Squirvus

Сегодня в доме было хлопотно с самого утра. Сынмин носился по первому этажу, переставлял мебель, доставал хорошую посуду, что-то готовил на кухне. Минхо тоже занервничал — перемерил три футболки, дважды причесался, потом снова взлохматил волосы, ругнулся и надел первую футболку обратно. Джисон сидел в клетке и наблюдал. Он уже знал: когда Сынмин суетится, лучше не попадаться под руку. Ближе к вечеру раздался звонок в дверь, и Джисон понял, почему Минхо нервничал. Сынмин открыл дверь сам, и в прихожую вошли двое. Первый был альфа — высокий, плечистый, с аккуратной стрижкой и внимательным взглядом. Он улыбнулся Сынмину, хлопнул его по плечу, и они обменялись коротким рукопожатием. — Бан Чан, — представился он, хотя Сынмин, кажется, и так знал его имя. А следом вошел омега. Джисон смотрел на него из своего угла, и что-то в груди сжалось. Омега был в элегантном белом платье, которое доходило ему до середины бедра, открывая стройные ноги в тонких чулках. Ткань переливалась на свету, мягко облегала фигуру, подчеркивая узкую талию и хрупкие плечи. Волосы у него были светлые, почти белые, уложены мягкими волнами, а на шее — тонкий изящный ошейник, больше похожий на украшение: серебристая полоска с маленьким кулоном, который поблескивал при каждом движении. Омега держался статно. Он не опускал голову, не сжимался, не старался стать незаметным. Он шел рядом с альфой, чуть позади, но смотрел прямо перед собой, и в его походке было что-то от кошки — мягкой, уверенной в себе, знающей свою цену. — А это Феликс, — Бан Чан обернулся к омеге, и тот поднял глаза, улыбнувшись. — Приятно познакомиться, — голос Феликса был низким, ровным, без той дрожи, к которой Джисон привык в собственных словах. Сынмин провел гостей в гостиную, где был накрыт стол. Джисон слышал, как они расселись, как зазвенели тарелки, как Сынмин спросил про какие-то документы, а Чан ответил что-то про проверку и новые правила. Он видел только края стола, ножки стульев, иногда мелькали чьи-то руки. Запах еды смешивался с парфюмом гостей, с феромонами двух альф — Сынмина и Чана. Феликс сидел за столом. Не на полу, не на коленях, а на стуле, как равный. Джисон краем глаза видел его пальцы, тонкие, с аккуратным маникюром, которые держали вилку и нож так же уверенно, как руки альф по бокалу. Минхо не переставал пялиться. Джисон чувствовал это — как напряглось его тело, как он подавался вперед, как его взгляд метался от Чана к Феликсу и обратно. Говорили о делах. Сынмин спрашивал про какие-то заведения, про документы на покупку, про важные игры, которые проводились раз в сезон. Чан отвечал неспешно, с расстановкой, иногда посматривал на Феликса, и тот кивал или улыбался, но в разговор не вмешивался. — …в этом году правила ужесточили, — говорил Чан, откидываясь на спинку стула. — Теперь омег перед сезонными играми проверяют тщательнее. В прошлый раз на аукционе был скандал — один альфа привез омегу с поддельными документами, думал, что никто не заметит. — И что? — спросил Сынмин. — Забраковали. И альфу занесли в список неблагонадежных. Теперь он ни на один аукцион не попадет. Минхо слушал, открыв рот. Джисон чувствовал, как тот переминается на стуле, как его нога начинает подрагивать от нетерпения. Ему было что-то непонятно, и он не знал, как спросить. — А… эти игры, — начал он, и голос его прозвучал слишком громко в тишине гостиной. — Туда только альфы приходят? Чан посмотрел на него с легким удивлением, потом перевел взгляд на Сынмина. Тот чуть заметно покачал головой, но Чан уже улыбнулся. — В основном да, — ответил он. — Но иногда приходят и беты. Сопровождающие. Посмотреть, выбрать. Минхо кивнул, будто понял что-то важное, и снова уставился на Феликса. Тот сидел с прямой спиной, перебирая пальцами край скатерти, и делал вид, что не замечает взгляда. Разговор свернул на другое — какие-то цифры, контракты, проценты. Джисон не понимал ни слова, но чувствовал, что напряжение за столом растет. Не между Сынмином и Чаном — между Минхо и Феликсом, точнее, между Минхо и тем, что он видел перед собой. — Минхо, — вдруг обратился Чан, и голос его звучал спокойно, почти лениво. Он положил руку на плечо Феликса, и тот сразу придвинулся ближе, привычно, без раздумий. Минхо вздрогнул, выныривая из своих мыслей. — Не против, если Феликс немного пообщается с твоим омегой? — Чан кивнул в сторону Джисона, который так и сидел на полу, не поднимая глаз. — Он его заинтересовал. Минхо моргнул, потом посмотрел на Джисона, потом снова на Чана. — Да? — переспросил он, и в голосе его мелькнуло что-то вроде удивления. — Да, конечно. Могут подняться в мою комнату наверху. Белка покажет. Он легонько толкнул Джисона носком кроссовка. — Вставай, покажешь дорогу. Джисон поднялся, не глядя на гостей, и пошел к лестнице. Сзади послышался шорох ткани, легкие шаги — Феликс поднялся из-за стола и последовал за ним. На лестнице Джисон шел первым, чувствуя на себе чужой взгляд. Он знал, как выглядит — в старой, застиранной футболке, которая когда-то была Минхо, в спортивных штанах, которые висели мешком. Босиком. С ошейником, на котором до сих пор не было гравировки. С меткой, которая только начала заживать. Феликс сел на кровать, поправив платье, и посмотрел на Джисона внимательно, изучающе. Джисон стоял у двери, опустив голову, и ждал. Он не знал, зачем его позвали, не знал, что должен делать, и от этого внутри росла привычная, липкая тревога. — Иди сюда, — Феликс похлопал по кровати рядом с собой. — Сядь. Джисон не двинулся. Кровать Минхо была запретной. Садиться на нее без разрешения — наказание. Феликс заметил его колебания, вздохнул. — Твой хозяин разрешил. Он сказал «подняться в комнату». Значит, ты можешь делать здесь все, что я скажу. А я говорю — садись. Джисон подошел, сел на самый край, спиной прямо, ноги вместе, руки на коленях. Феликс смотрел на него, и в его взгляде не было осуждения — только тихая, спокойная внимательность. — Тебя зовут белка? — спросил Феликс. — Да, господин, — ответил Джисон, и голос его был ровным, пустым. — Почему хозяин назвал тебя Белкой? — Не знаю, господин, — ответил Джисон. Он не врал. Минхо просто посмотрел на него и сказал, что теперь он Белка. Причины он не объяснял. Феликс кивнул, будто ничего другого и не ожидал. Откинулся на подушки, положил руки на колени, и в его позе было что-то расслабленное, почти ленивое. — Расскажи мне про старшего хозяина, — сказал он вдруг. — Про Сынмина. Джисон моргнул. Вопрос был неожиданным. — Омега не много о нем знает, господин, — ответил он осторожно. — А что знаешь? Джисон задумался. Что он знал о Сынмине? Что тот купил его в магазине. Что он бета — точнее альфа, как оказалось. Что он платит за все, ругает Минхо, моет Джисона, когда тот в крови, и приносит воду, когда брат в гоне. Что от него пахнет властью, но он не пользуется ею так, как мог бы. — Он… строгий, — сказал Джисон. — Но справедливый. Он заботится о младшем хозяине. И об омеге тоже. — Заботится? — Феликс приподнял бровь. — Он приносил воду, когда хозяин… когда было плохо, — Джисон подбирал слова, стараясь не сказать лишнего. — Он мыл омегу, когда омега не мог сам. Он сказал купил мазь и бинты, чтобы мои раны зажили. Феликс слушал внимательно, и Джисон чувствовал, что каждое его слово ловится, запоминается и оценивается. — Он когда-нибудь пользовался тобой? Джисон замер. Такой вопрос ему не задавали никогда. — Нет, господин, — ответил он. — Никогда. — Трогал? — Только когда мыл. И когда… когда хозяин первый раз… Он помог омеге, чтобы не сделать больно. Но не так, как… — Джисон запнулся, не зная, как сказать. — Как хозяин? — закончил за него Феликс. Джисон кивнул. Феликс помолчал, обдумывая что-то. Потом спросил: — А что они обсуждают, когда ты рядом? При тебе говорят? Джисон напрягся. Он не знал, можно ли рассказывать. Феликс был омегой другого альфы, но это не значило, что он свой. Омеги могли быть опасны — в питомнике его учили, что омеги друг другу не друзья, что каждый сам за себя. — Омега не слушает, — сказал он, и это была полуправда. Он не слушал специально, но слова все равно влетали в уши. Феликс выдохнул — не то чтобы разочарованно, скорее задумчиво. Посмотрел на свои руки, на аккуратный маникюр, потом снова на Джисона. — Ты ничего не знаешь, да? — спросил он, и в голосе не было насмешки, только констатация факта. — Омега ничего не знает, господин, — ответил Джисон, и это была чистая правда. Феликс смотрел на него долго, и Джисону казалось, что его сканируют, просвечивают, видят насквозь. Потом Феликс кивнул, будто принял какое-то решение. — Ладно, — сказал он. — Вижу, что меня ты тоже не помнишь. Джисон поднял глаза. Феликс сидел, откинувшись на подушки, и в его позе не было напряжения. — Мы с тобой встречались в питомнике, — начал Феликс. — Тебя тогда только привезли, такие большие испуганные глаза, но такие живые. Джисон смотрел на него и не мог отвести взгляд. Как? Как такой, как Феликс, вообще мог быть в питомнике. Джисон мало что помнил из того времени. Особенно лица. Остались только правила и боль. Но если бы он заметил там такого, как Феликс, то уж точно бы заметил. — Чего так смотришь? Я же не всегда был таким, — Феликс провел рукой вокруг себя, показывая платье, ошейник, всю свою статность. — Меня продали в десять. Прошел через три магазина, четырех хозяев. Никто не хотел держать меня долго — то запах не тот, то характер, то просто надоедал. Я думал, что так и буду переходить из рук в руки, пока не умру где-нибудь в дешевом клубе. Джисон слушал, затаив дыхание. — Потом меня купил Чан, — продолжил Феликс, и на его лице появилось что-то, чего Джисон не мог назвать. Не улыбка, но что-то близкое. — Он… истинный? — спросил Джисон, и голос его прозвучал тише, чем он хотел. Феликс посмотрел на него, и в глазах мелькнуло удивление. — Откуда ты знаешь про истинных? — Я слышал от омеги в магазине, — ответил Джисон. — Что у некоторых альф и омег есть… пара. Что это редкость. — Да, — Феликс кивнул. — Это редкость. И мне повезло. Чан — мой истинный. И он оказался хорошим человеком. Не все истинные — хорошие. Но мой — да. Джисон смотрел на него, и где-то в груди начало разгораться что-то горячее, липкое, неприятное. Он завидовал. Завидовал белому платью, и статной осанке, и уверенности в голосе, и тому, что Феликс сидит на кровати, а не на полу. Завидовал тому, что его хозяин — истинный. Завидовал тому, что его хозяин — хороший. — А взгляд у тебя все такой же… Джисон опустил голову, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он не знал, можно ли омеге завидовать. Наверное, нет. — Простите, господин, — прошептал он. — Не извиняйся, и я тебе не господин, — голос Феликса стал мягче. — Хотя я бы на твоем месте тоже завидовал. Джисон поднял глаза. Феликс смотрел на него, и в его взгляде не было осуждения — только тихая, спокойная жалость. Не та, от которой хочется сжаться и исчезнуть, а та, от которой почему-то становится легче дышать. — Твой хозяин еще молодой, — сказал Феликс. — Неопытный. Он не знает многих вещей — как обращаться с омегой, как заботиться, как не ломать. Он учится. Может быть, грубо, может быть, больно, но учится. Ты видел, как он смотрел на меня за столом? Джисон кивнул. — Он смотрел не потому, что я красивый, — Феликс усмехнулся. — Он смотрел, потому что не понимал, почему я сижу за столом. Ему никто не объяснял, что омеги могут сидеть на стульях. Что есть ошейники, которые не душат, а украшают. Что омега — это не только дырка, которую можно трахать. Он просто не знает. Джисон слушал, и каждое слово падало в него, как камень в воду. — Сынмин же, — продолжил Феликс, — он старше, опытнее. Хотя мне сложно понять какой он на самом деле, но по твоим словам он заботится о тебе. — Он делает это не для омеги, — тихо сказал Джисон. — Он делает это для хозяина. Чтобы вещь не сломалась. Феликс посмотрел на него долгим взглядом. — А какая разница? — спросил он. — Для чего он это делает, если в итоге тебе становится лучше? Джисон не знал, что ответить. Он никогда не думал об этом. Мотивы Сынмина действительно были ему не важны — важно было то, что после его прикосновений боль уходила, что после его слов Минхо покупал еду, что когда он был рядом, становилось… спокойнее. Не хорошо. Но спокойнее. — Твой хозяин молодой, — повторил Феликс. — Сейчас он делает много глупостей. Бьет, когда не надо. Запирает, когда можно не запирать. Пользуется, когда можно быть нежнее. Но он учится. И может быть, через год, через два, он станет лучше. А может быть, и нет. Но сейчас — он хотя бы пытается. Джисон молчал. — Тебе сейчас тяжело, — сказал Феликс, и голос его был тихим, почти шепотом. — Это нормально. Ты не должен делать вид, что все хорошо. Не должен улыбаться, если не хочется. Не должен благодарить за то, за что не благодарен. Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь. — Омега не имеет права, — ответил Джисон, и слова прозвучали автоматически, заученно. Феликс покачал головой. — Это тебе сказали те, кому выгодно, чтобы ты ничего не чувствовал. Чтобы ты был пустым местом. Но ты не пустое место, Джисон. Ты омега. Это не одно и то же. Джисон поднял на него глаза, и впервые за долгое время ему захотелось спросить. Спросить, как Феликс это понял. Как он перестал бояться. Как он научился сидеть на стуле и смотреть на альфу сверху вниз. Но он не спросил. Он не умел задавать вопросы. — Возможно, потом будет легче, — сказал Феликс, будто прочитав его мысли. — Твой хозяин станет старше, опытнее, спокойнее. Или ты привыкнешь. Или что-то изменится. Я не знаю. Но возможно. Он встал, поправил платье, подошел к двери. Обернулся. — Держись, — сказал он. — И помни: ты не обязан быть только Белкой. Если сможешь — помни, что у тебя когда то было имя. Джисон сидел на кровати, смотрел на закрывшуюся дверь и чувствовал, как внутри, под слоями страха и боли, что-то шевелится. Не надежда — он уже не верил в надежду. Что-то другое, чему у него не было названия. Может быть, просто память о том, что когда-то, очень давно, он тоже сидел на стуле и ел за одним столом с теми, кто называл его по имени. Настоящим. Внизу хлопнула дверь, послышались голоса — Сынмин провожал гостей. Через минуту в комнату влетел Минхо. — Белка, ты чего на кровати сидишь? — спросил он, но без злости. — Феликс сказал сесть, — ответил пусто Джисон. Минхо посмотрел на него, потом на дверь, потом снова на Джисона. Взял ключ из кармана, открыл клетку. — Слезай. На место. Джисон сполз с кровати, залез в клетку, устроился на лежанке. — О чем вы говорили? — спросил он, не глядя. — Ни о чем, господин, — ответил Джисон. — Просто… говорили. Минхо хмыкнул, но ничего не сказал. Выключил свет, лег на кровать. — Спи уже, Белка, — сказал он в темноту. — Спокойной ночи, господин, — ответил Джисон. Он закрыл глаза и попытался представить, что когда-нибудь, может быть, он тоже сможет называть Минхо по имени. Может быть, он тоже будет сидеть на стуле. Может быть, будет легче. Он не верил в это. Но Феликс сказал «возможно», и это слово теперь жило где-то в груди, маленькое, теплое, чужое. Возможно. Он повторил его про себя, пробуя на вкус, и уснул с этим словом на губах.

⛓️⛓️⛓️

Утром Джисон проснулся с чувством, которого не испытывал уже очень давно. В груди было тепло, спокойно, почти легко. Он лежал на лежанке, смотрел, как солнечный свет пробивается сквозь шторы, и думал о словах Феликса. Минхо еще спал. Джисон слышал его ровное дыхание, видел край одеяла, свисающий с кровати. Все было тихо, спокойно, почти нормально. Впервые за долгое время Джисон подумал, что, может быть, не все еще потеряно. Может быть, Феликс прав, и Минхо просто неопытный, просто не умеет по-другому. Может быть, когда-нибудь станет легче. Мечты разбились, когда Минхо проснулся. Джисон услышал, как изменилось дыхание альфы — с ровного, сонного на глубокое, тяжелое. Потом шорох простыней, скрип кровати. Минхо сел, потянулся, зевнул. Посмотрел на клетку, и даже через прутья Джисон почувствовал этот взгляд — голодный, требовательный. Минхо восстановился после гона. И его силы требовали выхода. Альфа подошел к клетке, открыл замок, распахнул дверцу. Джисон выполз, встал на колени, опустил голову. — Сегодня сам будешь работать, — сказал Минхо, и в голосе его не было той грубости, к которой привык Джисон. Было что-то другое — может быть, с Минхо тоже вчера говорили, как и с Джисоном. — Не я тебя трахаю, а ты сосешь. Понял? — Да, господин. Минхо спустил штаны, и член оказался перед лицом Джисона — уже твердый, напряженный. Джисон взял его в рот, как делал уже сотни раз, но Минхо не стал насаживать его голову, не стал вбиваться в горло. Он стоял неподвижно, и Джисон понял, что ждут от него. Он начал двигаться сам. Взял член в рот, провел языком по головке, облизал ствол, взял глубже. Это было непривычно — самому задавать ритм, самому решать, как глубоко заходить. Он старался, работал губами, языком, втягивал щеки, чтобы было плотнее. Слюна потекла по подбородку, и он вытер ее тыльной стороной ладони, продолжая двигаться. — Аккуратнее, — приказал Минхо, и голос его был ровным, но Джисон чувствовал, как напряжены его бедра. — Не глотай сразу, работай языком. Джисон послушался. Он облизывал головку круговыми движениями, водил языком по уздечке, снова брал в рот, двигался вверх-вниз. Минхо тяжело дышал, его пальцы сжались на затылке Джисона. — Так, так, — выдохнул Минхо. — Теперь глубже. Бери глубже. Джисон попытался взять глубже, но член уперся в небо, и он закашлялся, вынужден был отстраниться. Слюна повисла ниточкой между губой и головкой, и он вытер ее, чувствуя, как горло саднит. — Не останавливайся, — сказал Минхо, и его пальцы чуть сильнее сжались на затылке. Джисон снова взял член в рот, работал языком, двигался быстрее, чувствуя, как напряжение в теле Минхо растет. Альфа дышал тяжело, иногда выдыхал сквозь зубы короткие «так», «да», «еще». Джисон старался изо всех сил, но техника, которой его учили, была рассчитана на то, что альфа управляет процессом. Самому задавать ритм, самому контролировать глубину, самому решать, когда ускориться, а когда замедлиться — этому его не учили. — Да чтоб тебя, — выдохнул Минхо, и его пальцы сжались сильнее. — Что ты делаешь? Соси нормально! Джисон испугался, ускорился, попытался взять глубже, но снова закашлялся, и член выскользнул изо рта. Минхо шумно выдохнул, отступил на шаг, и Джисон поднял глаза, ожидая удара. Но Минхо не ударил. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на Джисона сверху вниз. — Еще раз, — сказал он, и голос его был низким, напряженным. — Медленно. Спокойно. Не давись. Работай. Джисон кивнул, снова взял член в рот. На этот раз он двигался медленнее, чувствуя каждый сантиметр, облизывал, втягивал щеки, проводил языком по головке. Минхо замер, его дыхание стало глубже, ровнее. Пальцы на затылке расслабились, только лежали, направляя. — Так, — выдохнул Минхо. — Вот так. Еще. Джисон набирал темп, чувствуя, как член во рту становится тверже, как головка пульсирует. Он брал глубже, насколько мог, работал языком, сжимал губы. Слюна текла по подбородку, капала на грудь, но он не останавливался. — Сейчас, — выдохнул Минхо, и его пальцы сжались на затылке, направляя. — Глубже, бери глубже. Джисон попытался, но горло снова сжалось, и он закашлялся. Минхо замер, его член пульсировал в воздухе, головка блестела от слюны. — Черт, — выдохнул Минхо, и в голосе его было разочарование. — Никак не научишься. Он отступил, и Джисон опустил голову, ожидая наказания. Но Минхо отошел к кровати, сел на край, и Джисон услышал, как он тяжело дышит, пытаясь успокоиться. — Иди сюда, — сказал Минхо через минуту. — Ложись на кровать. Джисон поднялся, подошел. Минхо указал на край кровати, и Джисон лег на живот, как привык. Но Минхо покачал головой. — Нет. Головой вниз. Свесь ее с кровати. Джисон не понял, но перевернулся, подполз к краю, свесил голову вниз. Кровь прилила к лицу, мир перевернулся. Минхо встал, подошел, и его член оказался прямо перед губами. — Открой рот, — приказал Минхо, и Джисон послушался. На этот раз Минхо не ждал. Он вошел сразу, глубоко, и в этом положении член прошел в горло легче, почти без сопротивления. Джисон захлебнулся, попытался вдохнуть, но Минхо уже начал двигаться — ритмично вбиваясь в горло с каждым толчком. Звуки были влажными, хлюпающими — слюна смешивалась с предэякулятом, заливала горло, вытекала изо рта, стекая по лицу Джисона. Каждый толчок сопровождался булькающим звуком, от которого Джисону становилось стыдно, но он ничего не мог с собой сделать. Глаза слезились, дыхание перехватывало, но Минхо не останавливался. — Так, — выдохнул Минхо, и его голос был хриплым, сбивчивым. — Вот так надо. Джисон слышал его сквозь шум в ушах, чувствовал, как член входит в горло снова и снова, как внутри все сжимается, пытаясь вытолкнуть, но Минхо держал его голову, не давая отстраниться. Нос уткнулся в яйца, слезы текли по лицу, смешиваясь со слюной, капали на пол. — Да, — простонал Минхо, и его бедра ускорились. — Вот так. Давись, давись, мне нравится. Джисон захлебывался, издавая горлом булькающие, хриплые звуки, похожие на всхлипы. Минхо двигался быстрее, жестче, его пальцы вцепились в шею Джисона, направляя, насаживая на член с каждым толчком. Он давился, захлебывался, пытался глотать, но жидкость текла по горлу, по подбородку, по щекам, смешиваясь со слезами и слюной. Минхо вышел не сразу — подождал, пока Джисон проглотит, потом медленно, с влажным звуком, вытащил член. Джисон лежал, свесив голову с кровати, тяжело дыша, чувствуя, как сперма течет по горлу, как саднит разодранное горло. Минхо стоял над ним, тяжело дыша. Потом наклонился, схватил Джисона за волосы, поднял его голову. — В следующий раз будешь работать лучше, — сказал он, и голос его был ровным, без злости, но и без жалости. — Понял? — Да, господин, — прохрипел Джисон, и голос его был чужим, сломанным. Минхо отпустил его, подошел к клетке, открыл дверцу. Джисон на автомате дополз до лежанки, залез внутрь, свернулся клубком. Минхо закрыл дверцу, запер замок. Сунул ключ в карман, надел школьную форму, завязал галстук. — Ну вот ты и позавтракал, сиди здесь, — сказал он, не глядя. — Вечером приду. Джисон слышал, как хлопнула дверь, как стихли шаги. Он свернулся калачиком, прижал колени к груди и закрыл глаза. Слез не было — они закончились еще вчера. Была только пустота и вкус спермы во рту, который не смывался.

⛓️⛓️⛓️

Вечером Минхо пришел позже обычного. Джисон уже привык к распорядку — уроки заканчиваются в четыре, через час Минхо дома, переодевается, бросает в миску корм, иногда смотрит на омегу тем самым новым взглядом, который появился после гона. Взглядом, в котором было что-то, кроме равнодушия. Сегодня было уже за полночь, когда входная дверь хлопнула так, что клетка задрожала. Голоса раздались в коридоре — громкие, сбивчивые, пьяные. Джисон узнал их все. Минхо, смеющийся вперемешку с руганью. Чонин — тот, с хитрой ухмылкой, который в прошлый раз все норовил засунуть пальцы ему в рот, пока другие брали сзади. Хёнджин — тихий, но самый настойчивый, он всегда заходил первым и выходил последним, и Джисон запомнил его руки — длинные пальцы, которые умели причинять боль так же умело, как и ласкать. — Да брось, он же твой, чего ты паришься, — голос Чонина был пьяным, растянутым, он донесся уже из коридора, и через секунду дверь в комнату распахнулась. Минхо вошел первым, шатаясь, с расстегнутой рубашкой и криво сидящим галстуком. Глаза его блестели, зрачки были расширены, а на губах застыла пьяная, расслабленная улыбка. За ним ввалились Чонин и Хёнджин — оба уже на ходу стягивали с себя одежду, бросали ее на пол, переговаривались, смеялись. — А омега наш где? — Чонин обвел комнату мутным взглядом и, увидев клетку, направился к ней, покачиваясь. — Мелкий, ты что, держишь его в клетке? Как собаку? — А он и есть собака, — лениво бросил Минхо, плюхаясь на кровать. — Точнее Белка. Но разница не велика. Джисон сжался в углу клетки, хотя дверца была открыта. Но сейчас он хотел другого. Чтобы прутья защитили его от этих пьяных, тяжелых взглядов. Чонин открыл дверцу, наклонился и, не спрашивая, схватил Джисона за предплечье, вытаскивая наружу. Рука была горячей, влажной от пота, и пахло от Чонина перегаром и чем-то сладким — альфа, очень пьяный альфа, чьи феромоны сейчас били по ноздрям тяжело, навязчиво. — Иди сюда, — Чонин притянул его к себе, и Джисон почувствовал, как чужие руки скользят по спине, опускаются на ягодицы, сжимают, шлепают. Не больно, но грубо, собственнически, будто он уже не омега Минхо, а общая игрушка. — Раздевайте его, — скомандовал Хёнджин откуда-то сбоку, и пальцы вцепились в край майки, сдергивая ее через голову. Джисон оказался голым за несколько секунд. Его прижали к чьей-то груди, развернули, снова прижали, и он перестал понимать, где чьи руки, чье дыхание, чье возбуждение. — Красивый, — выдохнул Чонин ему прямо в лицо, и Джисон почувствовал запах алкоголя, смешанный с альфа-феромонами. — Хо, когда ты успел поставить метку? Пьяные пальцы провели по свежему рубцу на шее, и Джисон вздрогнул — место было все еще болезненным, чувствительным. Но Чонин не отнял руку, наоборот, наклонился и вдруг поцеловал его. В губы. Прямо в разбитые, зажившие, но все еще ноющие губы. Поцелуй был мокрым, пьяным, неумелым — Чонин просто прижался ртом ко рту Джисона, сунул язык внутрь, и в этот момент по всему телу омеги пробежала стая мурашек. От чего-то теплого, живого, что проснулось там, где, казалось, все давно умерло. Губы Чонина были мягкими, и он целовал не больно — почти нежно, и это было так не вовремя, так неправильно, что Джисон чуть не застонал в этот рот. — Нравится? — усмехнулся Чонин, отстраняясь, и Джисон увидел его мутные, пьяные глаза, в которых плескалось что-то темное и жадное. Он не успел ответить — его развернули, толкнули вниз, и чей-то член уперся в губы. Хёнджин. Джисон узнал его по длинным пальцам, которые тут же сжали затылок, направляя. Он послушно открыл рот, потому что это было проще, чем сопротивляться, и головка скользнула внутрь. Сзади его раздвинули. Двое. Джисон почувствовал, как пальцы прощупывают вход, растягивают, и через секунду два члена вошли одновременно. Слезы хлынули сами, заливая лицо. Он пытался вырваться, но его держали крепко — Хёнджин за волосы, двое других за бедра, и все трое двигались в своем ритме, не считаясь с ним, не замечая его криков. — Громче, — выдохнул кто-то сверху, и шлепок обжег ягодицу. Джисон кричал, захлебываясь, давясь, чувствуя, как члены внутри раздвигают его, растягивают, заполняют. Все тело было одним сплошным нервом, и боль смешивалась с чем-то еще — с тем жаром, который разгорался внизу живота, с мурашками, которые все еще не прошли после поцелуя Чонина. Потом его перехватили, подняли, и он оказался сидящим на коленях у Чонина, лицом к лицу. Член вошел глубже, и Джисон выгнулся, вцепившись в чужие плечи, чтобы не упасть. Чонин смотрел на него снизу вверх, пьяно улыбался, и его руки скользнули по бедрам омеги, сжали ягодицы, помогли опуститься еще ниже. — Давай, — прошептал Чонин, — поскачи. И Джисон начал двигаться. Сам. Поднимаясь на коленях и опускаясь, чувствуя, как член скользит внутри, как стенки сжимаются, не желая отпускать. Это было унизительно — скакать на чужом члене, пока двое других смотрят. Но тело слушалось, потому что внизу живота уже горело, потому что член Чонина попадал именно туда, куда нужно, и Джисон ненавидел себя за то, что получает от этого удовольствие. Чонин гладил его член. Пальцы, грубые и горячие, сомкнулись вокруг ствола, двигаясь в такт движениям, и Джисон застонал — громко, отчаянно, не в силах сдержаться. Он извивался, пытаясь то ускориться, то замедлиться, и не мог выбрать, потому что хотелось всего сразу — больше, глубже, быстрее, сильнее. В следующую секунду прилетел удар. Джисон не понял, что произошло. Просто Чонин вдруг дернулся, его лицо мотнулось в сторону, и он выпустил Джисона из рук, схватившись за скулу. Удар был сильным — пьяный альфа едва не свалился с кровати, и Джисон, потеряв опору, рухнул на пол, больно ударившись коленями. — Какого хрена? — заорал Чонин, и Джисон поднял голову. Минхо стоял над ними. Его лицо было перекошено, глаза горели. Он тяжело дышал, кулаки были сжаты, и все его тело излучало такую ярость, что воздух в комнате, казалось, загустел. — Ты… — начал Чонин, но Минхо ударил снова — на этот раз в челюсть, и Чонин отлетел к стене, сбив на пол лампу. — Минхо, ты че, охренел? — Хёнджин попытался встать между ними, но Минхо отшвырнул его, как тряпичную куклу. Джисон замер на полу, глядя, как двое альф схлестнулись посреди комнаты. Феромоны ударили такой силы, что он задохнулся — жесткие, колючие, они пробивались сквозь остатки подавителей, заполняли легкие, заставляли сердце биться где-то в горле. Ярость собственника, альфа, чью вещь посмели тронуть не так. Чонин был крупнее, но Минхо бил грязно, отчаянно, не жалея себя. Они катались по полу, сшибая мебель, и Джисон слышал, как трещит дерево, как стонет паркет. Хёнджин пытался их разнять, получил локтем в нос и отвалился, ругаясь сквозь кровь. — Да пошел ты! — заорал Чонин, нанося ответный удар. — Сам же разрешил! — Не так! — проревел Минхо, и голос его сорвался на рык. — Не целовать! Не смотреть так! Они бились еще несколько минут, и Джисон видел, как Минхо проигрывает. Чонин был тяжелее, пьяная злость делала его сильнее, и вот Минхо уже прижат к полу, и кулак Чонина опускается на его лицо раз, второй, третий. Джисон вскрикнул, закрывая рот руками, не понимая, почему кричит, почему внутри все переворачивается от страха за того, кто должен был быть его врагом. Но Чонин вдруг остановился. Посмотрел на разбитое лицо Минхо, на его разбитые губы. — Да иди ты, — бросил он, поднимаясь. — Не нужен мне твой омега. Совсем крыша поехала. Он вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Хёнджин, все еще держась за разбитый нос, покосился на Минхо, на Джисона, пробормотал что-то невнятное и вышел следом, тихо прикрыв за собой дверь. В комнате стало тихо. Только тяжелое дыхание Минхо, только звон в ушах у Джисона. Минхо поднялся, шатаясь. Его лицо было в крови, губа разбита, под глазом наливался синяк, но он даже не пытался вытереть кровь. Он смотрел на Джисона — пьяный, злой, странный — и в этом взгляде было что-то, от чего у омеги подкосились колени. — Белка, — язык Минхо еле ворочался, слова слипались, но Джисон слышал каждое. — Иди сюда. Джисон не смел ослушаться. Он подполз на коленях, чувствуя, как дрожит все тело, как между ног все еще мокро от смазки и чужого возбуждения, как пульсирует внизу живота то, что он так и не смог унять. Минхо опустился на пол, прислонившись спиной к кровати, и рывком притянул омегу к себе. Джисон оказался у него на коленях — лицом к лицу, так близко, что мог разглядеть каждую ресницу, каждую каплю крови на разбитой губе. — Садись, — приказал Минхо, и его руки заломили руки Джисона за спину, скрестив запястья, прижав к пояснице. Джисон опустился, чувствуя, как член Минхо входит в него — легко, потому что все было влажным и готовым. Он замер, оказавшись сверху. Впервые за все время оказался выше хозяина. Минхо смотрел на него из-под полуопущенных ресниц — пьяных, тяжелых, но внимательных. — Ну, двигайся, — выдохнул Минхо. Он приподнимался на коленях, чувствуя, как член почти выходит, и опускался, принимая его снова. Руки были заломлены за спину, и он не мог опереться, не мог ускориться — только двигаться в том темпе, который позволяло равновесие. Минхо не помогал. Он просто смотрел. Смотрел прямо в глаза. Джисон не смел отвести взгляд. Он смотрел в ответ, чувствуя, как внутри нарастает жар, как все тело становится одним сплошным нервом, как каждый миллиметр кожи ждет прикосновения, которого нет. Весь мир сузился до этих глаз — темных, блестящих, неотрывно смотрящих на него. Он двигался. Минуту. Десять. Полчаса. Ноги уже дрожали, колени болели, мышцы отказывались слушаться, но он продолжал, потому что Минхо не сказал остановиться. Смазка обильно сочилась из него, заливая бедра, пах Минхо, делая все скользким и мокрым. Джисон чувствовал, как она стекает по ногам, как капает на пол, как пахнет — им самим, его желанием, которое он не имел права чувствовать. Минхо смотрел. И вдруг его бедра дрогнули, качнулись навстречу, и Джисон вскрикнул — гулко, громко, впервые за все время не сдерживаясь. Стон вырвался из груди, и он не смог его остановить, не смог проглотить, не смог превратить в беззвучный выдох. Минхо распахнул глаза — широко, удивленно, как олень в свете фар. И его бедра дернулись снова, непроизвольно, толкаясь внутрь, встречая движение Джисона. Они не сказали друг другу ни слова. Только смотрели, дышали, двигались — медленно, тяжело, неотрывно глядя в глаза. Джисон чувствовал, как оргазм подступает. Он копился где-то внизу живота, тяжелый, пульсирующий, и с каждым движением становилось все труднее его сдерживать. Но он знал — нельзя. После того первого раза, Минхо больше не позволял ему. Каждый раз, когда Джисон начинал задыхаться, когда его тело начинало сжиматься вокруг члена, Минхо останавливался, выходил, оставлял его дрожать на грани. Это было наказанием. Но сегодня было по-другому. Сегодня он был сверху. Сегодня Минхо смотрел на него так, будто видел впервые. И сегодня Джисон чувствовал, что не сможет остановиться. — Господин, — выдохнул он, и голос его сорвался на стон. — Пожалуйста… позвольте мне… Минхо прищурился. Его бедра перестали двигаться, но Джисона не остановил. — Хочешь кончить? — голос был низким, хриплым, и в нем не было насмешки — только что-то тяжелое, темное. — Да, господин, — прошептал Джисон, и слезы, неожиданно для себя, потекли по щекам. — Пожалуйста. — Это все из-за Чонина? — голос Минхо стал жестче, и его пальцы, которые до этого лежали на бедрах Джисона без движения, вдруг сжались, впиваясь в кожу. — Да? Ты ведь не просишь кончать, когда мы только вдвоем. Он качнул бедрами — один раз, резко, глубоко, и Джисон застонал, выгибаясь в спине. — Пожалуйста, господин, пожалуйста… — Что? — выдохнул Минхо, и его движения стали быстрее. — «Господин, пожалуйста», — это все, что ты можешь? — Господин… — Джисон едва мог говорить, каждое слово давалось с трудом. — Омега… — Первый раз ты просил кончить, потому что Сынмин тебя готовил, — Минхо говорил ровно, но в голосе его звенело что-то опасное. — Сейчас вот Чонин что-то с тобой делал, целовал тебя, как будто ты его собственность. Так нравится трахаться с другими, маленькая шлюха? Он ударил бедрами снизу, и Джисон закричал, чувствуя, как член проезжается по стенкам, попадая в самую чувствительную точку. — Нет, — выдохнул Джисон, чувствуя, как оргазм накатывает неудержимой волной. — Нет, господин, омега не… омеге нравится, когда хозяин… Минхо снова двинулся, и Джисон потерял нить мысли. Все, что он мог, — это стонать, извиваться, чувствовать, как внутри все сжимается, как напряжение достигает предела, как еще секунда — и он сорвется. — Омеге нравится, когда хозяин трахает его, — выдохнул он сквозь зубы, вцепившись в собственные запястья, которые все еще были заломлены за спину. — Пожалуйста, господин, я больше не могу, позвольте мне… Минхо смотрел на него долгую, тяжелую секунду. Потом его лицо изменилось — стало жестким, холодным, и он резко, одним движением скинул Джисона с себя. Джисон упал на пол, не успев даже вскрикнуть. Член Минхо вышел, оставляя после себя пустоту, и оргазм, который был уже на грани, отступил, превращаясь в тягучую, ноющую боль где-то глубоко внутри. — Нет, — сказал Минхо. Его член был твердым, блестящим от смазки, но он даже не прикоснулся к нему. — Грязная шлюха. Он поднялся, шатаясь, и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Джисон остался на полу. Голый, мокрый, дрожащий. Он слышал, как хлопнула входная дверь, как затихли шаги в коридоре. Потом стало тихо. Сначала просто лежал, глядя в потолок, чувствуя, как пульсирует там, где только что был член Минхо, как смазка стекает по бедрам, как ноет все тело. А потом слезы пришли — тихие, беззвучные, они текли по щекам, заливали губы, смешивались с остатками чужой слюны и собственного унижения. Он плакал всю ночь. Плакал, когда за окном начало светлеть, и первые лучи солнца упали на разгромленную комнату, на сломанную клетку, на его голое тело, исцарапанное, искусанное, покрытое синяками. Плакал, когда понял, что Минхо не вернется. С рассветом поднялся на дрожащих ногах, подошел к клетке, но не стал заходить внутрь. Вместо этого он сел на пол, прислонившись спиной к прутьям, и обхватил колени руками. На шее горела метка. Внизу живота все еще пульсировало невыносимое, неудовлетворенное желание. В груди ныла пустота, которую он не знал как назвать. Минхо не было. Сынмин, кажется, был в командировке — в доме стояла тишина, никто не ходил, не говорил, не приказывал. Впервые за все время Джисон был один. Совсем один. И он не знал, что чувствовать. Радость? Облегчение? Страх? Он не боялся, что Минхо не вернется. Минхо вернется. Куда он денется от своей вещи? Но внутри, где-то глубоко, там, где жило то, что когда-то называлось «я», теплилась странная, непрошеная надежда. А вдруг нет? Вдруг он не вернется, и кто-то другой… кто-то, кто не будет смотреть на него как на сломанную игрушку, кто не будет скидывать с себя на пол, когда он просит о самом простом? Джисон зажмурился, чувствуя, как слезы снова подступают. Он не имел права так думать. Он не имел права надеяться. Он — Белка. Омега. Вещь. И его хозяин — Минхо, который купил его, пометил, избивал и использовал, но который сегодня избил лучшего друга только за то, что тот его поцеловал. Это хорошо, правда? Джисон открыл глаза, посмотрел на свои дрожащие руки, на синяки на запястьях, на бледную кожу, испещренную следами чужих зубов. «Это хорошо», — повторил он про себя, пытаясь поверить. — «Он ревнует. Значит, я ему нужен. Значит, я не просто вещь.» Но внутри, там, где жила память о поцелуе Чонина — мягком, пьяном, но единственном поцелуе, — что-то плакало. О том, что быть нужным — это не то же самое, что быть любимым. И что, наверное, он никогда не узнает, каково это. За окном вставало солнце, и в его свете комната казалась чужой, незнакомой. Сломанная клетка, разбросанная одежда, пятна на полу. Джисон сидел, глядя на дверь, и ждал. Не потому, что хотел, чтобы Минхо вернулся. А потому, что не знал, что еще делать, если он не вернется. Он ждал. И где-то глубоко внутри, в той самой запретной части, где жили надежды, он боялся, что ждать придется вечность. И боялся, что Минхо все-таки вернется.