Всегда рядом с тобой

После того, как Волан-де-Морт вернулся, мир перестал быть разноцветным. Он стал серым, тревожным, с привкусом металла на языке. Но в этой серости был один островок света — Гермиона. Гарри не видел её целый месяц после окончания четвёртого курса. Дурсли держали его взаперти, боясь не Волан-де-Морта, а того, что соседи узнают про «эти ваши фокусы». Букля прилетала каждые три дня, но даже её крылья казались уставшими. «Дорогой Гарри. Я прочитала всё, что нашла о Тёмном Лорде в местной библиотеке. Это ужасно мало. Австралийские маги считают, что проблема Британии не касается их. Я ненавижу Австралию. Скучаю так, что не могу есть. Похудела на три фунта. Мама думает, у меня анорексия. Пришлось сказать, что это из-за экзаменов. Пришли мне хоть что-нибудь. Фотографию. Клок волос. Заклинание, чтобы я могла тебя видеть во сне. Люблю. Гермиона». Гарри ответил нацарапанным на клочке пергамента: «Держись. Я заберу тебя. Скоро». Он не знал, как это сделает. Но Сириус пришёл на помощь — через камин, прямо в гостиную Дурслей, чем вызвал у дяди Вернона сердечный приступ (лёгкий). — Собирайся, — сказал Сириус, отряхивая мантию от сажи. — Ты переезжаешь ко мне. Насовсем. Дамблдор разрешил. Гарри собрался за семь минут. Всё своё имущество уместилось в один расширенный рюкзак. Дом на площади Гриммо, 12, оказался мрачной обителью с тёмными портретами, кричащими проклятия, и эльфом по имени Кикимер, который бормотал что-то о «грязнокровках и предателях крови». Но Гарри не замечал ничего. Он стоял у камина и ждал. Гермиона прилетела через два дня. На метле. Сама. Без сопровождения. С одним рюкзаком и клеткой с Буклю, которая выглядела так, будто её тошнило. — Ты сумасшедшая, — сказал Гарри, когда она ввалилась в гостиную, красная от ветра и слёз. — Ты пролетела полмира на метле? — Я аппарировала до Египта, — отдышавшись, ответила она. — А оттуда — на метле. Потому что на международную аппарцию нужна лицензия, а у меня её нет. — Ты могла умереть! — Но не умерла же, — она посмотрела на него. В её глазах горело то самое безумие, которое Гарри любил больше всего. — А теперь — иди сюда. Он сделал шаг. Потом ещё один. А потом бегом, потому что ждать больше не мог. Они столкнулись в центре комнаты, и Гарри обнял её так, что она пискнула. Он вдыхал запах её волос — не ванили, а ветра и дождя — и чувствовал, как уходит напряжение последних недель. — Я думал, ты не приедешь, — прошептал он. — Дурак, — ответила она, прижимаясь к нему. — Я всегда приеду. Даже если придётся идти пешком. — Гарри! — раздался голос Сириуса из коридора. — Я принёс чай! И… о. Сириус замер на пороге с подносом в руках. Гарри и Гермиона застыли в неловком объятии. — Это, — начал Гарри, краснея, — Гермиона. Моя… — Девушка, — закончила Гермиона, глядя Сириусу прямо в глаза. — Я его девушка. Сириус поставил поднос на стол и медленно улыбнулся. Улыбка у него была редкая — кривоватая, с грустинкой, но искренняя. — Девушка, значит, — повторил он. — Та самая, про которую ты писал в письмах? Которая варит тебе укрепляющие зелья и спит в твоей футболке? — Сириус! — взвыл Гарри. — Одобряю, — Сириус подошёл и пожал Гермионе руку. — Присматривай за ним. Он упрямый, как его отец, и такой же безрассудный. — Я знаю, — серьёзно ответила Гермиона. — Поэтому я всегда рядом. Сириус хлопнул Гарри по плечу и вышел, оставив их одних. Гермиона повернулась к Гарри и подняла бровь. — Ты писал ему про мою футболку? — Ты писала про масло для спины! — парировал Гарри. — Это другое. — Это то же самое. Она засмеялась — первый раз за всё лето — и Гарри понял, что готов слушать этот смех вечно. Их комната на Гриммо оказалась мансардой с огромной кроватью, пыльными книгами и видом на лондонские крыши. Сириус выделил им её с комментарием: «Дом большой, а я не ханжа. Только защитные чары поставьте, а то портреты слишком любопытные». — Твой крёстный — необычный человек, — заметила Гермиона, раскладывая вещи. — Он лучший, — ответил Гарри. Ночью они лежали на кровати, не зажигая свечей. Только свет луны пробивался сквозь грязное окно, рисуя на стенах серебряные узоры. — Расскажи, — попросила Гермиона. — Всё. Что ты видел на кладбище. Я хочу знать. Гарри рассказал. Про котел, про кость отца, про Петтигрю, про змею, про воскресшего Волан-де-Морта. Про то, как их палочки соединились золотой нитью, и он увидел призраков своих родителей. Гермиона слушала, не перебивая, и только гладила его по руке. — Теперь ты знаешь всё, — закончил Гарри. — И если хочешь уйти… я пойму. — Уйти? — она приподнялась на локте, и в темноте блеснули её глаза. — Гарри, я не уйду. Никогда. Слышишь? Даже если весь мир скажет, что ты опасен, что ты — носитель части Тёмного Лорда, что ты проклят — я останусь. — Откуда ты знаешь про часть? — Дамблдор написал моим родителям. Официальное письмо. Сказал, что я могу остаться в Англии под защитой Ордена. — Она вздохнула. — Мама плакала. Папа хотел лететь сюда и разобраться с Дамблдором лично. Но я сказала, что если они меня увезут, я сбегу. — И они поверили? — Они знают меня, — усмехнулась Гермиона. — Я упрямая. Гарри притянул её к себе, поцеловал. Медленно, с тем вкусом долгожданной встречи, от которого кружится голова. Гермиона ответила, запустив пальцы в его волосы, прижимаясь всем телом. — Я скучала, — прошептала она. — Не только по тебе. По этому. По тому, как ты дышишь, когда я рядом. — А я скучал по тому, как ты пахнешь после душа, — ответил Гарри. — И по твоим дурацким книгам, которые ты оставляешь на моей подушке. — Это были учебники по Защите! — Они пахли тобой. Я засыпал, уткнувшись в них носом. Она рассмеялась и поцеловала его снова. На этот раз глубже, требовательнее. Её руки скользнули под его футболку, и Гарри вздрогнул от холода её пальцев. — У тебя руки замёрзли, — сказал он. — Согрей, — прошептала она. Он согрел. Провёл ладонями по её спине, по рёбрам, по животу, останавливаясь на поясе пижамных штанов. Гермиона выгнулась, помогая стянуть их. — Гарри, — её голос сел. — Я хочу, чтобы ты… — Что? — спросил он, хотя уже знал. — Всё, — выдохнула она. — Я хочу всё. Та ночь отличалась от всех предыдущих. В ней не было спешки — только медленное, почти болезненное наслаждение друг другом. Гарри целовал каждый сантиметр её тела, от запястий до внутренней стороны бёдер, и Гермиона стонала, вжимаясь в простыни, шепча его имя как заклинание. — Я люблю тебя, — сказала она, когда он наконец вошёл в неё, и это прозвучало не как признание, а как факт. Как закон физики. — Я люблю тебя, — ответил он, двигаясь в такт её дыханию. После они лежали, мокрые от пота, переплетённые, и смотрели, как луна ползёт по потолку. Гермиона чертила пальцем шрамы на его груди — старые и новые. — Ты знаешь, что нас ждёт? — спросила она. — Война, — ответил Гарри. — Я не боюсь. — А зря. — Нет, — она подняла голову, посмотрела на него. — Потому что я с тобой. А с тобой — даже война кажется чем-то, что можно пережить. Гарри поцеловал её в лоб. — Тогда спи. Завтра начинается наш пятый курс. У нас будут уроки окклюменции у Снейпа. — О, Мерлин, — простонала Гермиона. — Снейп. Я забыла про Снейпа. — А я забыл про Долорес Амбридж, — поморщился Гарри. — Дамблдор прислал письмо. Новая преподавательница Защиты от тёмных искусств. Из Министерства. — Звучит ужасно. — В Министерстве считают, что я вру про воскрешение Волан-де-Морта. Гермиона села, натянув простыню на грудь. — Тогда мы им докажем, — сказала она. — Не словами. Делами. — Какими? — Пока не знаю. Но что-нибудь придумаю. — Она зевнула и снова легла, прижавшись к нему. — Завтра. Сейчас — спать. — Ты всегда говоришь «завтра», — усмехнулся Гарри. — Потому что завтра наступает всегда, — ответила она. — В отличие от войны. Война может подождать одну ночь. Гарри обнял её, чувствуя, как медленно засыпает. В окно залетела Букля, уронила письмо от Рона («Вы двое уже целуетесь? А меня взяли в сборную Гриффиндора по квиддичу!») и улетела, даже не попрощавшись. — Рон всё знает, — пробормотал Гарри. — Рон всегда всё знает, — ответила Гермиона сонным голосом. — Он просто делает вид, что нет. Они уснули под звук дождя, который наконец-то пошёл над Лондоном. И во сне им снилось одно и то же: поле, усыпанное маргаритками, и они вдвоём, без палочек, без шрамов, без войны. Просто Гарри и Гермиона. Такими, какими были. Такими, какими останутся навсегда.