новая мессия

— Че, блять? — Руслан подрывается с дивана, стараясь преодолеть расстояние, чужими словами растянувшееся, как пожеванная жвачка. — Юр, ты угараешь? Внутренности закипали от того, как его присутствие старательно игнорировали. Это чувствовалось во всех дерганых движениях, чувствовалось в напряженной спине. Лицом к нему поворачиваться не хотели. Енисейского это злило невероятно: в чем сложность сказать все в глаза? Такое поведение раздражает еще сильнее, чем заевшая в голове пластинка с записью чужих слов, скрипящая, скрежещущая и режущая мозг. — Крас, — Юра останавливается, но лицом так и не поворачивается. Руслана передергивает от этого обращения, и ногти впиваются в кожу ладоней, как в подтаявший теплый марципан. — Давай не будем разводить из всего этого цирк. Я сказал: я устал. Прими это как факт и не еби мозг своими истериками. Это резануло еще глубже. Чем дальше они заходили, тем сильнее хмурился Руслан, тем темнее становилась опасная тайга в его глазах. Юра этого не видел. Руслан продолжал злиться. Истерики. Вот как, ну отлично. Такое у него все это время было мнение. Как хорошо, что Руслан еще не успел безоговорочно ему довериться. И не то чтобы планировал. Оказывается, интуиция уберегла его от душевного слома с легкой руки очередного ублюдка. Он грубо перебивает свои мысли и раздраженным выдохом ставит точку, чеканя мысленное "да плевать". — Ты можешь мне высказать, в чем твоя проблема, а не двери? Не стене? Че, кишка тонка? Рот от хуев слипся? — Руслан хотел бы продолжить катить снежный ком из ничего не стоящих оборонительных слов, но на полпути этот ком треснул. Он внезапно успокоился, и голос его стал смертельно холоден. — Ладно. — Руслан, — Юра наконец обернулся, уже держась пальцами за ручку двери, и наткнулся на незримую непробиваемую стену в чужих глазах. Глубокий выдох. — Я больше не могу в этом вариться. Мне отвратительно все, что происходит в медийке. И, не буду скрывать, мне отвратительно вариться в этом с тобой. Возможно, когда-нибудь тебе стоит пересмотреть свое отношение к окружающим людям. Руслан не показывает ровным счетом ничего. Он просто позволяет уйти, а три белые полосы с чужой одежды превращаются в тяжелые кнуты, и кажется, что бьют по щеке. Он чувствует характерное жжение. А Юре не стоит? Руслану настолько часто пытались внушить, что он виноват во всем в этой жизни, что в какой-то момент это едкое чувство просто-напросто испарилось. Он не чувствует, что хоть в чем-либо виноват. И ему смешно, что кто-то снова попытался скинуть на него ответственность. Снова ушел, даже дверью напоследок не хлопнув, и оставил внутри дотлевать распотрошенный голыми руками очаг ненависти. Только потом Руслан понимает, что жжение характерно не хлесткой пощечине, а одинокой злой слезе, и внутренности хочется выблевать то ли от смеха, то ли от отвращения к себе. Все их отношения — болезненный парадокс и нездоровое уродство судьбы. Юра был рядом с самого начала — как-то это случайно получилось. Руслан занимался музыкой еще со школы, и они, будучи одноклассниками, невольно сошлись на этом фоне, хотя всегда друг друга недолюбливали. Юра открыто говорил о том, какой Енисейский пидорас, но как будто невзначай оказывался на каждом школьном концерте, где фигурировали его импровизированные выступления, выделяющиеся на фоне остальных. Руслан бормотал себе под нос, что Юра неотесанный мудак, но каждый раз искал его в толпе, чтобы успокоить будоражащее чувство волнения перед выходом на сцену. Тогда он еще играл на электрогитаре. Мало кто это понимал. Юре нравился ню-метал из нулевых, а Руслану было похуй, что ему нравилось. Просто когда они случайно столкнулись в одном музыкальном магазине в поисках похожих по жанру CD-дисков, вражда плавно перетекла в вынужденное сотрудничество. Взаимовыгодный обмен. Потому что такое коллекционирование вызывало уважение. Хотя Руслан часто издевался над тем, что Юре больше бы подошли пыльные кассеты. Юра считал, что Руслану ближе винил, но это, к сожалению, было комплиментом. Проще говоря, когда Руслан стал пробовать себя в создании электронной музыки с интеграцией живого звучания, Юра не без интереса следил за тем, как Енисейский пожинает плоды первичного успеха в виде пары фанатов из нишевых пабликов ВКонтакте. А когда успех стал постепенно разрастаться, Руслан, можно сказать, сделал одолжение Татищеву, вылетевшему со второго курса и нуждавшемуся хоть в каком-то заработке. Не то чтобы все было так просто и романтично, но размышлять о состоянии полунищеты из прошлого Енисейскому сейчас не хотелось. Его вообще не прельщало размышлять об их с Татищевым жизненном пути, но собственный разум будто держал в кандалах. И это, сука, не было смешно. То, что Юра решил оборвать их длительную связь так резко и безапелляционно — это предательство. Вот что Руслан действительно думает по этому поводу. Он сгребает отросшую челку в кулак и, кажется, не против вырвать себе волосы с корнями. Как в репке. Тянем-потянем — вытянуть не можем. Он истерически усмехается и безвольно опускает руки, выдыхая. Главное — не поддаваться эмоциям. Эмоциям слабаков, по крайней мере. Грусти, например. Единственная эмоция, которая не поддавалась его расчетливому контролю — гнев. А гнев был очень силен. Руслан вышел на балкон съемных апартаментов, заодно прихватив помятую сигаретную пачку с журнального столика. Окинул взглядом ночной Красноярск. Огонек зажигалки, дополнивший импрессионистическую картину, состоящую из точек горящих окон и фонарей, сработал переключателем собственных мыслей. Родной город и вид на Енисей немного успокоили бушевавший в сознании шторм. Руслан мог позволить себе перебраться и в Санкт-Петербург, и в Москву, как и делали все «нормальные» музыканты. Но если шкала нормальности зависит от места проживания, то Руслан умывает руки. Никто этого не хотел. Юра ненавидел «столицы» как таковые. Руслану было в целом интересно попробовать пожить в Москве, но он понимал, что тоска по краю сожрет его быстрее, чем он вживую увидит пресловутый и вульгарный Москва-сити. Какая разница, откуда заниматься музыкой и ездить в туры. Главное, что у него есть стремление, связи и дом. Большего не надо.

***

Всю последующую неделю Руслан проводит слишком обыденно, за исключением того, что теперь не придерживается строго графика. Ему кажется, что Юра своим шедевральным уходом сделал благое дело и устроил ему почти что отпуск. Внутри же полная уверенность, что Татищев вернется, когда истлеет последняя в нынешней его пачке сигарета. Он просто не верит, что Юра мог свалить по-настоящему, долгосрочно. Насовсем. Это на него не похоже. Руслан быстро становится спокоен и даже не думает начинать поиски нового менеджера. Гораздо приятнее ждать в полной уверенности, что к тебе приползут сами. Может, не на коленях, конечно, но приползут. А еще он забывает о превратностях медийной жизни, когда вкидывает в свой странный телеграм-канал с семьюдесятью тысячами подписчиков не менее странный кружок со студии: я первая (edited) Я один заметил что мистера три полоски нет на фоне? НЕЕЕЕЕЕЕТ ТРИ ПОЛОСКИ 😭😭😭 Ооо че то мутится 🔥 КРАСава 😎 руслан где мистер три полоски?!🙄🙄 Последнее его выбесило особенно сильно. Он, блять, никогда не понимал, почему людям из комментариев кажется, что они с ним лучшие друзья и можно так фамильярничать. Не то чтобы к нему нужно было обращаться на "Вы" и по имени отчеству, но иногда такие высеры от маленьких девочек раздражали неизмеримо сильно. Особенно сейчас. На свою беду Руслан забыл о том, что среди его подписчиков образовалась определенная фанбаза Юры. Которого никто, впрочем, как Юру, да и в целом как конкретного человека не знал — просто он с завидной регулярностью маячил где-то на фоне кружков и видео. Без лица и прочего, потому что «Не, Крас, вся эта херь не для меня». А еще Юра все еще числится админом в его чате. Читает ли? Руслана с его непоколебимой уверенностью это беспокоить не должно. Но он все равно раздраженно отбрасывает телефон на стол, агрессивно выдыхая и пряча лицо в холодные руки. Затем так же раздраженно берет его обратно и стучит пальцами по клавиатуре.

эй, чмо

19:28

прекращай свои обидки

19:28

возвращайся, че там у нас дальше по плану

19:29

Пять минут он тупо пялится в экран, потому что не может продолжать работать в неопределенности. Остолоп все никак не заходит в сеть. И наконец. Typing... Руслан кусает аккуратный ноготь. Енисейский 19:36 Ты меня не понял 19:36 Руслана прошибло холодным потом. Когда в последний раз этот мудак называл его по фамилии? Я уже УШЕЛ, и я больше НЕ БУДУ на тебя пахать 19:37 В этот же момент он лишается своего главного модератора. Руслан видит, как он бесшумно выходит из чата, но спасибо хотя бы на том, что не блокирует его в личке. Две минуты требуются, чтобы прийти в себя.

татищев

19:39

Это двусторонняя игра. Юра первым открыл огонь.

я же тебя знаю

19:39

остынешь и вернешься как миленький

19:39

Убийственная информационная тишина. Забыл тогда сказать 19:41 Ты слишком много на себя берешь 19:41 Руслан презрительно хмыкает, прогоняя эти слова в своей голове. Раз за разом. Еще и еще. Руслан на себя ничего не берет — Руслану похуй. Так ему проще думать. На губах расцветает кривая ухмылка, с какой обычно давятся ненавистью ко всему сущему. Енисейский ждет финального штриха, ждет, что его заблокируют и удалят чат для двоих, но этого не происходит. Юра, видно, не настолько мудак, хотя Руслану от этого не сильно легче. Он закрывает чат, чтобы ни один комментарий не проскочил до поиска нового модератора. Формальная причина. Настоящая, глубинная, в том, что он не хочет видеть ни единого слова про таинственного «мистера три полоски». Потому что ему не смешно. Он, блять, чертовски зол. Руслану хочется уехать со студии прямо сейчас. Желательно, вызвав такси до ближайшего бара, хотя душа просит чего-то извращеннее и омерзительнее, после чего ненависть к своей алчной сущности вывернет все естество наизнанку. Ну, под этим «чем-то» он мысленно подразумевает стрипуху. Но в таком месте его одиночество перестанет быть гордым. Он будет чувствовать себя как последний лох. Да и все эти размышления — пустое. То, что не стоит и секунды внимания. Потому что взять и уйти он, конечно, может, но это будет означать только одно: Татищев, чего бы он там ни добивался, победил. Этого Руслан никак не может допустить. Иначе его надломленная гордость треснет и разорвется как острая гитарная струна. Юра не так много для него значит. Руслан повторяет это до тех пор, пока мысль не звучит автоматическим набатом у него в голове, в то время как они с давно знакомым звукарем записывают его вокальную партию для планирующегося сингла. Большинство его треков не подразумевало частого пения, но в этот раз того требовала концепция. — Странно, что ты так редко поешь. Ахуенно ведь получается, — невзначай кидает звукорежиссер, что-то параллельно подкручивая. Руслан опирается о дверной косяк, прокашливаясь в кулак, и ничего не отвечает. Отсутствующим взглядом следит за чужими руками. Отмечает, что это руки человека, хорошо знающего свое дело. Ненароком Руслан переводит взгляд на собственные пальцы. Можно ли окрестить их так же? На самом деле Енисейскому казалось, будто он давно потерял смысл всего того, что делает. В самом широком смысле. Музыка была его отдушиной с самого начала жизненного пути: в памяти до сих пор свежи причудливые мелодии с альбома Origin of Symmetry и надрывное пение Честера Беннингтона на метеоре, которые он впервые познал благодаря дисководу родительского автомобиля. Она была ему и заботливой матерью, и непослушной дочерью. И все же… — Мне кажется, я бы так звучал слишком по-пидорски. Руслан все-таки решает выдать запоздалый ответ, и от собственных слов его пробирает холодная дрожь.

***

Ну, выходило даже что-то приемлемое. Руслан думал об этом, лениво шагая по ночной улице Березина и оставляя за собой дымный след. Низкие деревянные дома в сизых клубах выглядели самым загадочным образом. Наверное, не всем туристам удалось бы поверить, что они не так далеко от центра города. Енисейский снимал квартиру в Центральном районе, и хотя от студии идти до дома было довольно долго, он не стал вызывать такси. То ли лень, то ли внезапное желание слиться с бесконечно вечным сыграли решающую роль. Руслан думал о том, что был бы не против сейчас по щелчку пальца переместиться на Столбы или в Дивногорск — смотреть на дикий Енисей. Вместо созерцания и созидания он выбирает саморазрушение — самую привычную стратегию. Утопает в своих мыслях и сигаретном дыме, не замечая пройденных расстояний. Как самое настоящее чмо цепляется взглядом за ущербную вывеску Красного&Белого и едва слышно цокает, поддаваясь дьяволу с левого плеча. Он мог позволить себе хотя бы ВинЛаб или еще какой-нибудь выебистый магазин с алкогольной продукцией, но душа требовала слияния с социальным дном. Это некая дань уважения прошлому. Руслану похуй. Он изящно хватается за три банки дешевого клубничного соджу. Две в левой руке — Бог-Отец и Бог-Сын. Третья в правой — Святой Дух. На кассе Руслан лениво разглядывает мигранта в клетчатой красно-черной рубашке. Цепляется взглядом за никому не нужный бейдж. Баходир обеспечил ему вечер физического гниения и морального разложения. Даже паспорт не попросил. И дело не столько в алкоголе. Выходя на улицу, Енисейский думает, что на Госуслугах нужно ввести самозапрет на пиздострадания по предателям. Запах как на автозаправке. Ему кажется, что набухиваться у себя дома — это удел слабых и страдающих от рационализма. Он вспоминает аромат сырого воздуха, старого бетона и дешевого пива с балкона дома где-то на окраине города. Сочетание, достойное отпечататься на фрагрантике под кричащим сборным названием «Юность». Вид на закат, маленьких людей и цитаты янг раши на шпаклевке. Сейчас это звучит слишком по-детски, но у Руслана в памяти автоматом всплывают старые треки бульвар депо. Когда он поднимается в лифте — вернее, стоит, как безвольная кукла, позволяя физике реболепствовать перед ним, — мысли топливом вытекают из ушей, как из дефективного бензобака. Енисейскому хочется поскорее выблевать их в белую бездну, проводника вонючей канализации. Он даже не добрался до квартиры. А как только тишину точным выстрелом поражает щелчок дверного замка, Руслан сползает вниз по стене и открывает первую бутылку, опрокидывая за раз примерно треть. В этом мало приятного, но и он ненавидит себя жалеть. Если выбирать низменный путь, то падать в грязь до конца и смешиваться с ней в промышленных масштабах, пока собственное тело не достигнет формы нечитаемого намека. В целом он не любил напиваться и всегда ненавидел малолетних алкоголиков из своего окружения. Сейчас ему двадцать два — он не малолетка и не алкоголик, но чувствует себя именно так. Грязно. Беспомощно. Злобно. Как лирический герой подъездного рэпа, баюкающего детей российской глубинки. Красноярск — не глубинка, он — не малолетка и не алкоголик. Но прозрачная приторная жидкость подпитывает его внутренности, покрытые, по ощущениям, булькающим жженным сахаром. Странная метафора, не менее странные обстоятельства. В бомбере становится жарко, в прихожей — душно. Он кое-как стягивает с себя верхнюю одежду и откидывается головой назад, смакуя на языке очередной глоток. Когда наконец сглатывает — дергается кадык. Если бы здесь был Юра, он бы точно окрестил это чем-то пидорским. Руслан хмыкает, отставляя почти пустую вторую бутылку. Он как всегда позорно быстро пьянеет и пальцами вырисовывает на плитке нотный стан, расставляя на нем подобия нот. Восьмые, шестнадцатые. Бешеный ритм. Пережиток прошлого. Ничего из этого он не использовал в своей профессиональной деятельности. В конце концов, тесные клубы — не филармонии. В его жизни нет места настоящему искусству — лишь сублимации. Если подумать, через какой цикл проходит внутренний порыв, чтобы стать осязаемым творчеством, можно понять, что искусства в его истинной и первоначальной чистой форме не существует. Так думает Руслан, переходя пальцами с холодного пола на шершавую поверхность стены и следя за своими движениями мутным взглядом, как за действиями прокаженного. Ничего из того, что он делает, не имеет подлинной ценности. Руслан не умеет по-настоящему созидать. По-настоящему он умеет только рушить. Разрушать и оставлять позади старые концепции, искажать звучание до боли в ушах, ломать композицию видеоряда, стараясь извлечь из всего этого как можно больше грязи. Рушить осознанно в процессе достижения новой формы творчества — это ценный навык. Рушить бессознательно по мере своего биосоциального существования — проклятие. Руки сами скользят в карман джинсов, выуживая оттуда телефон. Руслан открывает третью и делает глоток. Для стимула. Он ненавидит, когда есть что-то, не доведенное до конца.

уеблк

21:48

плчему для теюя так простто взять и брлсит вск что было

21:48

Он смеется в горлышко бутылки, осознавая свою ущербность. Он — не человек, а лишь подобие. Марионетка, ведомая злостью и побочными чувствами. Руслан даже не понимает, почему настолько зациклен. Были ли они с Юрой близки? Моментами. Были ли они друзьями? Ну да, пожалуй, с натяжкой, но были. Откуда растет корень этого сорняка и как от него избавиться? Татищев раздражал его, они ссорились слишком часто и слишком часто делали вид, будто ничего и не было. Если это дружба, то ненормальная и болезненная. Если это связь, то настолько крепкая, что при всем желании Руслан не может разорвать незримую нить. Енисейский… 21:57 Ты надрался? Серьезно? Ты хоть осознаешь насколько глупо это выглядит? 21:58 Отвечал почти десять минут. Это красиво и в его духе. Татищев вряд ли сидел и подгадывал момент, но Руслан все равно отмечает это временное расстояние между ними, как будто оно имеет хоть какое-то значение. Ему смешно.

я осозщлнаю тллько то что ты пидлрас

21:59

сука тыт тати щев

21:59

Сменяется час. Ясно 22:00 Ясно. Сказал как отрезал. Ни убавить, ни прибавить нечего. Это невыносимо. Руслан не хочет сдаваться так просто — ему жизненно необходимо выжать из Татищева все жизненные соки, пока это возможно. И он умеет триггерить. Умеет вести себя глупо и провокационно.

за ясно ебцт плтрясго

22:01

Блять ты вообще неисправим 22:01

да

22:01

влпросы

22:01

Да есть один 22:02 Тебе от меня что нахуй надо 22:02 Руслан хмыкает. Люди страстно любят задавать неудобные вопросы. Забираться пальцами в легкие и ворошить осиное гнездо в попытках добраться до сердца. А Руслан вообще знает, что ему надо? Руслан вообще отдает себе отчет в совершаемых действиях? Вся его жизнь — движение по накатанной в ебучую неопределенность. Почему его вынуждают отвечать? Прежде чем он успевает написать хоть что-то для того, чтобы перевести тему, Юра решает нанести превентивный удар. Надеюсь ты понимаешь что я не собираюсь к тебе приезжать откачивать вытирать блевотину и тд и тп Руслан 22:04 Точный удар. От этих слов накатывает тошнота. Или от цинично упомянутого собственного имени. Или от соджу. Или от всего вместе, может. Так или иначе, телефон валится из рук прямо на пол, оставляя сообщения без ответа. Руслан спешит к унитазу, как будто снова опаздывает на последнюю электричку. Падает на колени, успевая крепко схватиться за дужку, пока содержимое желудка не расплескалось по полу. Это тоже напоминает отголоски юности. Отголоски — потому что блевать приходилось не в одиночестве, а в переполненной душной квартире. Сейчас он один, и ему не потребовалось даже каких-то забористых вещей, чтобы стало плохо. Если только поведение Юры Татищева не относится к этой категории. Руслан сплевывает желчь, обессилено оседая до конца. Ему страшно вставать, потому что кажется, что новый приступ не за горами. Наверное, так и должно выглядеть настоящее искусство — грязное и немощное, как он, вытирающий инородную влагу с лица. Если Руслан — искусство, то он самое андеграундное творение Бога. Отщепенец и урод, признающий это уродство в себе. Почему-то именно сейчас, прислоняясь лбом к белоснежной дужке, Руслан осознает, почему ему страшно ходить в храмы. Он верит в Бога какой-то совершенно извращенной верой, взращенной духовной сибирской землей, и в этот момент, в свои мизерные по меркам вселенной двадцать два года, понимает, что ему стыдно показываться перед Творцом таким, какой он есть. Озлобленным никчемным существом. Да похуй на Юру. Руслану самому от себя противно, а это трагедия для хрупкого эго. Енисейский находит в себе силы подняться и добрести до раковины, чтобы смыть с себя все противоречивые чувства. Он не хочет смотреть на свое отражение, поэтому пялится в слив. Действительно, можно бесконечно смотреть за тем, как течет вода. У Врубеля есть цикл рисунков, в котором он изображает жемчужные раковины. Мистические, далекие от реальности. Руслану нравился такой взгляд на мир. Делать безликое пространство вокруг себя основой для разноцветной мозаичной сказки. Если бы он был под веществами, то, наверное, хотя бы в своем сознании смог запечатлеть обычную раковину пристанищем печальных демонов и коварных фей. Не то чтобы он когда-то был под веществами, но так в любом случае казалось. Отчаяние било под дых тогда, когда даже сила слова ускользала из его рук. И баюкало своей жалостью, как песчаные барханы марокканских пустынь. Производное от слова пустота. Вода продолжала гипнотизировать его уставший взгляд. Кажется, пора ложиться спать. Руслан чересчур резко закрывает кран и выходит из ванной, погружаясь во мрак квартиры. На полу рядом с бутылками валяется телефон, так некстати загорающийся от входящего уведомления. Енисейский 22:08 Руслан? 22:19 Значит, прошло около пятнадцати минут. В его личном восприятии ось времени перестала то ли двигаться, то ли существовать вообще.

я ткбя не понимаю

22:20

Я тебя тоже не особо 22:21 И всегда так было 22:21 Чему сейчас то удивляться 22:21 Хорошо хоть не сдох там блять 22:21

а ты бы расстроился?

22:22

На удивление сообщение выходит напечатать безошибочно. Люди страстно любят задавать неудобные вопросы. Забираться пальцами в легкие и ворошить осиное гнездо в попытках добраться до сердца. Это правда. И сейчас Руслан по привычке кусает ноготь большого пальца, обхватывая остальными подбородок. Создавая иллюзию контроля. Он знает, что Юра не скажет. Знает, что на этот вопрос заблокированы бинарные ответы. Не нужно быть гением, чтобы предугадать. Не задавай идиотских вопросов 22:23 Руслан победно ухмыляется. Так, будто сорвал куш в казино. Только такого казино он натурально ебал рот. Это просто очередное доказательство того, что Татищева слишком просто прочитать. Достаточно всего лишь знать все его повадки и привычки, как Енисейский. В том числе привычку избегать прямых ответов на каверзные вопросы. Был ли этот вопрос каверзным? Нет. Правильнее было бы сказать, что каверзным был предполагаемый ответ. Потому что Юра не разбрасывается такими словами и избегает ненужной лжи. Ему бы не составило труда написать «Нет, не расстроился бы», вдогонку докинув еще пару-тройку оскорбительных фраз. А это значило лишь то, что ему страшно сказать «да». «Да, расстроился бы». Так же страшно, как Руслану страшно признать, что Татищев значит для него значительно больше, чем они оба привыкли считать. Последнее, о чем он невзначай думает перед тем, как отрубиться у входной двери: да кто вообще в двадцать первом веке пишет сообщения с прописной буквы?...