чувствуя, как под рёбрами неприятно кольнуло беспокойство. Неужели он сказал что-то лишнее? Или, быть может, его слова прозвучали грубо? Мысли путались, цеплялись одна за другую, усиливая тревогу. — Уже проснулись, господин? Как славно, — наконец раздался голос. Он прозвучал неожиданно мягко, с низкой бархатной хрипотцой, в которой сквозило едва заметное облегчение. От этого звука Панталоне невольно выдохнул, сам не замечая, как сильно был напряжён. Тишина наконец-то рассеялась. Незнакомец плавно поднялся со своего места. Его шаги были почти неслышны, лишь лёгкий шорох ткани да приглушённый скрип половиц выдавали движение. Он приблизился к постели, и его силуэт стал крупнее, заполняя собой пространство. Но черты лица по-прежнему ускользали, плыли, растворялись в размытых контурах. И всё же одна деталь бросалась в глаза даже сквозь туман зрения. Маска. Она закрывала верхнюю часть лица незнакомца, скрывая глаза и переносицу. Тёмная, изящная, с тонкой отделкой по краю, она придавала его облику странную таинственность. Маска словно отгораживала его от мира — или же мир от него. Зачем она ему? От любопытных взглядов? Панталоне почувствовал, как по спине пробежал холодок — вовсе не от зимы. — Зимние холода нынче крайне суровы, — продолжил незнакомец, остановившись совсем рядом. Теперь его голос звучал ближе. — Вам повезло, что я оказался поблизости и сумел помочь, драгоценный принц. За окном ветер ударил в ставни, будто напоминая о том, насколько беспощадной была ночь. Где-то вдали протяжно завыл снежный вихрь. Панталоне сглотнул, осознавая: если бы не этот таинственный человек в маске, его пробуждения могло и не быть. Панталоне испытал вполне заслуженную благодарность по отношению к неизвестному мужчине. Он ведь мог и не спасать лежащего под тонким слоем снега принца, мог просто пройти мимо, не желая брать на себя лишнюю ответственность — всё-таки в его обязанности, будь этот человек хоть лесничим, хоть лесником, это совершенно не входит. Однако он всё равно спас Его Высочество, хоть и, очевидно, с корыстным мотивом. Незнакомец хорошо постарался, чтобы скрыть свои истинные желания. Это интересно, даже похвально — всё-таки ему почти удалось обмануть представителя королевской семьи. Однако Панталоне слишком хорошо знает, что «драгоценным принцем» его никто и никогда просто так не называет… Да и, на самом-то деле, что плохого в том, чтобы желать награды за хорошие поступки? Глупо было бы спасать кого-то, просто чтобы сохранить чужую жизнь. Однако, несмотря ни на благодарность, ни на осознание некоторых желаний таинственного незнакомца, Панталоне никак не мог избавиться от смутного ощущения, что что-то тут не так… Возможно, всему виной не дающая покоя маска, предназначение которой принцу так просто не разгадать. Или же чужое молчание, вызывающее несколько примитивных вопросов… Хорошо наследник знал лишь одно — ему нужно быть осторожным. Совсем заблудившись в собственных мыслях, мужчина по привычке тянется к переносице, чтобы поправить ныне утерянные очки, но вовремя вспоминает об их отсутствии и замирает. Ах, он почти сделал что-то весьма глупое и нелепое… Нельзя же так. Даже если он находится вдали от дома, то всё ещё является принцем, всё ещё связан обязательствами перед собственным статусом… И всё же рука уже протянута — нет возможности просто вернуть её на кровать, не потеряв лицо. Так что, чтобы действие не выглядело совсем уж бесполезным, Панталоне поправляет выбившийся из общей массы тёмных волос светлый локон. — Вы правы, господин. Не окажись вас, мой благодетель, рядом, и меня бы уже давно не было на этом свете. Я понимаю, — голос всё ещё хрипит, выдавая омерзительную слабость. Но улыбка не дрожит, не трескается — стойко выдерживает унижение, рождённое из неспособности и на ноги-то встать самостоятельно, оставляет за принцем иллюзию некоего превосходства, — И, поверьте, я вовсе не оцениваю свою жизнь в пару тихих благодарностей. Вернувшись во дворец, я хорошенько… отблагодарю вас, господин, можете не сомневаться… Последние слова даются с трудом, прерываются тихим кашлем, который наследник пытается как можно быстрее подавить. Он слишком много говорит, как обычно… И, как обычно, ведёт себя не самым величественным образом. В голове так и звучат слова родных, наполненные осуждением и разочарованием. Слова, от которых, правда, голос меньше не хрипит, а тело не крепнет. Сколько же можно глупо позорить себя? Панталоне и сам ужасно устал. Ко всему прочему, Панталоне кожей ощущал: за ним наблюдают. Не просто смотрят, а изучают: ловят малейший жест, вслушиваются в едва заметные переливы голоса, отмечают каждую тень, что скользнула по лицу. Взгляд незнакомца скрывала маска, но именно это и тревожило сильнее всего. Невидимые глаза будто прожигали насквозь, и по спине то и дело пробегали холодные мурашки. А что, если помощь «лесничего» вовсе не случайность? Что, если доброта — лишь наживка? Ведь в старинных книгах, что Панталоне когда-то листал при свете свеч, писалось о существах, что скрывались под личиной добродетели. Они являлись путникам в образе спасителей, манили мягкими речами и заботой, а затем уводили в чащу — туда, где тропы запутываются в бесконечные лабиринты, где время теряет значение, и где бедным душам суждено скитаться вечно, склоняясь перед теми, кого поначалу приняли за благодетелей. От одной лишь мысли сердце неприятно сжималось. Незнакомец чуть склонил голову набок, словно приценивался и взвешивал Панталоне на невидимых весах. Этот жест был почти незаметным, но от него становилось неуютно, будто его измеряли не глазами, а чем-то иным. Мужчина вновь не спешил отвечать. Тишина давила; казалось, он намеренно испытывает терпение, играет на нервах, позволяя сомнениям пустить корни. Это уже начинало раздражать. Тем не менее Панталоне удерживал на губах мягкую, безупречно учтивую улыбку — маску не хуже той, что скрывала лицо его собеседника. — Что вы, господин? — наконец произнёс мужчина, и голос его прозвучал неожиданно спокойно, почти тепло. — Пристало ли мне от вас что-то требовать? Мне не нужны ни почести, ни награды. Разве мог я оставить потерявшегося путника одного в лесу? К тому же для меня честь — помочь принцу. Слова были правильными. Слишком правильными. Усталость накатывала волнами. Тело ныло, будто после долгого пребывания на морозе, хотя следов обморожения — ни на коже, ни в ломоте суставов — почему-то не осталось. Это само по себе казалось странным. Панталоне чувствовал, как сознание медленно заволакивает туман: мысли путались, детали ускользали, мир становился чуть мягче по краям, словно скрытый тонкой дымкой. И всё же, даже сквозь эту пелену, его не покидало ощущение, что он упускает нечто важное. Какой-то штрих, какое-то слово или жест, что должны были сложиться в ясную картину, но пока оставались вне досягаемости. — Сейчас куда важнее ваш отдых, — продолжил незнакомец, делая шаг ближе. Его голос стал ниже, тише, почти заботливым. — Вы совсем слабы. Вам следует окрепнуть, господин. — С этими словами он протянул Панталоне очки. Они лежали на его ладони. Целые, невредимые, будто и не падали в снег, не терялись в сугробах. Стёкла блестели чисто, на оправе не было ни единой царапины. — И впредь внимательнее смотрите, куда идёте, — добавил мужчина. От «совета» незнакомца по позвоночнику в очередной раз прошла крупная дрожь. Наверное, он бы так часто не вздрагивал, даже оставшись ночью на морозе без излюбленной шубы. Эти слова звучали как какая-то угроза, будто бы Панталоне забрёл куда-то, где ему были совсем не рады… Однако в таком случае стоило сразу от него избавиться, ещё когда он безвольно лежал в снегу, словно какая-то марионетка… Значит, очередное проявление этой странной «доброты»? Может, незнакомец заметил, как наследник позорно споткнулся о какую-то ветку и решил поделиться своим наблюдением? На что-то намекает? — Какая радость, вы и очки мои нашли, господин. Право, вашей наблюдательности можно лишь позавидовать, — голос принца звучал тише, размереннее, будто бы аккуратнее. Будь Панталоне в чуть более выгодном положении, точно не стал бы терпеть такого отношения. Не от какого-то неизвестного ему мужчины… Однако сейчас… Сейчас козырей при нём нет — только мерзкая тяжесть в теле и плотный туман в голове. Это злит, неимоверно злит. Наследник стиснул зубы, стараясь удержать на лице дружелюбную улыбку. Он должен успокоиться… Кто знает, может, так этот человек неразумно пытался доказать своё беспокойство? Для простолюдина это очень даже ожидаемо — не следить за словами, тем самым задевая чужую гордость… И всё равно желать «добра», по крайней мере для своего кошелька, с помощью всех этих обеспокоенных фраз и жестов. Даже сейчас. Как с его потерянными очками. Очками, кажущимися слишком… идеальными? Или же просто цельными? Не такими, какими Панталоне ожидал их увидеть: исцарапанными, сломанными, утратившими всё своё скромное обаяние… Будто бы снег был достаточно глубок, чтобы защитить их от любых повреждений… Будто бы рука обнаружившего их человека была достаточно мягка, чтобы не уничтожить деликатное изделие… Так аккуратно обращаться со столь хрупкой вещью, да ещё и вернуть её законному хозяину, хотя он об этом не просил… Это подозрительно. Зачем же этот незнакомец так старается и дискредитирует себя одновременно? Сколько бы раз принц ни задавал себе этот вопрос, смысл происходящего ускользал от него, проходил сквозь пальцы, словно тоненький бледный дымок из курительной трубки… Этот мужчина… Его «доброта» всё больше и больше походила лишь на жалкую наживку. Однако именно «жалкую». Всё-таки даже несмышлёный ребёнок заподозрит неладное в его словах… Ему стоит вести себя аккуратнее. Всё ещё облачённая в тканевую перчатку рука медленно тянется за «подарком», спокойно лежащем на чужой ладони. Это напоминало ловушку — ярко-жёлтый сыр в заведённой мышеловке… Будто бы, как только пальцы принца коснутся руки незнакомца, они исчезнут во тьме… Будто он сам исчезнет вместе с ними. Однако без очков Панталоне будет в ещё более уязвимом положении, чем сейчас, когда его тело еле двигается. Даже этот холод и дрожь, разбивающие его еле тёплую плоть, обусловлены в основном невозможностью хорошенько рассмотреть происходящее вокруг… Отказываться от необходимых ему, словно воздух, очков будет неразумно, опасно и, ко всему прочему, подозрительно. Улыбка всего на секунду вздрагивает, когда пальцы сжимают холодную оправу. Панталоне действует осторожно, дабы его спаситель не успел оправдать то тревожное чувство, что засело в его голове — быстро забирает предложенную ему вещь с чужой ладони, лишь мимолётно касается кожи незнакомца… Холодно. — Благодарю вас, — произнёс мужчина, аккуратно надев свои вновь обретённые очки, всё такие же роскошные, украшенные серебряной цепочкой с крошечными фиолетовыми аметистами, — и за совет, и за очки, и за сохранённую жизнь. Я у вас в долгу, господин? Ах, как я могу к вам обращаться? — Есть ли разница? Вы можете величать меня просто — Доктор, — на губах незнакомца играла едва заметная, почти лениво-насмешливая улыбка. Слова прозвучали мягко, даже учтиво, но в их интонации таилось что-то странное, трудноуловимое. И хотя внешне всё оставалось спокойным, сама атмосфера вокруг будто незримо переменилась, а дружелюбие, которое ещё несколько минут назад казалось вполне искренним, теперь ощущалось лишь неубедительной маской. — «Доктор», значит… — повторил Панталоне за своим «спасителем» медленно, смакуя каждую букву в столь привычном и знакомом ему слове. Этот человек с ним игрался. Не просто разговаривал, не просто помогал — именно игрался, словно кошка, лениво перекатывающая между лап добычу, которая ещё не понимает, что уже поймана. Панталоне чувствовал это почти физически, каким-то внутренним чутьём, которому привык доверять. За годы жизни он научился слушать себя: сигналы тревоги, едва заметные перемены в голосах людей и в их взглядах. И сейчас это чувство не ошибалось. Всё происходящее казалось ему странным, нелепым, почти неправдоподобным. Словно цепочка событий, в которой каждое звено неестественно подогнано к следующему: блуждание по лесу, падение, дикий холод, затем темнота — и обморок. А после — этот человек. Этот загадочный Доктор, возникший, словно из самой чащи, который спас его. Всё это напоминало дурной сон, но это был не он. Панталоне ощущал мурашки на спине, слышал тихое потрескивание огня, чувствовал запах влажной древесины и лекарственных трав. Реальность была слишком ощутимой, чтобы списать происходящее на бред воспалённого сознания. Однако мысли, одна тревожнее другой, всё равно подкрадывались к нему. Что, если, пока он был без сознания, этот человек сделал что-то ещё? Что-то, о чём он сам теперь не может знать? Может быть, осматривал его слишком внимательно. Может быть, искал что-то. Может быть, трогал. От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок. Принц совершенно ничего не знал об этом человеке. Ни имени — кроме этого странного «Доктор», — ни происхождения, ни намерений. Он не знал, откуда тот появился и почему вообще оказался рядом в тот момент. Хуже всего было то, что чем дольше Панталоне всматривался в незнакомца, тем яснее ощущал: тот знает о нём гораздо больше, чем должен был бы. Слишком уверенный взгляд, слишком спокойный тон, слишком естественно он держался рядом с человеком, которого, по всем законам здравого смысла, должен был бы видеть впервые. Ситуация больше не казалась удачей. Теперь это походило на хорошо спланированное… Что? Убийство? Похищение? Однако он сам явился в этот лес, сам позорно упал и сам почти замёрз насмерть, без чьей-либо просьбы или помощи… Тогда, этот «Доктор» следил за ним от самого замка?.. Нет, он не мог… С такой примечательной внешностью Панталоне бы сразу его заметил. Конечно, мужчина мог не надевать эту свою эксцентричную маску, но тогда рождались другие вопросы… Зачем шпиону из столицы дом в глухом лесу? Зачем убийце спасать свою жертву от верной смерти? Зачем похитителю давать удачно пойманному принцу свободу передвижения?.. Не сходится. Ничего не сходится, абсолютно. Ни изначальная версия про лесничьего, ни три версии, связанные со столицей… Он никак не может объяснить, что это за человек и откуда он о нём знает. Какие бы объяснения ни приходили в голову пойманного принца, все они разбивались о реальность и здравый смысл. Наследник снова совсем невеличественно скрипнул зубами. В этот раз не от злости или раздражения — лишь от элементарного разочарования и еле ощутимой досады. Теперь Панталоне точно уверен: его не спасли, а поймали. Однако, в таком случае в голове вновь встаёт болезненный вопрос… Кто этот неизвестный мужчина? Панталоне не хотел бы озвучивать этот вопрос вслух — интуиция подсказывала, что от этого знания будет только хуже… Что стоит его слабому хриплому голосу пронзить воцарившуюся тишину, и он навеки затихнет… И всё-таки его бледные губы двигаются сами по себе, несмотря на бешено колотящееся сердце, словно кто-то делает это за него. — Не одиноко ли «обычному Доктору» в таком глухом лесу без постоянных пациентов? — совсем тихо спрашивает наследный принц, с большим усилием приподнявшись на локтях, — Или, возможно, у вас есть и другое звание, господин Доктор?.. Как бы Панталоне ни сопротивлялся, единственным здравым ответом была та самая теория, которую он активно старался забыть… В голове никак не укладывались те слова, которые наследник собирается произнести без привычной широкой улыбки. Не укладывалось, как он с осторожностью широко открывает лиловые глаза, чтобы как можно лучше рассмотреть образ незнакомца… Чтобы заметить какие-либо резкие движения и попытаться дать отпор при худшем развитии событий. — Например… Господин «Ведьма безмолвного леса»?