новая мессия

— Я никогда не поговорю с Костей, пока этот не уймется… — полураздраженно выдыхает Таня, с которой Руслан сидел за одной партой последние года два, наверное. Енисейский заведомо знает, о ком идет речь, но все равно кидает беглый взгляд в сторону Уралова и Татищева. Ясно. — Тогда забудь об этом, — все, что Руслан может сказать. Пока они перекидываются скупыми бессмысленными фразами от скуки на двадцатиминутной перемене, Юра болтает не затыкаясь. В основном обо всем, что связано с Челябинском. Пересказывает события последнего матча хоккейного клуба «Трактор», рассказывает о пивном магазине в районе его дома, в котором он брал самое вкусное мороженое в его жизни, о Кировке, о гаражах, о Металлургическом районе, куда ездил гулять ради родных промышленных пейзажей. Юра благодарен Косте за то, что дает ему возможность завуалированно высказываться о тоске по родному городу, потому что никто другой в Красноярске слушать о Челябинске особенно не хотел. Татищев только закончил говорить об успешной карьере отца на ЧМК, когда, делая глубокий вдох, пересекся взглядом с безразличным ко всему Енисейским. Руслан тут же перевел глаза на Таню Турскую, которая рассказывала о чем-то, жестикулируя в пустоту. Юра поджал губы и нахмурился. Его бесило чужое умение делать вид, будто ничего не было, и выходить сухим из воды в любой сомнительной ситуации. Енисейский — придурок и, как казалось Татищеву, пидорас. У него не было прямых доказательств, но об этом всегда кричали косвенные улики. Слишком аккуратное смазливое лицо, крашенные волосы (у единственного в классе), и единственный человек, с которым он регулярно общается — девушка. Юра уверен, что эти бледные женоподобные руки никогда в жизни не видели ни удочки для рыбалки, ни наждачки в дедовском гараже, ни ссадин от неудачного падения на асфальт. Вот и вся его железобетонная аргументация. — Чего замолчал? Это был Костя. Юра выдохнул, переводя взгляд на друга. — Как можно наверняка доказать то, что человек — пидор? На лице Уралова застыло напряженное нечитаемое выражение. Юра скучающе обвел взглядом класс, так буднично, будто не сказал ничего из ряда вон выходящего. Совершенно не догадываясь, что случайно резанул по больному. — Лан, забей, — Татищев снова смотрит на друга и ухмыляется, не обращая внимания на смятение на чужом лице. Сейчас будет последний урок и — свобода. Юра мысленно мечтает о том, как добежит до ларька, где поштучно продают сигареты, а потом ступит на землю обетованную в лице любимого музыкального магазина в подвальном помещении. Для истинных ценителей, для людей знающих, не для проходимцев. Юре недавно резко захотелось найти CD-диск с одним из старых альбомов Limp Bizkit, а сегодня была хорошая погода и не было никаких важных дел. На лице застыла мечтательная улыбка. Он слышал, как кто-то цокнул, и стало еще веселей. Потому что знал кто.

***

Докуривая на ходу сигарету, все-таки выуженную в ларьке, Юра приближался к знакомой лестнице, ведущей в подвал. Внутри тоже постоянно воняло сигаретным дымом, но Татищев все-таки не хотел показываться в помещении со своим одноразовым аксессуаром. Он сделал последнюю затяжку и избавился от окурка, небрежно притоптав его носком кед. Дверь была приоткрыта и, спускаясь вниз, он краем уха услышал чье-то бренчание. Наверное, это был Олег — один из местных продавцов, с которым Юра успел завести какие-никакие братские отношения, несмотря на разницу в возрасте. Но Олег стоял неподалеку от двери, высматривая несостыковки на стеллажах. Юра помнит, как его всегда бесили небрежные покупатели, путающие каталог. — Привет, Юрец, — Олег здоровается первым, реагируя на звон колокольчиков, так неподходящих антуражу этого места. Протягивает руку. — Привет-привет, — он жмет руку в ответ, параллельно здороваясь. — Я за диском, как всегда. — Что на этот раз? — мужчина отвлекается от своего унылого занятия и ухмыляется, когда замечает на юношеском лице широкую улыбку. Юра засовывает руки в карманы своей черной адидасовской олимпийки и беспечно пожимает плечами. — Лимп бизкит, альбом девяносто девятого. У меня его, оказывается, нет. — Как всегда ню-метал… Significant Other, значит? Не устал еще? — Олег моментально находит на стеллаже нужный сектор, ориентируясь в пространстве магазина, как рыба в воде. Юра машинально качает головой, поражаясь самоотдаче этого человека. Музыка буквально дело всей его жизни. — Не-а, — заторможенно произносит Татищев, наблюдая за чужими действиями. — На, держи. Олег протягивает ему блестящий пластиковый квадрат. Юра вертит диск в руках, осматривая сине-оранжевую обложку. Вот это называется стиль. Что-то только, кажется, не так. Олег следует к кассе, а Татищев закусывает внутреннюю сторону щеки, и только сейчас соображает, что с его заходом в магазин бренчание стихло. Интригует. Он следует за продавцом, кладет диск на стойку, готовясь вынимать из рюкзака кошелек и отсчитывать наличные, но все же поворачивает голову, бросая заинтересованный взгляд в сторону стены с разнообразными гитарами. — О, — машинально срывается с губ. Брови вздымаются в удивлении. На него с неприкрытой враждебностью смотрит Енисейский, который, судя по всему, с самого начала понял, что в магазин зашел именно Татищев. Юра пораженно ухмыляется, осматривая белую Ibanez, на грифе которой застыли в нетерпении чужие руки. А вот это уже интересно. — Чего не играешь? — желание подначить одноклассника оказывается сильнее желания поскорее приобрести искомый диск. Олег немного удивляется, но не встревает, чувствуя, какое убийственное напряжение излучает их красноволосый постоянник. — Тебя ебет? — Да не знал просто, что у тебя такие интересы есть. — Я тоже не думал, что тебя что-то кроме пива и сижек в жизни интересует, — острит Руслан, и Юра на это недовольно хмурится. Да, он не самый обаятельный и уникальный парень, но сводить к нулю и единичке (пиву и сигаретам) всю его личность — это уже неприятно. Хочется съязвить в ответ, но взгляд у Татищева совершенно случайно скользит к диску с зеленой обложкой, расположившемуся у Енисейского на левой коленке. Это Results May Vary. Один из альбомов Limp Bizkit. Юра не может ошибаться, потому что сам заслушал этот диск до дыр. Злость мгновенно отступает на второй план. Он вновь смотрит Енисейскому в глаза, зная, что тот понял, почему Юра ничего не говорит в ответ. Сам ведь слышал все буквально пару минут назад. — Хороший выбор, — Татищев ухмыляется, наблюдая за смятением на чужом лице, и все-таки принимается отсчитывать наличные. Руслан в это время принимается убирать гитару на место, теряя запал для игры совсем. Ему бы тоже рассчитаться да пойти наконец домой. — Уверен, что не хочешь остаться поиграть подольше? — спрашивает Олег, кидая на Енисейского неоднозначный взгляд. Юра, прижимая купюры к стойке, навостряет уши. Знает, что не услышит ничего информативного, но будоражащий интерес оживляет его и не дает покоя. В конце концов он снова переводит взгляд на Руслана, словно оценивая его. Енисейский же не смотрит в его сторону принципиально, хотя стоят они всего в метре друг от друга. — Настрой пропал, — на выдохе произносит Руслан, тоже отправляя деньги на прилавок одним небрежным движением. — Делом займусь. Юру прям ведет. Он оглядывается через плечо, не в силах побороть любопытство, когда колокольчики оставляют музыкальный шлейф за Енисейским, захлопнувшим дверь. — Что за херня между вами двумя? Голос Олега возвращает в реальность. Юра поворачивается обратно, сгребает диск в свои лапы, закидывает его в рюкзак. Звук закрывающейся молнии, кажется, открывает новую главу в его жизни. Он по привычке пожимает плечами. Олег, может, и хотел бы узнать немного больше… Но обезоруживающая широкая ухмылка Татищева не оставляет ему никакой возможности. Он махнул рукой на все, а Юра поспешил на выход. Если ему становится интересно — это верная смерть. — Енисейский! — Юра, все-таки догнав одноклассника, хватает его за плечо и пристраивается рядом. Ему кажется, что это самое плечо дрожит от плохо сдерживаемого гнева. Это забавно. — Отвяжись. — Давно ты играешь? — Юра не из тех, кого можно так просто скинуть, как ненужный балласт. Поэтому он продолжает напирать. — Какая нахуй тебе разница. — Что значит какая? Я думал, ты педик конченный, а оказалось, что свой. Не думал что в классе есть человек с похожим музыкальным вкусом. — О, и давно ты интересуешься педиками, Татищев? — язвит Руслан, пропуская мимо ушей все остальное, и слова раскаленной лавой выливаются из его рта. Юра кривится, сконфуженно молчит, и Енисейский не сдерживает победную ухмылку, украшающую (или уродующую) лицо. — Я вот как считал тебя долбаебом, так и считаю. Поэтому отъебись, ради Бога. — Ну, это уже перебор, — Юра говорит это нехарактерно для себя спокойно, кидая на Руслана осуждающий взгляд. Енисейский цокает. — Перебор — то, что ты за мной увязался, несмотря на то, что для меня ты никто и звать тебя никак. — Почему ты так яро противишься попытке наладить отношения? Обычно нормальным людям хватает обнаружившегося общего интереса, чтобы это сделать. — Вот и будь нормальным, — Руслан останавливается, заглядывая в чужое обомлевшее лицо. Суживает глаза, глядя как-то опасно. Выдерживает драматическую паузу. — С кем-нибудь другим. Я здесь не при чем. И уходит. Юра остается стоять на месте, смотря ему вслед. Ладно. Этот бой он с треском проиграл. Татищев чувствует, что он — крестоносец Ливонского ордена, а Енисейский — благородный Александр Невский. И только что между ними состоялась сеча, положившая начало какой-то новой истории. Из благородного в Руслане только аристократическая внешность. Но Юре все равно интересно. Интересно, почему до этого он ничего не знал об увлечениях одноклассника, на которого всегда косился с молчаливым осуждением, непониманием. Из-за чего? Из-за выдуманной педиковатости, из-за острого языка? Юра и сам теперь не понимает. Единственное, что он знает наверняка — педики не ходят в локальные музыкальные магазины за диском Limp Bizkit и игрой на электрогитаре. В противном случае он бы и сам попадал под определение педика. Нет, Юра не педик. Но сейчас его что-то куда-то тянет.

***

rooftops — на споте

Сегодня воскресенье. Юре надо съездить за какими-то деталями для мопеда, который не первый год пылится в гараже и который отец зачем-то собрался починить. Татищеву, в общем-то, все равно. Дело не совсем срочное, поэтому вместо общественного транспорта он выбирает полупустые улицы, весеннее рассветное солнце, блестящую в воздухе дорожную пыль и умиротворяющее одиночество. Он не будет проверять, но по ощущениям на часах где-то 6:42. Магазин, очевидно, еще не открыт, но и идти ему не близко. Даже далеко — из Кировского района, где он жил и учился, до Центрального. Почему-то очень сейчас хотелось посмотреть на утренний Енисей и перейти на своих двоих через Коммунальный мост. Юра делал это редко — когда хотел побыть один и подумать. Наверное, сегодня был один из таких уникальных дней. У Юры не было заранее заготовленного маршрута. Каждая далекая прогулка была для него своеобразным вызовом — справиться с достижением конечного пункта самостоятельно, подмять пространство города под себя и подчинить его. Поэтому он, не имея цели добраться до магазина как можно скорее, расслабленно петлял переулками и дворами, двигаясь точно в сторону реки. Жаль, конечно, что ни одно из мест в этом городе не сравнится с родным Челябинском, набережной реки Миасс и улицей 3-го Интернационала, на которой он жил до переезда. Переехать пришлось около двух лет назад, когда Юра переходил в девятый класс, потому что на местном производстве освободилось крайне выгодное место — можно сказать, место под солнцем, которое Татищев-старший незамедлительно поспешил занять. Юра был рад. За отца, конечно. За себя он тихо страдал, попивая в (не)гордом одиночестве блейзер, пока сидел на какой-то хилой качельке одного из районных дворов. Кажется, вот и она. Татищев усмехается своим мыслям, но долго взгляд на качели не задерживает. С одной стороны удивительно, что она до сих пор жива, с другой — как будто даже и не очень. Не очень удивительно или не очень жива. Это не важно. Так или иначе, Юра выходит к Красноярскому Рабочему. Где-то справа находится цирк — Татищеву даже оборачиваться не нужно для подтверждения, потому что местность за это время стала ему хорошо знакома. Он переходит через дорогу, бредет куда-то, смотря себе под ноги, пиная случайно замеченный на дороге камушек… Откуда-то спереди доносятся довольно громкие для беспечного утра звуки. Юра не сразу определяет их происхождение, пока не замечает расположившийся недалеко скейт-парк. Татищев никогда особо не интересовался наличием подобных мест в городе, поэтому в целом место не представляло для него какого-то особого интереса, но вот люди (или человек?), встающие спозаранку ради того, чтобы покататься в одиночестве — вполне. Проходя мимо, Юра мельком кинул взгляд в сторону бетонных рамп, и его лицо оказалось искажено каким-то болезненным выражением. Словно в плечо случайно попали из пистолета, и остаться невозмутимым попросту не получилось. Конечно же. Ну конечно же, по всем канонам, он увидел эту ебучую красную башку и чем-то озабоченное знакомое лицо. Татищев подумал, что окликнуть Енисейского, чтобы он от шока и неожиданности  упал и разбил себе локти, было бы коварной местью за вчерашний побег. Но все-таки слишком подлой. Он не стал останавливаться. Если Руслану так жизненно необходимо сохранять вокруг себя токсичный ореол и никого не подпускать к себе — пожалуйста. Юра идет, и у него есть определенная цель. До одноклассника ему нет никакого дела. Но… Татищев все же тормозит и оборачивается на звук, когда Енисейский, очевидно, падает. Не так, чтобы это было что-то серьезное, но так, чтобы Юра машинально ухмыльнулся и выдал свое присутствие: — Помочь? — это очевидная насмешка. Енисейский, отряхивая локти, поднимает голову, и моментально кривится в отвращении. Юру это лишь дразнит. — Да, конечно, — бормочет Руслан, отводя взгляд в сторону. Татищев даже удивляется этой реакции, на мгновение теряя дар речи. — Помоги мне избавиться от твоего надоедливого присутствия, пожалуйста? Нет, теперь все на своих местах. Юра беззлобно улыбается, даже не обижаясь на этот выпад. Композиционно он сейчас выше, потому что Руслан — в углублении, среди этих бетонных дюн для городских райдеров. И если развивать эту пустынную метафору, то Руслан, пожалуй, барханный кот, хотя, по мнению Татищева, не имеет ничего общего с этими душевными зверьми. — Боюсь, что такого рода помощь обойдется тебе в копеечку. — О, как жалко. Я ведь совершенно точно не смогу игнорировать тебя, пока ты не съебешься от скуки. — Не сможешь, — Юра улыбается еще шире, а Енисейский стоит со скейтом под боком и смотрит на него убийственным взглядом. Между ними выдерживается небольшая драматическая пауза. Татищев с нетерпением ждет. Ему интересно. — Что тебе надо от меня? — наконец, спрашивает Руслан совершенно серьезно. Юра думает над ответом, закусывая внутреннюю сторону щеки. Складывает руки на груди, осматривая Енисейского с ног до головы. Ему нравится то, как раздражение наполняет чужое лицо от его невозмутимого самодовольного вида. Татищев подмечает всякие детали, мысленно считая до десяти. Челка у Енисейского растрепана после катания. Раз. Корни волос едва заметно отросли, обнажив натуральный русый цвет. Два. Широкие джинсы подвернуты снизу для удобства. Три. Глаза зеленые, и на свету расцветают, как древесные почки. Четыре. Дека у скейта красного цвета, а рисунок с такой позиции разобрать не выходит. Пять. Все-таки он не может так долго тянуть. — Да ничего, — усмехается и пожимает плечами, понимая, что чужая злость от этих слов пробивает эфемерный потолок. — Татищев, ты издеваешься? — Руслан спрашивает убийственно холодным тоном, на ходу запрыгивая на скейт и набирая скорость. От греха подальше Юра отходит от края рампы. Не зря, потому что через несколько мгновений Енисейский оказывается на месте, где он только что стоял, и спрыгивает на землю, удерживая доску за тейл носком кед. — Трюк покажешь? — Юра поднимает руки в обезоруживающем жесте, а Руслан лишь цокает, закатывая глаза. — Ради тебя я даже олли не стану делать. — Но ты ведь поднялся сюда зачем-то? Руслан обворожительно улыбнулся, но в этом чувствовалась очевидная фальшь. — Явно не за тем, чтобы вести с тобой светскую беседу. — Но идея ведь неплохая? — Не согласен. Юра тяжело вздыхает. Руслан выстраивает траекторию движения и отталкивается ногой от земли, двигаясь в направлении приостановленного юриного пути. Татищев не стоит на месте и пристраивается рядом, поскольку движется Енисейский не сильно быстрее обычного человека. Юра понимает, что ему банально позволяют это сделать, и он хватается за эту возможность, как за спасительный канат. — Что ты делаешь здесь в такую рань? Насколько я знаю, дом у тебя ближе к школе, — наконец, тихо спрашивает Руслан, ненадолго избавляясь от своей стервозной модели поведения. — Гуляю, разве не видно? Енисейский поворачивает голову, стреляя в него суровым взглядом. Юре реально смешно играть на его нервах. Он просто не видит смысла так сразу говорить правду. — Ясно. Просто ясно. И все. Без какой бы то ни было эмоциональной окраски. Юре даже обидно, что его старания обратились в пепел, который цинично стряхнули на пол с хорошей сигареты. Тем не менее, сдаваться он не планирует: — А ты типа этот… Гуф? — спрашивает Юра совершенно серьезно, замечая, что ведущей ногой у Руслана выступает правая, и подключая свои мизерные знания о скейтбординге. На него косятся с каким-то молчаливым подозрением. — Нет, блять, Витя АК-47, — цокает Енисейский, но, понимая, что на этот раз Юра над ним не прикалывается, поясняет: — Это называется гуфи, Татищев. — А-а… Сорян, — почему-то Юре впервые за долгое время становится стыдно за сказанную глупость. На этом слова у Татищева, в принципе, заканчиваются. Юра не понимает, почему так происходит: видимо, они способны только препираться с живым интересом и подвешенным языком. А так, по-человечески если… Не клеится как-то. Он не знает о чем спрашивать. Молчание длится добрых две минуты, пока Енисейский не спасает положение, великодушно вытаскивая Татищева из мыслей. — Я послушал тот альбом. Было охуенно. — Да? — Юра мгновенно оживляется. Все-таки говорить о любимой музыке как никогда приятно. С Костей это не клеилось — он слушал в основном что-то русское и не совсем то, что сам Юра понимает… Поэтому, наверное, разговорить Руслана с момента вчерашней встречи в магазине стало идеей фикс. — Я их обожаю. — Я мало слушал до этого. Но да, действительно достойно. — Если хочешь, могу одолжить диски с другими альбомами, — Юра улыбается, но Енисейский косится так, словно ему пытаются подсунуть дохлую крысу. Это даже немного обидно. — Реально? — А что тебя так удивляет? — Ну не знаю, Татищев, — Руслан спрыгивает с доски и подхватывает ее под локоть, находясь теперь на равных с собеседником. Смотрит куда-то вдаль, в сторону Енисея, думая о чем-то своем и параллельно формулируя мысль. — У меня почему-то такое чувство, будто от тебя ничего хорошего ждать не стоит. — Вот уж спасибо, — Юра закатывает глаза. — Ладно, не бери в голову. Ловлю на слове, могу тоже что-нибудь одолжить, раз уж на то пошло. — О, — глаза у Татищева загораются, словно в голове происходит мысленный щелчок, какая-то миниатюрная эврика. Он кое-что вспомнил. — Тогда, раз тема зашла о музыке, то что ты собирался сыграть вчера? — Ну, — Енисейский отводит взгляд, размышляя, стоит ли ступать на эту территорию. Музыка — его душа, занятие всей жизни, и, кажется, говоря о ней, он идет ва-банк… Что ж. Пусть так. — К тому моменту, как ты зашел, я только перестроил гитару с Drop D на Drop C#. — Уже интригует… — Юра не сильно разбирался во всей этой теме, но примерно понял что к чему. По крайней мере, строй не самый распространенный. — …Я хотел сыграть Deftones. Be Quiet and Drive, — признается Руслан на выдохе. Так, словно говорил о любви или еще о чем-то, что делает его уязвимым и лишает какой-либо моральной защиты. Юра вскидывает брови. — Интересно, но я даже как будто не удивлен, что ты слушаешь это нытье для девочек. — Да иди ты нахуй, — Руслан пытается звучать безразлично, но, кажется, его и правда это задевает.

***

Сегодня вторник. Юра идет в сторону актового зала, потому что ему нужно пересечься с классным руководителем, чтобы отдать заявлние о том, что на следующей неделе пару дней он будет отсутствовать «по семейным обстоятельствам». Путь как раз лежит через этот коридор. Если честно, Татищеву хочется просто разделаться с этим поскорее и свалить откисать в компьютерном клубе с Ильей, но, слыша знакомую мелодию из-за широких дверей, останавливается. Be Quiet and Drive. Юра никогда в жизни не признается, но он и сам, подобно Руслану, слушал Deftones в особо острые фазы пиздостраданий, особенно в моменты невыносимой тоски по Челябинску. Он тормозит и осторожно заглядывает в щель. В глубине души он прекрасно знал, кого увидит. Да, конечно, это Руслан Енисейский. Выдавать свое присутствие и препираться сейчас совершенно не хочется. Хочется просто послушать, на что его одноклассник все это время был способен. Когда дело доходит до припева, Енисейский еще и тихонько начинает петь: так осторожно и едва слышно, словно знает, что его подслушивают, и у стен есть уши. Юре становится неловко. Руслан правда классно играет, и голос у него чистый, крайне подходящий для этой песни. Хочется искренне сказать что-то типа «молодец, хорошо выходит!», но Юре это несвойственно, да и не поверит Енисейский в его искренность. В конце коридора открывается дверь одного из кабинетов, и оттуда, словно рыбка из аквариума, выныривает Сергей Михайлович — их классный руководитель. — О, Татищев, а я тебя уже заждался! — объявляет Сергей Михайлович на весь коридор, и музыка закономерно стихает. Юра ускоряет шаг, сжимая в руках несчастное заявление. Ну блять, только этого не хватало. Ладно. Оправдается как-нибудь потом.