Осколки бабочки в дождливом переулке

Когда звук мотора старой «Мазды» окончательно растворился в шуме дождя, Кенджи еще несколько минут стоял на тротуаре, сжимая и разжимая кулаки. Вода стекала по его лицу, забиралась за воротник дорогой рубашки, но он не чувствовал холода. Внутри него полыхало то самое белое, ослепляющее пламя, которое он привык называть «справедливым гневом». ​— Сука… — выдохнул он, сплевывая на мокрый асфальт. — Ты серьезно думаешь, что сможешь спрятаться? ​Он вернулся в подъезд, поднялся в квартиру и с размаху захлопнул дверь так, что посыпалась штукатурка. В прихожей всё еще стоял запах её духов — легкий, цветочный, теперь кажущийся ему ядовитым. Этот аромат был частью его проекта «Идеальная семья», тщательно отобранным им самим в дьюти-фри Парижа. Теперь же он пах предательством. ​Кенджи прошел на кухню, открыл холодильник и достал начатую бутылку виски. Ему не нужно было наливать в стакан. Он сделал несколько жадных глотков прямо из горла, чувствуя, как алкоголь обжигает пищевод, чуть притупляя пульсацию в висках. ​Он не считал себя монстром. В его собственной голове он был благодетелем. Он вытащил Шинобу из её вечной депрессии по сестре, дал ей фамилию, статус, дом, о котором другие только мечтают. Он видел в ней надломленное дерево, которое он заботливо выпрямил стальными распорками своего контроля. Он считал, что за это он имеет право на её абсолютную покорность. Её «стальной» характер, который когда-то его пленил, теперь казался ему личным оскорблением. Каждый её холодный взгляд, каждое «нет» вызывали в нем желание сломать её окончательно, чтобы она, наконец, стала мягкой и послушной, как пластилин. ​— Я тебя слепил, я тебя и раздавлю, — пробормотал он, глядя на свое отражение в темном окне. — Ты была никем, пока я не вписал тебя в свой ландшафт. ​Он зашел в детскую. Игрушки Акио были разбросаны по ковру. Кенджи пнул пластмассового робота, и тот с треском отлетел в стену, потеряв конечность. ​— Мой сын. Моя кровь, — его голос дрожал от ярости. — Она украла мою собственность. ​Для Кенджи Акио не был личностью. Мальчик был продолжением его эго, живым доказательством его маскулинности, важным элементом его социального фасада. То, что Шинобу забрала ребенка, ударило по нему сильнее, чем сам факт её ухода. Это был публичный позор. Если об этом узнают его коллеги или отец, он станет посмешищем. «Архитектор, чье главное здание рухнуло из-за одной непослушной балки» — вот как это будет выглядеть в глазах совета директоров. ​Он достал телефон. На часах было начало четвертого утра, но ему было плевать. Он набрал номер Хакуджи — своего адвоката и «решалы» по совместительству. Человека, который привык зачищать строительные площадки от юридического мусора. ​— Спишь? — грубо бросил Кенджи в трубку, когда на том конце ответили заспанным голосом. — Просыпайся. Шинобу сбежала. Забрала пацана и свалила. ​— Кенджи, сейчас ночь... — начал Хакуджи, но Кенджи перебил его рыком. ​— Мне плевать, сколько сейчас времени! Поднимай своих людей. Проверь её счета, камеры на выезде из района. Она на своей старой развалюхе, далеко не уедет. И подготовь заявление в полицию о похищении ребенка. Я выставлю её сумасшедшей. Скажем, что у неё начался психоз на почве смерти сестры. Напиши, что она опасна для себя и окружающих. Найди врача, который подпишет заключение задним числом. ​— Понял, — голос адвоката стал деловым, профессиональный цинизм вытеснил сон. — Но если она пойдет в больницу снимать побои... ​Кенджи посмотрел на свои костяшки пальцев. Они слегка ныли, напоминая о последнем аргументе в их споре. ​— Пусть идет. У нас везде свои люди. Любая справка потеряется или будет признана фальшивкой. Я хочу, чтобы к утру она знала: бежать некуда. Земля должна гореть у неё под ногами. Заблокируй её карты. Все до единой. Пусть попробует купить пачку смеси для мелкого или бензин, когда терминал выдаст «отказ». ​Он сбросил вызов и швырнул телефон на диван. В его глазах не было раскаяния или тоски по жене. Только азарт охотника, чей зверь посмел выскочить из капкана. Он привык, что здания строятся по его чертежам, подчиняясь законам гравитации и сопромата. Шинобу тоже должна была соответствовать его проекту, быть декоративной лепниной на его триумфальной арке. ​Он прошел в спальню, где на подушке всё еще лежала её пижама. Он схватил ткань, вдохнул остатки её запаха, скомкал её и с силой швырнул в угол. ​— Ты вернешься на коленях, бабочка, — прошептал он, наливая себе еще виски. — И на этот раз я не буду извиняться на следующее утро. Никаких цветов, никаких бриллиантов для «замаливания грехов». На этот раз я вырву тебе крылья окончательно. Ты будешь ползать, Шинобу. Ползать и благодарить меня за каждый глоток воздуха. ​В пустой квартире его смех прозвучал сухо и жутко. Кенджи Сато не умел проигрывать. В его мире выигрыш означал тотальный контроль над территорией, и он собирался превратить жизнь Шинобу в пепел, прежде чем позволит ей быть свободной. Он уже видел в уме следующую стадию своего плана: информационная блокада, лишение средств к существованию и, наконец, тихий шепот на ушко в зале суда, который заставит её содрогнуться.