Всегда рядом с тобой

Дурсли не выпускали Гарри из комнаты первые две недели лета. Вернее, они забыли, что он вообще существует — что было даже хуже, чем постоянные крики. Гарри сидел на узкой кровати, смотрел в потолок и считал трещины. Единственным цветным пятном в серой комнате была клетка с Буклей, которая прилетала раз в три дня, потому что Гермиона боялась перегружать сову. — Твоя хозяйка — параноик, — сказал Гарри Букле, разворачивая очередной свиток. — Но я её за это люблю. Букля укоризненно ухнула. Первое письмо пришло на третий день после отъезда. «Дорогой Гарри. Я дома. Родители встретили меня с тортом — они до сих пор думают, что Хогвартс — это престижная школа-интернат для одарённых детей, где учат латыни и греческому. Я не стала их разубеждать. Я скучаю. Не говори Рону, но я скучаю так сильно, что у меня болит где-то внутри. Мама спросила, не больна ли я. Я сказала, что у меня аллергия на пыльцу. В Австралии сейчас весна, так что это даже правда. Гарри, ты не представляешь, как странно спать одной. Кровать слишком большая. Подушка пахнет стиральным порошком, а не тобой. И никто не дышит мне в затылок. Я вставала три раза за ночь, потому что привыкла, что ты ворочаешься и толкаешь меня локтем. Пришли мне что-нибудь, что пахнет тобой. Старую футболку. Носок. Что угодно. Я знаю, это звучит безумно. Но я не могу заснуть. P.S. Я купила противозачаточное зелье. Мадам Помфри сказала, что его хватит на полгода. Так что если ты вдруг захочешь меня навестить… я не против. Целую. Гермиона». Гарри прочитал письмо пять раз. На шестой раз он достал из сундука футболку, которую носил на последнем квиддичном матче, — грязную, пропотевшую, с пятном от тыквенного сока. Он поцеловал её, завернул в пергамент и привязал к лапке Букли. — Лети быстрее ветра, — сказал он. — И не вздумай останавливаться отдохнуть. Букля улетела, оставив Гарри одного с мыслями о Гермионе. Он лёг на кровать, закрыл глаза и вспомнил её тело под своими руками, её тихие стоны, то, как она выгибалась ему навстречу в Выручай-комнате. Его собственное тело отреагировало мгновенно, и Гарри снова почувствовал себя неловко — как в тот раз на подоконнике. — И что мне теперь с этим делать? — спросил он у пустой комнаты. Ответ пришёл через три дня. Букля принесла не просто письмо — она принесла посылку. Маленькую, аккуратно завёрнутую в коричневую бумагу. Гарри развернул её дрожащими пальцами и обнаружил: 1. Флакон с надписью «Шалфейно-лавандовое масло. Для расслабления мышц». 2. Записку. 3. И фотографию. Волшебную, конечно. На фотографии Гермиона сидела на своей кровати в короткой пижаме — настолько короткой, что Гарри увидел её бёдер почти целиком. Она улыбалась в камеру, потом подмигнула, потом медленно провела рукой по своей ноге — от колена до бедра — и скромно опустила взгляд. Гарри чуть не выронил фото. Он развернул записку. «Гарри. Твоя футболка приехала. Я сплю в ней каждую ночь. Она пахнет тобой — потом, метлой и ещё чем-то, от чего у меня кружится голова. Мама спросила, чья это футболка. Я сказала, что одолжила у одноклассника на спортивных соревнованиях. Она не поверила, но не стала спрашивать дальше. Масло — для твоих мышц. Ты слишком много сидишь в своей комнате. Разминай спину. А если хочешь, представляй, что это делаю я. Я тоже представляю тебя по ночам. Часто. Иногда так, что потом не могу смотреть на свои учебники по нумерологии — потому что на них остаются мои мокрые пальцы, когда я думаю о тебе. Извини за откровенность. Но ты спросил, что мне делать с одиночеством. Вот ответ. Скучаю до боли. Настоящей. Физической. Гермиона. P.S. Фотографию не показывай Рону. И не потеряй. Она единственная, где я выгляжу так, как выгляжу, когда думаю о тебе в темноте». Гарри спрятал фотографию под подушку. Флакон с маслом поставил на тумбочку. А потом написал ответ. Самый длинный ответ в своей жизни. «Гермиона. Я только что три раза перечитал твоё письмо. И один раз — пересмотрел фото. Если ты хочешь, чтобы я умер от сердечного приступа в пятнадцать лет — ты на правильном пути. Ты спрашиваешь, что я делаю по ночам. Я думаю о тебе. О том, как ты пахнешь. О том, как твои волосы щекотали мне лицо, когда ты спала у меня на плече. О том, как ты вскрикнула, когда я впервые вошёл в тебя. Этот звук — он до сих пор у меня в ушах. Я тоже трогаю себя по ночам. Думая о тебе. Иногда — глядя на твою фотографию. Я знаю, это стыдно. Но ты первая сказала правду, так что теперь моя очередь. Дурсли думают, что я заболел. Я слишком много времени провожу в душе. Дядя Вернон сказал, что это "неестественно для мальчика". Если бы он знал, о ком я думаю под струями воды, он бы меня выгнал. Пришли ещё одно фото. Пожалуйста. Не обязательно откровенное. Просто твоё лицо. Я хочу видеть, как ты улыбаешься. P.S. Масло нанёс на спину. Представлял твои руки. Теперь у меня болит не спина, а кое-что другое. Люблю. Гарри». Переписка стала их тайным ритуалом. Каждые три дня Букля приносила конверт — и Гарри на несколько часов выпадал из реальности. Они писали о магии, о книгах, о планах на следующий год. Но между строк всегда пряталось другое — то, что нельзя было читать вслух. «Гарри, сегодня я пыталась трансфигурировать подушку в тебя. Получился уродливый кролик с твоими очками. Родители думают, что я схожу с ума». «Гермиона, сегодня я наконец починил очки заклинанием "Репаро". Ты бы гордилась. Я почти не спалил ковёр». «Гарри, я купила купальник. Он красный. Когда я его примеряла, то подумала: "Жалко, что Гарри этого не видит". А потом покраснела, потому что представила, как ты смотрел бы на меня». «Гермиона, если ты не перестанешь писать про купальники, я сяду на метлу и прилечу в Австралию. Клянусь Мерлином. И плевать, что я не умею летать так далеко». В середине июля пришло письмо, которое заставило Гарри выронить кружку с чаем. «Гарри. Мои родители уезжают на две недели к бабушке в Сидней. Я остаюсь одна. Совсем одна. В большом доме. Если ты сможешь найти способ прилететь — я покажу тебе тот купальник. И кое-что ещё. Я поставила защитные чары на дом. Никто не узнает. Даже Дамблдор. Приезжай. Гермиона». Гарри не думал ни секунды. Он достал метлу — старую, «Молнию», которая пылилась в чулане, — написал Сириусу записку («Одолжи мне свою мантию-невидимку, я знаю, что она у тебя») и вылетел в окно в два часа ночи. Путь до Австралии занял три дня. Три дня дождя, голода и отчаянной надежды. Когда он наконец нашёл дом Гермионы — белый, с зелёной крышей, окружённый эвкалиптами — была глубокая ночь. Он постучал в окно её спальни. Гермиона открыла. В той самой короткой пижаме. С распущенными волосами. — Ты сумасшедший, — прошептала она. — Ты сказала «приезжай», — ответил Гарри, перелезая через подоконник. Она бросилась ему на шею. Они целовались так, будто за спиной стоял Волан-де-Морт. Потом Гермиона отстранилась, взяла его за руку и повела в душ. — Ты воняешь метлой и потом, — сказала она. — Иди сюда. Я помогу тебе отмыться. — Гермиона, я только прилетел… — Я ждала тебя восемнадцать дней, Гарри Поттер. Ещё пять минут не имеют значения. Она стянула с него футболку, расстегнула джинсы, включила воду. Гарри стоял под тёплыми струями, а она намыливала его спину, плечи, грудь. Медленно. Очень медленно. — Твои руки, — выдохнул Гарри. — Они как огонь. — А твоя кожа — как бархат, — ответила она, проводя ладонью по его животу, ниже, ещё ниже. — Я скучала. Ты даже не представляешь, как. — Представляю, — он перехватил её руку. — Потому что я скучал так же. Он развернул её, прижал к кафельной стене и поцеловал. Вода стекала по их спинам, смешиваясь с мылом и желанием. Гермиона обхватила его ногами за талию, и Гарри вошёл в неё без слов — только с её именем на губах. Она вскрикнула — громко, не сдерживаясь. — Тише, соседи, — прошептал Гарри. — Нет соседей, — выдохнула она. — Только ты и я. Они любили друг друга в душе, потом на кровати, потом на ковре перед камином. Гарри потерял счёт времени. Он помнил только её лицо — раскрасневшееся, счастливое, мокрое от слёз и воды. — Я люблю тебя, — сказала она в какой-то момент, когда он замер над ней, тяжело дыша. — Я люблю тебя, — ответил он. — Бесконечно. Под утро они лежали на разобранной постели, укрывшись одним одеялом. Гермиона чертила пальцем узоры у него на груди. — Знаешь, — сказала она сонно. — Я думаю, четвёртый курс будет весёлым. — Ещё бы, — усмехнулся Гарри. — Турнир Трёх Волшебников, драконы, смертельные опасности… — Я не об этом, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я о том, что мы наконец сможем спать в одной постели каждую ночь. В Выручай-комнате. Или в твоей спальне. Или в моей. — Рон будет в шоке. — Рон уже в шоке с мая, — зевнула Гермиона. — Ему пора привыкать. Гарри поцеловал её в лоб. — Спокойной ночи, мисс Грейнджер. — Доброго утра, мистер Поттер, — ответила она, уже закрывая глаза. — Потому что солнце скоро взойдёт. А я хочу встретить рассвет в твоих объятиях. Они встретили. И ещё семь рассветов после — пока родители Гермионы не вернулись из Сиднея. Гарри улетел за день до их приезда, оставив на подушке записку: «Я вернусь. В Хогвартсе. Если не раньше. Береги себя. И не скучай слишком сильно — я чувствую твою скуку даже через океан. Твой Гарри». Он летел домой, воняя её духами, и улыбался так широко, что болели скулы. В кармане лежала новая фотография: Гермиона в том самом красном купальнике, с мокрыми волосами, с улыбкой, предназначенной только ему. Лето ещё не кончилось. А впереди был целый год.