Всегда рядом с тобой

Последняя неделя мая пахла сиренью и выпускными экзаменами. Но Гарри не думал ни о том, ни о другом. Он думал о том, что через семь дней Хогвартс опустеет, а Гермиона уедет в Австралию к родителям-дантистам, а он вернётся к Дурслям. — Мы будем писать каждый день, — сказала Гермиона, когда они сидели на своём подоконнике в северной башне. Внизу расстилалось Чёрное озеро, гладкое как стекло. — Я купила специальные пергаменты. Самовосстанавливающиеся. И самопишущие перья. — Ты купила самопишущие перья? — Гарри усмехнулся. — Чтобы я не мучился с почерком? — Чтобы ты не врал, что у тебя сломалась рука, — поправила Гермиона. — Я знаю тебя, Гарри Поттер. Ты ленив как… как Рон, когда речь идёт о домашней работе. — Зато я хорош в другом, — Гарри придвинулся ближе и поцеловал её в шею, прямо под ухом. Гермиона выгнулась, и её дыхание сбилось. — Это нечестно, — прошептала она. — Я пытаюсь говорить о серьёзном. — А я пытаюсь запомнить запах твоей кожи, — ответил Гарри. — Потому что три месяца без него — это пытка почище Круциатуса. Она повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы — не от грусти, а от чего-то большего, для чего у третьекурсников ещё нет названий. — Тогда давай запоминать, — сказала она и сама притянула его за ворот мантии. Они целовались долго. Сначала нежно, потом жарче, потом с той отчаянной медлительностью, которая бывает у людей, знающих, что время почти вышло. Рука Гарри скользнула под её юбку — не в первый раз, но всё ещё с тем трепетом, от которого у него кружилась голова. Гермиона не остановила его. Она только прикусила его нижнюю губу и прошептала: — Не здесь. Пожалуйста. Не здесь. — Где? — спросил Гарри, и его голос охрип. — Выручай-комната. Сегодня ночью. Я… я хочу тебя. Не просто поцелуи. Тебя. Настоящего. Гарри замер. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты уверена? — Я уверена, что не хочу ждать до четвёртого курса. — Гермиона вытерла слезу, которая всё-таки скатилась по щеке. — Война не ждёт. Сириус сказал, что Волан-де-Морт вернётся. Я не хочу умереть, не узнав, каково это — быть с тобой по-настоящему. — Никто не умрёт, — сказал Гарри твёрдо. — Я не позволю. — Ты не можешь это контролировать, — возразила Гермиона. — Но можешь контролировать другое. Мы оба можем. В ту ночь Выручай-комната превратилась не просто в спальню. Она превратилась в комнату с огромной кроватью под балдахином, с камином, с бархатными шторами на окнах, с ароматом лаванды и воска. Гарри вошёл первым и замер. — Я не просил… — Комната знает, что нужно, — раздался голос Гермионы за спиной. Она была в длинной футболке — его футболке, которую стащила на прошлой неделе и так и не вернула. Волосы распущены. Босая. — Ты прекрасна, — выдохнул Гарри. — Я в твоей старой футболке с пятном от тыквенного сока, — усмехнулась Гермиона. — И поэтому прекрасна. Она подошла, взяла его за руку и подвела к кровати. Села на край, потянула его за собой. Гарри опустился рядом. — Я боюсь, — призналась она. — Я тоже. — Но я хочу. — Я тоже. Она сама сняла с него футболку. Гарри вздрогнул от её холодных пальцев на своей груди. Она провела по шраму — старому, от Вольдеморта, — потом по новым царапинам от битвы с оборотнем. Наклонилась и поцеловала каждую. — Гермиона, — Гарри закрыл глаза. — Если ты продолжишь, я не смогу остановиться. — А кто просит тебя останавливаться? Он открыл глаза. Она смотрела на него серьёзно, без тени игры. Гарри медленно потянул её футболку вверх. Она подняла руки, помогая. Футболка упала на пол. Гарри смотрел на неё — на тонкие ключицы, на грудь, прикрытую простым хлопковым бюстгальтером, на то, как её дыхание поднимает и опускает живот. Он провёл пальцем по краю кружева — и Гермиона выдохнула так, будто он ударил её заклинанием. — Можно? — спросил он, касаясь застёжки. — Да, — прошептала она. Лямки соскользнули с плеч. Гарри впервые увидел её обнажённой — и понял, что все картинки в журналах Симуса были плоской ложью по сравнению с живым теплом, румянцем, тем, как её соски затвердели от воздуха. — Ты… — начал он и запнулся. — Что? — спросила она, прикрываясь руками. — Не прячься, — попросил он. — Пожалуйста. Ты прекрасна. Я просто… я не знал, что так бывает. — Так бывает, — тихо сказала Гермиона. — Если любишь. Слово повисло в воздухе. Они никогда не говорили его раньше. — Ты любишь меня? — спросил Гарри. — А ты? — Я спросил первым. — Я люблю тебя, Гарри Поттер. С того самого дня, когда ты сказал троллю, что тот не умеет танцевать. Гарри рассмеялся — и вдруг заплакал. Слёзы текли по его лицу, и он не мог их остановить. — Я никогда не слышал этих слов, — сказал он. — От слова «совсем». Дурсли не говорят. Рон говорит только про квиддич. А ты… ты первая. — Не первая, — возразила Гермиона, вытирая его слёзы. — Я единственная, кому это действительно важно. Он поцеловал её, и на этот раз в поцелуе не было нежности — была жадность, голод, желание забыться в ней. Она отвечала так же, прижимаясь всем телом, расстёгивая его джинсы дрожащими пальцами. — Ты уверена? — спросил он в последний раз. — Будь я увереннее, меня бы назвали самонадеянной, — ответила она. — Да, Гарри. Да. Свечи в комнате погасли сами. Остался только свет камина — золотой, живой, пульсирующий в такт их движениям. Гарри вошёл в неё медленно, прерывисто дыша, боясь сделать больно. Гермиона впилась ногтями ему в спину, выгнулась, прошептала что-то неразборчивое — то ли заклинание, то ли его имя. — Тише, — прошептал он, хотя у самого сердце выскакивало из груди. — Я здесь. Я с тобой. — Не останавливайся, — попросила она. И он не остановился. Потом они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота. Гермиона гладила его по волосам и что-то тихо напевала — мелодию без слов, похожую на колыбельную. Гарри чувствовал, как её сердце бьётся о его ребра. — Тебе не больно? — спросил он. — Немного. Но это хорошая боль, — ответила она. — Как после долгого бега. — Ты бегала когда-нибудь? — Нет. Но читала. Гарри усмехнулся и поцеловал её в плечо. — Я люблю тебя, — сказал он наконец. — Прости, что так долго. Я не знал, как это называется. Думал, это просто… дружба. Но друзей не хотят так, как я хочу тебя. — И не говорят с ними таких вещей, — добавила Гермиона. — Знаешь, я завтра пойду к мадам Помфри. — Зачем? Ты заболела? — Нет, — Гермиона посмотрела на него с лёгкой усмешкой. — За противозачаточным зельем. Потому что если мы будем повторять это летом, я не хочу, чтобы мои родители узнали о нас таким способом. Гарри покраснел даже в темноте. — То есть… ты хочешь повторить? — Гарри, — она взяла его лицо в ладони. — Я хочу повторять это каждый день. Каждую ночь. Каждое утро. До конца нашей жизни, если ты не против. — Не против, — выдохнул он. — Очень не против. На платформе 9¾ царил обычный хаос. Кричали дети, мяукали коты, Невилл искал своего Тревора, а Драко Малфой смотрел на всех с таким видом, будто сам придумал магический транспорт. Гарри и Гермиона стояли чуть в стороне от Рона и его семьи. Миссис Уизли обнимала всех подряд, близнецы подкладывали кому-то в багаж фейверки, а Перси что-то вещал о министерской ответственности. — Ты напишешь мне? — спросил Гарри, хотя они уже обсудили это сотню раз. — Каждый день, — ответила Гермиона. — И ты мне. — А если Дурсли перехватят сову? — Тогда я приеду сама. На поезде. Или на метле. Или на чём придётся. Гарри улыбнулся и оглянулся. Никто не смотрел. Рон был занят тем, что отбивался от Джорджа. Миссис Уизли прощалась с Джинни. Он наклонился и поцеловал Гермиону. Не быстро, не украдкой — а открыто, долго, с языком. Она ответила, обхватив его за шею. — Поттер! Грейнджер! — раздался голос Перси. — Это… это недопустимо на публике! — Отстань, Перси, — сказала Гермиона, не отрываясь от губ Гарри. — Мы сдаём экзамены лучше тебя. Поезд дал гудок. Гермиона отпустила его, заглянула в глаза. — До августа, — сказала она. — До августа, — ответил он. Она села в вагон. Рон, ничего не понимающий, плюхнулся рядом. Гарри остался на платформе, провожая глазами удаляющийся состав. В кармане у него лежал пергамент. Самовосстанавливающийся. Он вытащил его и прочитал слова, написанные знакомым аккуратным почерком: «Гарри Поттер. Обещаю любить тебя даже после того, как мы выучим Анимагию, победим Тёмного Лорда и состаримся настолько, что забудем, зачем пришли в кухню. Твоя Гермиона». Гарри улыбнулся, достал самопишущее перо и написал внизу: «Гермиона Грейнджер. Обещаю мыть за собой посуду. Но только если ты будешь готовить. Люблю. Гарри». Он свернул пергамент, поцеловал его и сунул обратно в карман — туда, где билось сердце. Лето только начиналось.