Squirvus

Джисон не знал, сколько прошло времени. Часы слились в один бесконечный, тягучий день, а может, два. Он сидел на полу в комнате Минхо, прислонившись спиной к холодным прутьям клетки, и не позволял себе пошевелиться. Даже когда ноги затекли, даже когда захотелось пить, даже когда живот скрутило голодным спазмом — он не двигался. Потому что не было приказа. Потому что хозяин не сказал, что можно. На вторые сутки тело отказалось слушаться. Голод стал физической болью — тупой, ноющей, она выгибала его изнутри, заставляла желудок сжиматься в пустых спазмах. Джисон поднялся на дрожащих ногах, чувствуя, как колени не гнутся, как ступни горят от долгого сидения на холодном полу. В комнате никого не было. Минхо не вернулся. Он дошел до душа, цепляясь за стены, потому что голова кружилась, а ноги не слушались. Теплая вода смыла с него засохшую смазку, кровь из царапин, чужие запахи. Он стоял под струей, глядя на свое отражение в мутном металле смесителя — синяки на шее, метка, которая уже затягивалась коркой, впалые щеки, круги под глазами. Он выглядел как вещь, которую перестали использовать и бросили в угол. Потом он опасливо спустился вниз. Каждая ступенька отдавалась в коленях болью, каждый скрип половиц заставлял замереть и прислушиваться. Но дом был пуст. На кухне пахло чем-то чужим, нежилым, и на столе, прямо посередине, стоял новый пакет с его кормом — знакомый до отвращения. Джисон смотрел на него, чувствуя, как слюна заполняет рот. Он не смел прикоснуться. Но голод был сильнее страха. Он открыл банку дрожащими руками, вывалил серую, склизкую массу в миску, которая стояла тут же, и ел — быстро, жадно, почти не жуя, чувствуя, как корм царапает горло, как желудок сжимается, принимая пищу. «Ничего ведь не будет, если я без разрешения поем», — думал он, выскребая миску до дна. — «Они даже не заметят. Или заметят, но не накажут сильно. Наверное.» Он вымыл миску, поставил на место и вернулся в комнату. И принялся убирать. Сломанную клетку он отодвинул к стене, собрал разбросанную одежду, вытер пятна с пола. Это было безопасно. Это было то, что он умел. И это не требовало разрешения. Прошли еще сутки. Джисон снова спустился вниз, снова поел — на этот раз медленнее, позволяя себе чувствовать вкус, которого не было. Он сидел на кухне, глядя, как солнечные лучи падают на хромированную поверхность тостера, как они дробятся, превращаясь в причудливые блики на стенах. Красиво. Он почти забыл, что красивые вещи существуют. В комнате Минхо не было ничего красивого — только кровать, клетка, стены. Он рассматривал фотографии на холодильнике — Сынмин и Минхо на каком-то празднике, улыбающиеся, живые. Минхо был младше, лет тринадцать-четырнадцать, с торчащими ушами и счастливыми глазами. Джисон смотрел на это лицо — без насмешки, без ленивого превосходства, просто мальчик, который смеется, — и не мог соединить его с тем, кто был на самом деле. Он рассматривал интерьер кухни — светлые стены, высокие окна, посуда на открытых полках. Все было дорогим, но не кричащим. Дом, в котором жили люди. Люди, которые едят за этим столом, смеются, ссорятся, живут. Он не хотел подниматься обратно. Там было темно, пахло сексом и кровью, там стояла клетка и ждала, когда он снова в нее заберется. Здесь, на кухне, был свет. Здесь было тепло. Здесь он мог сидеть на стуле, как человек, и смотреть, как солнце двигается по стенам. Он сидел так долго, что не заметил, как день сменился вечером, как тени вытянулись, а потом исчезли. Он сидел и смотрел на дверь, не зная, ждет ли он кого-то или боится, что кто-то придет. Дверь открылась внезапно. Джисон услышал звук замка за секунду до того, как ручка повернулась, и его тело отреагировало быстрее, чем мозг. Он вскочил, но бежать было поздно — на пороге стоял Хёнджин. Они замерли, глядя друг на друга. Хёнджин выглядел по-другому — не было той самоуверенной лени, с которой он обычно входил в комнату Минхо. Его плечи были опущены, лицо бледное, под глазами залегли тени. Он выглядел… потерянным. Джисон не успел понять, что выражает его лицо — страх? гнев? отчаяние? — потому что привычка оказалась сильнее. Он склонился, опуская голову, готовясь к удару, к приказу, к чему угодно. За спиной Хёнджина появился Сынмин. Он был в дорожной одежде, с сумкой через плечо, и от него так и сквозило раздражением — тяжелым, давящим, оно заполняло кухню быстрее, чем феромоны. — Проходи, — бросил Сынмин Хёнджину, и тот, не поднимая глаз, прошел в кухню, сел на барный стул, ссутулившись. Сынмин поставил на стол пакет с продуктами, выругался сквозь зубы — Джисон не расслышал слова, но тон заставил его съежиться еще сильнее — и, не глядя ни на кого, скрылся на втором этаже. Шаги тяжелые, быстрые, и через секунду хлопнула дверь. Джисон и Хёнджин остались одни. Тишина была такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Джисон стоял, не поднимая головы, чувствуя на себе чужой взгляд. Хёнджин не говорил ничего, только дышал — неровно, сбивчиво, и в этом дыхании было что-то странное, непохожее на того Хёнджина, который входил в него сзади, пока двое других держали за волосы. Джисон украдкой поднял глаза. Хёнджин сидел на стуле, обхватив себя руками, и смотрел куда-то в пол. Его губы дрожали, но он молчал. Он выглядел… маленьким. Таким же маленьким и испуганным, каким Джисон чувствовал себя все время. Минут через двадцать входная дверь снова открылась. Джисон узнал шаги — тяжелые, усталые, они волочились по коридору, не спеша. Минхо появился на кухне, и вид у него был хуже некуда — синяки под глазами, небритое лицо, одежда мятая, будто он спал в ней несколько дней. Он кинул на Джисона недовольный взгляд — быстрый, скользящий, и в нем не было того жара, который заставлял сердце биться чаще. Только усталость и какое-то глухое раздражение. Потом он заметил Хёнджина. — О, здарова, — голос Минхо был хриплым, равнодушным. Он прошел вглубь кухни, открыл холодильник, достал бутылку воды. — Ты че тут забыл? Потрахаться захотел? Заведи себе уже своего омегу. Он говорил не глядя, откручивая крышку, и в голосе его не было ни злости, ни насмешки — только усталое раздражение, как от надоевшей темы. Хёнджин поднял голову. На его лице появилось что-то странное — не улыбка, нет, скорее кривая, болезненная усмешка. — А? Да, почти, — ответил он, и голос дрогнул. Джисон не понял этого разговора. Он стоял, опустив голову, чувствуя, как напряжены плечи, как сердце колотится где-то в горле. Минхо здесь. Минхо вернулся. И он смотрит на него — не так, как тогда, на полу, когда они смотрели друг другу в глаза. А так, будто Джисон — часть мебели, которая стоит не на своем месте. — Вернулся наконец-то, — раздался голос Сынмина с лестницы. Он спускался медленно, и каждое слово падало в тишину мертвым грузом. Минхо обернулся, но Сынмин смотрел не на него. Его взгляд был прикован к Джисону — тяжелый, оценивающий, он прошелся по фигуре омеги, задержался на метке, на синяках, на опущенных плечах. — Белка, — голос Сынмина был спокойным, но в нем чувствовалась сила, не терпящая возражений. — Подойди ко мне и встань на колени. Джисон повиновался. Его ноги двигались сами, годы тренировки сделали свое дело — он подошел, опустился на колени, склонил голову. Пол был холодным, и холод пробирался сквозь тонкие штаны. — Что происходит? — голос Минхо стал резче, в нем прорезались первые нотки беспокойства. — Не до тебя сейчас, — Сынмин отмахнулся, даже не повернув головы. — Шлюшка, на колени. Джисон замер. Он уже стоял на коленях. Он не понял, что от него хотят. Может, он ошибся? Может, нужно было встать на четвереньки? Или лечь? — Сынмин, отстань от Белки, — голос Минхо стал жестче, в нем появились нотки собственничества, которых Джисон никогда не слышал. — Я устал и сейчас его забираю. — Не встревай не в свое дело, — Сынмин бросил на брата короткий, злобный взгляд, и Минхо, к удивлению Джисона, замолчал. — Шлюшка, хозяин приказал тебе. Джисон проследил за направлением взгляда Сынмина. Тот смотрел на Хёнджина. И Хёнджин… Джисон только сейчас заметил, что лицо его мокрое от слез, что он дрожит всем телом, что пальцы вцепились в край столешницы так, что побелели костяшки. Он смотрел на Сынмина, и в его глазах был ужас — такой же, какой Джисон чувствовал в себе каждый день, каждую минуту. — Ты че творишь?! — вскрикнул Минхо, и его голос сорвался на фальцет. — Хёнджин тебе никакая не игрушка! Решил мне поднасрать? Да его отец тебя убьет! Сынмин тяжело вдохнул воздух через нос. Его ноздри раздувались, и Джисон почувствовал, как феромоны альфы становятся тяжелее. Он на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями, а когда открыл их, в них не было ни капли сомнения. — Ты не прав, — сказал он, и голос его был ледяным. — Этого омегу теперь зовут Шлюшка. Привыкай. Минхо замер, открыв рот. Сынмин продолжил. — Его отец — банкрот. С многомиллиардными долгами. Большую часть он должен мне. А это… — он кивнул на Хёнджина, — его сынишка. Оказывается, омега. Скрывался. Я не против, дело не мое. Но его отдали мне, в счет долгов. Он сделал паузу, давая словам осесть. Хёнджин всхлипнул, и этот звук был таким жалким, таким человеческим, что у Джисона что-то сжалось в груди. — И он будет много стоить, если его обучить, — закончил Сынмин. — Так что не мешай мне. Он подошел к Хёнджину, и тот вжался в стул, но Сынмин не обратил на это внимания. Его рука вцепилась в волосы омеги, и Хёнджин, вскрикнув, слетел со стула, рухнув на колени рядом с Джисоном. Он упал так близко, что их плечи почти касались, и Джисон чувствовал, как он дрожит — крупно, отчаянно, как загнанный зверь. Сынмин встал перед ними, не спеша расстегнул ширинку, достал член. Он был полувозбужден, и Джисон, краем глаза взглянув на него, почувствовал, как внутри все сжимается от страха и странного, необъяснимого спокойствия. Это было знакомо. Это было привычно. — Белка, — голос Сынмина был ровным, деловым. — Я слышал, ты уже неплохо сосешь. Научи Шлюшку, как это делается. Джисон не думал. Он припал губами к члену, беря его в рот, чувствуя знакомый солоноватый вкус. На затылок не давили, не торопили, и он позволил себе делать то, что умел лучше всего — служить ртом. Он работал медленно, облизывая головку, проводя языком по уздечке, опускаясь ниже, к яичкам, и возвращаясь обратно. Это было легко. Как будто его глотка сделана именно для этого члена. Или может эти три дня подлечили горло, но сейчас не было ни боли ни сопротивления. Его тихое, едва слышное мычание разносилось по кухне, и он знал — это правильно. Омега должен получать удовольствие от того, что служит. Омега должен показывать, как ему хорошо. Омега должен быть благодарен. — Молодец, — голос Сынмина был низким, удовлетворенным. Его рука легла на макушку Джисона, похлопывая, как собаку, которая принесла палку. — Я сразу понял, что ты послушный. По одному взгляду на тебя в магазине, и не прогадал. Джисон отстранился, чувствуя, как слюна стекает по подбородку, опустил голову, касаясь лбом пола. — Спасибо, господин. Омега рад служить. Слова вышли ровными, заученными, правильными. Он произносил их сотни раз, и они давно потеряли смысл, превратившись просто в звуки, которые нужно издать в нужный момент. Минхо фыркнул. Джисон краем глаза увидел, как он скривился, отвел взгляд, сжал челюсти. Но не сказал ничего. Хёнджин рядом с ним всхлипнул, и Джисон почувствовал, как его тело содрогается в рвотном спазме. Он сдерживался изо всех сил, но звук был слышен. Сынмин перевел взгляд на Хёнджина. Его лицо не выражало ничего — ни жалости, ни гнева. — Шлюшка, ты все понял? — спросил он, и Хёнджин закивал, не в силах говорить. — Разве не нужно поблагодарить своего учителя? Сынмин присел на корточки, оказавшись на одном уровне с Хёнджином. Заглянул ему в глаза — в эти дерзкие, налитые слезами глаза, которые еще недавно смотрели на Джисона с ленивым превосходством, а теперь полны животного ужаса. — Спасибо, — выдохнул Хёнджин, и голос его был полон страха и ненависти. — Нет, — Сынмин покачал головой, и в его голосе появились первые нотки недовольства. — Так не пойдет. Он чуть толкнул Джисона в плечо, заставляя его сесть, прислонившись спиной к стене. Пальцы Сынмина скользнули к поясу штанов Джисона, приспустили их, открывая бедра. — Покажи, чему ты научился, — сказал Сынмин, и его взгляд скользнул с Джисона на Хёнджина. Джисон замер, не понимая. Он сидел, прислонившись спиной к стене, штаны приспущены, и он ждал — чего? Что он должен показать? Как учить? Он открыл рот, чтобы спросить, но Сынмин уже двинулся. Его рука опустилась на затылок Хёнджина, и Джисон увидел, как побелели пальцы, сжимая волосы омеги. Хёнджин всхлипнул, попытался поднять голову, но Сынмин надавил — сильно, не терпя возражений, и Хёнджин уткнулся лицом прямо в пах Джисона. Джисон ахнул, чувствуя чужое горячее дыхание на своем члене, который начал наливаться кровью без приказа и разрешения. Он не хотел этого. Не сейчас, не так, не с Хёнджином, который плакал у него между ног. Но тело слушалось только древних инстинктов, которые были сильнее страха и стыда. — Шлюшка, — голос Сынмина был спокойным, почти ласковым, но от этого спокойствия кровь стыла в жилах. — Ты должен отблагодарить Белку за такой урок. Покажи, чему ты научился. Хёнджин задрожал всем телом. Джисон чувствовал, как его пальцы впиваются в пол, как плечи ходят ходуном. Он пытался поднять голову, но Сынмин держал крепко. — Я не… — прошептал Хёнджин, голосом, мокрым от слез. — Пожалуйста, не надо… Сынмин вздохнул, будто речь шла о непослушном щенке, которого нужно приучить к месту. Его вторая рука подхватила Хёнджина под подбородок, пальцы надавили на щеки, разжимая челюсть. Хёнджин захрипел, пытаясь вывернуться, но Сынмин был сильнее, и его движения были точными, отточенными, будто он делал это сотни раз. — Если не научишься открывать рот, когда нужно, — сказал Сынмин, склоняясь к самому уху Хёнджина, — я найду кому научить тебя. Только вряд ли тебе понравится этот способ. Он надавил, и голова Хёнджина опустилась. Его рот, раскрытый силой, коснулся головки члена, и Джисон почувствовал, как мир сузился до этой точки — до горячего, влажного прикосновения, до всхлипа, который Хёнджин издал, когда его насадили глубже. — Держи, — приказал Сынмин, и его пальцы сжались на затылке Хёнджина, направляя, задавая ритм. Хёнджин сосал неумело — его зубы царапали, язык метался, не зная, куда деться, он пытался вобрать член в рот, но давился, захлебывался, и каждый рвотный спазм отдавался судорогой в его теле. Слезы текли по щекам, смешиваясь со слюной, капали на бедра Джисона, и тот сидел, не смея пошевелиться, боясь даже дышать. Это было унизительно, для них обоих. Джисон чувствовал, как его тело предает его, как член твердеет, как внутри поднимается горячая, тягучая волна, которую он не просил, не хотел и не заслуживал. Он смотрел на Хёнджина — на его разбитые губы, на мокрые щеки, на закрытые глаза, из которых слезы текли без остановки, — и где-то глубоко, там, где еще оставалось что-то человеческое, билась мысль: это я. Это я был таким. Это я так плакал, когда меня заставляли. Но тело не слушалось мыслей. Тело откликалось на тепло, на влажность, на ритмичные движения головы, которую направляла чужая рука. Джисон чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как низ живота наливается тяжестью, и ненавидел себя за это. Ненавидел так, как никогда не ненавидел Минхо, Сынмина, никого из тех, кто его ломал. Сынмин направлял голову Хёнджина — вверх, вниз, глубже, медленнее, быстрее. Он делал это с тем же спокойствием, с каким настраивают музыкальный инструмент, и лицо его не выражало ничего. — Языком работай, — приказал он, и Хёнджин послушно, судорожно провел языком по стволу. Джисон украдкой поднял глаза. Минхо стоял в углу кухни, вжавшись спиной в холодильник, и смотрел. Его лицо было напряженным, челюсти сжаты, руки в кулаках, что костяшки побелели. Он прожигал Джисона взглядом — тяжелым, горячим, непроницаемым. Джисон не мог понять, что этот взгляд означал. Гнев? Ревность? Отвращение? Желание? Все вместе? Ничего из этого? Минхо молчал. Он не вмешивался, не защищал, не забирал свое. Он просто стоял и смотрел, и от этого взгляда Джисону хотелось провалиться сквозь землю. Потому что если Минхо ничего не делает, значит, он считает это правильным. Или просто ему все равно. Или он ждет, чтобы потом наказать. Джисон не знал, что хуже. Хёнджин всхлипнул, и звук был таким жалким, таким детским, что Джисон едва не зажмурился. Он сосал уже лучше — страх и инстинкт самосохранения сделали свое дело, он запоминал, как нужно, чтобы не было больно. Его губы смыкались плотнее, язык работал более умело, и Джисон чувствовал, как оргазм подступает, неумолимый, запретный. «Не смей», — приказал он себе. — «Не смей кончать от этого.» Но тело не слушалось. Оно было ближе к Сынмину, который задавал ритм, чем к его собственным мыслям. Сынмин отпустил Хёнджина спустя добрых полчаса. Рука, державшая его за волосы, разжалась, и Хёнджин рухнул на пол, как тряпичная кукла. Он лежал, сотрясаясь в беззвучных рыданиях, лицо его было мокрым от слез и слюны, губы распухли и кровоточили, подбородок дрожал. Он был похож на лужу — бесформенную, размазанную, жалкую. Джисон смотрел на него и видел себя. Сынмин выпрямился, отряхнул руки, будто они испачкались, и перевел взгляд на Джисона. — Белка, — сказал он, и голос его звучал так, будто они обсуждали рабочие вопросы. — Теперь этот омега твой. Пока не научится хорошо и послушно себя вести. Джисон поднял голову, не веря своим ушам. Его? Хёнджин — его? Что это значит? — Можешь дать ему другое имя, — продолжил Сынмин, и в голосе появились первые нотки нетерпения. — Но я бы посоветовал оставить то, что выбрал я. Шлюшка — хорошее имя. Оно напоминает о том, кто он есть. Хёнджин всхлипнул, тихо, сломлено, что у Джисона сжалось сердце. Он смотрел на распластанное тело, на дрожащие плечи, на пальцы, вцепившиеся в пол, и не мог поверить, что теперь этот человек — его ответственность. — В твоих обязанностях — обучить его и заботиться, — продолжал Сынмин. — И наказывать за непослушание. Но не зазнавайся. Твой хозяин по-прежнему Минхо. Он перевел взгляд на брата, и в его глазах мелькнуло что-то — предупреждение, угроза, насмешка? — Все, детки, — сказал Сынмин, и в его голосе появилась усталость. — Я спать. Меня не тревожить. Он вышел, и его шаги затихли на лестнице. В кухне повисла тишина — тяжелая, липкая, она давила на плечи, на грудь, на горло. Хёнджин лежал на полу, не двигаясь, только его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Минхо все еще стоял в углу, и его взгляд был прикован к Джисону — темный, тяжелый, он прожигал кожу, проникал под нее, заставлял сердце биться где-то в горле. Джисон медленно, словно во сне, опустил руку и коснулся плеча Хёнджина. Тот вздрогнул, съежился, но не отстранился. Плечо было горячим, мокрым от пота, и под пальцами Джисона билась чужая дрожь. — Вставай, — сказал Джисон тихо, и голос его был чужим, незнакомым. — Вставай, Шлюшка. Пойдем наверх. Хёнджин поднял голову. Его лицо было опухшим от слез, губы разбиты, глаза красные, полные отчаяния. Он посмотрел на Джисона, и в этом взгляде не было ничего от того самоуверенного альфы, который входил в него, не спрашивая. Там был только страх. Такой же, какой Джисон носил в себе каждый день. — Почему? — прошептал Хёнджин, и голос его сорвался. — Почему ты… — Вставай, — повторил Джисон, и вложил в голос всю твердость, на которую был способен. — Не заставляй меня повторять. Хёнджин поднялся на дрожащих ногах. Он был выше Джисона, но сейчас казался маленьким, сжавшимся, потерянным. Джисон взял его за руку — холодную, мокрую — и повел к выходу из кухни. Они прошли мимо Минхо, и Джисон чувствовал его взгляд — на себе, на своей руке, сжимающей руку Хёнджина, на их спинах, на их шагах. Он ждал, что Минхо скажет что-то, остановит их, прикажет. Но Минхо молчал. Только смотрел, и в этом молчании было что-то страшнее любого приказа. На лестнице Джисон остановился, чувствуя, что ноги не слушаются. Он прислонился к стене, переводя дыхание, и Хёнджин замер рядом, глядя на него испуганными, вопросительными глазами. — Ты как? — спросил Джисон, и сам удивился тому, что спрашивает. Хёнджин не ответил. Только покачал головой, и его губы задрожали снова. Джисон сжал его руку сильнее. — Ничего, — сказал он, и эти слова были адресованы не только Хёнджину. — Привыкнешь. Я привык. И ты привыкнешь. Они поднялись наверх, в комнату Минхо. Джисон усадил Хёнджина на кровать, и тот свернулся калачиком, обхватив колени руками, уткнувшись в них лицом. Его плечи вздрагивали, но он не плакал — слез больше не было. Джисон сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Он смотрел на свои руки — грязные, с обломанными ногтями, с белыми шрамами на запястьях. Руки, которые теперь должны заботиться о другом омеге. Руки, которые должны учить, наказывать, делать все то, что с ним делали. В дверях появился Минхо. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на них. В его глазах не было ни злости, ни желания. Только усталость и что-то, чего Джисон не мог разобрать. — Иди сюда, — сказал Минхо, и Джисон подошел. Минхо взял его за подбородок, поднял лицо, и долго смотрел в глаза. Джисон не отводил взгляда. Он смотрел в эти темные, усталые глаза и ждал. Чего — он не знал. Наказания? Похвалы? Приказа? — Раз теперь ты за него отвечаешь… — начал Минхо, и голос его был тихим, но в нем чувствовалась сталь. — Не облажайся. Джисон кивнул. Он понял. Он всегда все понимал. — Я хочу, чтобы ты… — Минхо запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Джисон никогда там не видел. Растерянность? Сомнение? — Чтобы ты был пожестче. С ним. Он этого заслужил. Он отпустил подбородок Джисона и, не добавив больше ни слова, прошел в комнату, лег на кровать, отвернувшись к стене. Хёнджин замер, боясь дышать, и Джисон опустился на пол, у изголовья кровати, туда, где было его место. Он смотрел в потолок, слушая дыхание Минхо — ровное, спокойное, — и дыхание Хёнджина — сбивчивое, с всхлипами. Его дыхание было тихим, осторожным, он боялся, что его услышат. Он закрыл глаза и почувствовал, как по щеке скатывается слеза. Одна. Самая последняя, какая у него осталась. — Не бойся, — прошептал он в темноту, обращаясь к Хёнджину, к себе, к той пустоте, которая ждала их завтра. — Я научу тебя. Я научу всему, что умею сам. Хёнджин не ответил. Только всхлипнул тихо-тихо, и Джисон почувствовал, как его рука, свисающая с кровати, коснулась его плеча. Холодная, дрожащая, она легла на его кожу, и Джисон не отстранился. Он накрыл ее своей рукой, чувствуя, как чужие пальцы сжимаются в ответ.

⛓️⛓️⛓️

Утро началось с привычного — с прикосновения пальцев к затылку, с тихого, спросонья хриплого: «Белка, пора поработать». Джисон открыл глаза, чувствуя, как рука Минхо направляет его голову под одеяло. В комнате было серо — раннее утро, солнце еще не поднялось, и только слабый свет пробивался сквозь неплотно задвинутые шторы. Хёнджин спал на краю кровати, свернувшись калачиком, его дыхание было ровным, спокойным. Джисон скользнул под одеяло, устраиваясь между ног Минхо, и сразу взял член в рот. На этот раз Минхо не торопил. Он не давил на затылок, не вбивался в горло, не шипел сквозь зубы от нетерпения. Он просто лежал, тяжело дыша, и его пальцы перебирали волосы Джисона — почти ласково, почти нежно. Джисон работал медленно, обводя языком головку, погружаясь глубже, отступая, снова погружаясь. Он чувствовал, как член твердеет во рту, как пульсирует на языке, и ловил каждое дыхание Минхо, каждый тихий выдох, каждое напряжение мышц под своими пальцами. Ему нравилось это. Нравилось чувствовать, как тело хозяина расслабляется под ним, как дыхание сбивается, как пальцы в волосах то сжимаются, то разжимаются. Нравилось быть нужным. Нравилось делать это хорошо. Нравилось доставлять удовольствие. Он поймал себя на мысли, что хочет продлить этот момент, хочет, чтобы Минхо не останавливался, не отстранялся, не уходил в школу. Потому что скучал. Он задвигал языком быстрее, втянул щеки, чувствуя, как член напрягается, как предэякулят выступает на кончике. Минхо кончил раньше обычного. Джисон почувствовал, как его тело выгибается, как бедра приподнимаются, как горячая жидкость заливает рот, и он проглотил, не закашлявшись, даже не поморщившись. Он продолжал сосать — медленно, нежно, вылизывая головку, собирая остатки, чувствуя, как член постепенно обмякает. Минхо тяжело дышал, его пальцы замерли в волосах Джисона, и тишина в комнате стала какой-то другой — удовлетворенной, почти мирной. Джисон не мог остановиться. Ему нравилось чувствовать вкус Минхо на языке, нравилось слышать его дыхание — ровное, расслабленное, нравилось быть так близко, быть нужным. Он продолжал водить языком по головке, вбирая ее в рот и выпуская, и чувствовал, как внутри, внизу живота, разгорается жар. Его собственный член набух, прижимаясь к бедру, и он не мог это контролировать — не хотел. Он хотел, чтобы этот момент длился вечно. Хотел, чтобы Минхо снова взял его за волосы, чтобы приказал продолжать, чтобы… — Белка, — голос Минхо был хриплым, низким. — Хватит. Джисон не остановился. Он не услышал. Или услышал, но не захотел слышать. Он продолжал двигать языком, чувствуя, как член оживает снова, как внутри поднимается горячая, тягучая волна, и ему хотелось… — Я сказал, хватит. Рука Минхо сжалась на затылке, отрывая его от члена. Джисон поднял голову, чувствуя, как слюна стекает по подбородку, и встретил взгляд хозяина — темный, тяжелый, в котором читалось что-то, чего Джисон не мог разобрать. Удивление? Недовольство? Или то же самое, что горело внизу его живота? Минхо смотрел на него долгую секунду, потом его губы дрогнули в подобии улыбки. — Так скучал по члену хозяина? — спросил он тихо, и в голосе его не было насмешки. — Молодец. Он откинулся на подушку, прикрыв глаза, и Джисон остался сидеть на коленях, чувствуя, как пульсирует внизу живота, как тело требует продолжения, которое не получит. Он облизал губы, все еще чувствуя вкус Минхо, и медленно, нехотя, отодвинулся. Минхо встал, потянулся, и Джисон смотрел, как играют мышцы на его спине, как он натягивает форму, как заправляет рубашку в брюки. Он был красивым. Джисон никогда не думал об этом раньше — для него хозяин был просто хозяином, тем, кто приказывает, кто берет, кто имеет право. Но сейчас, в сером утреннем свете, Минхо был просто молодым парнем, который поправляет галстук перед зеркалом, и от этого зрелища у Джисона сжалось сердце. Минхо даже не взглянул на Хёнджина. Тот спал на краю кровати, свернувшись, его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Вчерашний альфа, который входил в Джисона, не спрашивая, сейчас выглядел маленьким и жалким. Но Минхо прошел мимо, как мимо пустого места, и только у двери бросил через плечо: — Пока, Белка. Еда на кухне. Дверь закрылась, и Джисон остался сидеть на коленях на кровати, чувствуя, как внутри все еще пульсирует неудовлетворенное желание. Он провел рукой по животу, но не стал трогать себя. Только вздохнул, прогоняя наваждение, и повернулся к Хёнджину. Тот уже не спал. Его глаза были открыты, и в них не было ни страха, ни отчаяния, которые Джисон видел вчера. Там был взгляд — самодовольный, насмешливый, презрительный. Джисон замер. Вся жалость, которая еще теплилась в нем вчера, испарилась в одно мгновение. Он вспомнил, как Хёнджин вдалбливался в него, не спрашивая, не жалея. Как его длинные пальцы сжимали горло, перекрывая дыхание. Как он кончал ему в рот и смеялся, когда Джисон давился. Как он смотрел на него — сверху вниз, с тем же самодовольством, что и сейчас. — Чего уставился? — голос Хёнджина был хриплым после вчерашнего, но в нем слышалась все та же наглая, альфа-интонация. — Насмотрелся? Поди уже, еды мне принеси, раз теперь ты тут главный омега. Он усмехнулся, откидываясь на подушку, и Джисон почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее, злое. Не месть — он не умел мстить. Но что-то другое, что заставило его голос стать твердым, когда он сказал: — Вставай. Я расскажу тебе правила. Хёнджин скривился, но с кровати поднялся, лениво, не торопясь. Он был выше Джисона, и пользовался этим — смотрел сверху вниз, скрестив руки на груди, всем видом показывая, что ему все это не нужно, не важно, что он здесь временно, что он выше всего этого. Джисон сел на пол, скрестив ноги, и Хёнджин, поколебавшись, опустился напротив — нехотя, с таким видом, будто делает одолжение. — Правило первое, — сказал Джисон, глядя ему прямо в глаза. — Омега не смотрит на хозяина без разрешения. Омега опускает глаза, когда с ним говорят. Омега не поднимает голову выше головы хозяина. Омега не говорит, пока к нему не обратятся. Омега не… — Да насрать мне на твои правила, — перебил Хёнджин, и его голос стал громче. — Я тебя слушать не собираюсь. Ты — омега. У тебя даже имени нет, только кличка собачья. А я — альфа. Я был альфой. Мой отец… — Твоего отца тут нет, — тихо сказал Джисон, и Хёнджин заткнулся на полуслове. — Твой отец отдал тебя, чтобы закрыть долги. И то что тебя держали на препаратах, не значит что ты альфа. Ты — омега, такой как и я. Имя тебе дал господин Сынмин. Ты — Шлюшка. И если ты не выучишь правила, тебя накажут. Вспомни как наказывали меня, послушного и покорного омегу. А теперь подумай что будет с тобой. Хёнджин побелел. Его губы задрожали, и в глазах мелькнул страх — тот самый, который Джисон видел вчера. Но он быстро взял себя в руки, сжал челюсти, и его лицо снова стало надменным. — Меня никто не тронет, — сказал он, но голос его дрогнул. — Мой отец… — Твоего отца больше нет, — Джисон говорил спокойно, ровно. — Есть только хозяин. Хозяин — Сынмин. Он купил тебя. Он может делать с тобой все, что захочет. Продать. Обменять. Использовать. Выкинуть. Ты — вещь, Шлюшка. Хёнджин вскочил на ноги. Его лицо перекосилось, кулаки сжались, и на секунду Джисону показалось, что он сейчас ударит. Но Хёнджин только выдохнул, резко, зло, и отвернулся к стене. — Ты просто хочешь меня унизить, — сказал он, и в голосе его слышались слезы. — Потому что я с тобой… — Потому что я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести, — сказал Джисон, и Хёнджин замер. Тишина повисла в комнате. Джисон поднялся, подошел к шкафу, достал вещи в которых Хёнджин пришел вчера, мятые, испачканные. Бросил на кровать. — Одевайся, — сказал он. — Пойдем вниз. Хёнджин оделся молча. Его руки дрожали, и он долго не мог попасть в рукава, но Джисон не помогал. Он стоял у двери, глядя на бывшего альфу, и думал о том, что чувствует. Злорадства не было. Только усталость и глухая, тяжелая уверенность в том, что Хёнджину предстоит пройти тот же путь, что и ему. И никто не сможет его от этого спасти. На кухне Джисон открыл шкаф, достал синюю банку, поставил на стол. Хёнджин смотрел на него с порога, и в его глазах боролись страх и презрение. — Садись, — сказал Джисон, открывая банку. — Я не буду есть это дерьмо, — Хёнджин скрестил руки на груди, но в голосе его не было прежней уверенности. — Мой отец… — Твой отец не придет, — Джисон вывалил серую массу в миску, поставил на пол. — Ешь. Он сделал то же самое для себя — открыл вторую банку, выложил корм в такую же миску, опустился на колени. И начал есть. Медленно, размеренно, чувствуя, как безвкусная масса наполняет рот, как желудок принимает ее, как тело благодарит за еду. Хёнджин стоял, глядя на него. Его лицо было красным, кулаки сжаты, дыхание тяжелое. Потом он сорвался. — Я не буду! — закричал он, и голос его разнесся по кухне. — Слышишь? Я не буду есть с пола, как собака! Я не буду подчиняться какому-то омеге! Я — альфа! Мой отец… — Ты — омега! — Джисон поднял голову, и голос его стал громче, чем он сам ожидал. — Ты — Шлюшка! Ты — вещь! И если ты не будешь есть, тебя будут кормить силой. Если ты не будешь слушаться, тебя будут учить. Если ты будешь кричать, тебя накажут. Я знаю, потому что меня учили. Меня били. Меня насиловали. Меня запирали в клетке. И ты думаешь, что ты лучше меня? Что ты выше этого? Хёнджин смотрел на него, и его лицо медленно менялось. Гнев уходил, уступая место чему-то другому. — Меня не тронут, — прошептал он, но его голос дрожал. — Мой отец… — Твоего отца здесь нет, — повторил Джисон, и его голос стал тише, спокойнее. — Есть только ты. И ты должен выжить. Он опустил голову, снова принимаясь за еду. Хёнджин стоял, глядя на него, и его плечи вздрагивали. Потом он медленно опустился на колени, взял миску дрожащими руками. Запах корма ударил в нос, и его лицо перекосило, но он не отстранился. — Я не смогу, — прошептал он, и слезы потекли по его щекам. — Я не смогу это есть. — Сможешь, — сказал Джисон, не поднимая головы. — Просто закрой глаза и глотай. Хёнджин закрыл глаза. Его руки тряслись, миска дрожала, и корм расплескивался. Он поднес ее к губам, и первый комок попал в рот — холодный, склизкий, отвратительный. Его вырвало, и он уронил миску, согнувшись пополам. Джисон смотрел на него. В груди не было жалости — только усталое понимание. Он поднялся, собрал рассыпанный корм обратно в миску, поставил перед Хёнджином. — Ешь, — повторил он. — Пока не съешь все, отсюда не выйдешь. Хёнджин поднял на него глаза — красные, мокрые, полные ненависти и отчаяния. — Я ненавижу тебя, — прошептал он. — Я знаю, — сказал Джисон. — Ешь. Хёнджин взял миску. Его руки больше не дрожали — они были мертвыми, безжизненными. Он закрыл глаза и начал есть. Медленно, давясь, через рвотные спазмы, но ел. А Джисон сидел рядом, на коленях, и смотрел, как солнце поднимается над горизонтом, заливая кухню золотистым светом. «Вот так», — думал он. — «Вот так и ломают.» Он взял свою миску и доел остатки, чувствуя, как корм заполняет пустой желудок, как тело принимает то, что ему дают. Рядом Хёнджин давился, плакал, но ел. И Джисон знал — завтра будет легче. Послезавтра — еще легче. А через месяц он будет есть с пола, не морщась. Когда миски опустели, Джисон собрал их, вымыл, поставил на место. Хёнджин сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. — Теперь ты знаешь первое правило, — сказал Джисон, становясь перед ним. — Омега ест то, что дают. И благодарит. Хёнджин поднял на него глаза. В них больше не было ненависти. Только пустота. — Спасибо, — сказал он мертвым голосом. Джисон кивнул, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он победил. Он сломал Хёнджина. И это не принесло ему ничего, кроме тошноты. — Пойдем, — сказал он, протягивая руку. — Я покажу тебе твое место. Хёнджин взял его руку, поднялся, и они вместе пошли наверх, в комнату, где их ждала клетка.

⛓️⛓️⛓️

Сынмин появился около обеда. Джисон услышал его шаги еще на лестнице — тяжелые, быстрые, они гремели по ступеням, и от этого звука Хёнджин, сидевший в углу клетки, вжался в прутья. Дверь распахнулась, и Сынмин вошел в комнату, неся с собой запах раздражения — резкий, металлический, он заполнил помещение быстрее, чем Джисон успел опустить голову. — Шлюшка, — голос Сынмина был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что у Джисона заныли колени. — Выйди. Хёнджин замер, не понимая. Джисон дернул его за рукав, заставляя подняться, и они оба вышли из клетки, встав на колени у кровати. Сынмин стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрел на Хёнджина — долго, пристально, с таким выражением, от которого у того побелели костяшки пальцев, вцепившихся в собственные колени. — Одежда, — сказал Сынмин, и его голос стал жестче. — Сними. Шлюшка не заслужил одежды. Хёнджин поднял на него глаза — испуганные, умоляющие. Его губы задрожали, но он не сказал ни слова. Пальцы потянулись к пуговицам, дрожа, не слушаясь, и Сынмин, не выдержав, шагнул вперед, одним движением сдернул рубашку, разрывая ткань. Хёнджин вскрикнул, но Сынмин уже рвал штаны, стягивая их вместе с бельем, оставляя омегу голым на холодном полу. — Так лучше, — сказал Сынмин, отступая на шаг. — Теперь идите за мной. Оба. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Джисон поднялся, потянул Хёнджина за руку, и тот, всхлипывая, поплелся следом. Они шли по коридору голые и каждый шаг отдавался эхом в пустом доме. Комната Сынмина была больше, чем у Минхо, и светлее — высокие окна, белые стены, большая кровать, застеленная серым бельем. Здесь пахло Сынмином — тяжело, навязчиво, и этот запах, казалось, въелся в каждую вещь, в каждую нитку ковра. Сынмин сел в кресло у окна, закинул ногу на ногу, и его взгляд прошелся по их телам — медленно, оценивающе, как по товару на витрине. — На колени, — приказал он, и они опустились. — Шлюшка, ты будешь учиться. Белка, ты — учебное пособие. Джисон кивнул, чувствуя, как внутри все сжимается. Он не знал, чего ожидать, но тело уже приготовилось — к боли, к унижению, к тому, что придется терпеть. Сынмин поднялся, подошел к ним, и его рука легла на затылок Хёнджина, направляя. Джисон почувствовал, как язык касается его члена — неумело, дрожаще, и внутри, вопреки всему, снова начал разгораться жар. Хёнджин лизал яйца, поднимался выше, обводил головку, и его дыхание было горячим, сбивчивым, полным слез. — Глубже, — приказал Сынмин, и Хёнджин послушно взял член в рот, давясь, захлебываясь. Сынмин стоял над ними, наблюдая, и его лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенного внимания. Он диктовал ритм, направлял голову Хёнджина, заставлял его работать языком, лизать яйца, спускаться ниже, к анусу, и Джисон чувствовал, как язык касается самого интимного места, как Хёнджин всхлипывает, но не останавливается. — Перевернись, — велел Сынмин, и Джисон лег на спину, раздвинув ноги. — Шлюшка, продолжай. Хёнджин устроился между его бедер, и его язык снова коснулся входа, обводя, проникая, и Джисон застонал — громко, не в силах сдержаться. Член налился кровью, пульсировал, и он чувствовал, как внутри поднимается горячая, тягучая волна. — Хорошо, — сказал Сынмин, голос был предельно спокоен. — Теперь Белка, ты возьмешь Шлюшку. Сзади. Джисон замер. Он никогда не был сверху. Никогда. Его учили принимать, а не брать. Он посмотрел на Сынмина, но тот смотрел на Хёнджина, который уже стоял на четвереньках, опустив голову, готовый. — Быстрее, — сказал Сынмин, и Джисон встал на колени за спиной Хёнджина. Он не знал, что делать. Пальцы дрожали, когда он раздвинул ягодицы, увидел вход — сжатый, бледный. Он попытался войти, но член тут же упал, обмяк, отказываясь слушаться. Сынмин выдохнул — резко, недовольно. — Шлюшка, — сказал он, и Хёнджин, не поднимая головы, перевернулся на спину, открывая рот. Он сосал снова — долго, терпеливо, облизывая, вбирая, пока член не стал твердым. Джисон чувствовал, как его руки дрожат, как внутри все горит, как стыд и желание смешиваются в одно липкое, тягучее чувство. — Еще раз, — приказал Сынмин, и Хёнджин снова встал на колени. На этот раз член вошел. Хёнджин вскрикнул, вцепившись пальцами в ковер, и Джисон почувствовал, как стенки сжимаются вокруг него — туго, горячо, и это было так непохоже на все, что он знал. Он двинулся — неумело, толчками, и Хёнджин застонал, но Сынмин не остановил. — Работай бедрами, — сказал он, и Джисон попытался. Он двигался медленно, чувствуя, как член скользит внутри, как тело под ним напрягается, расслабляется, принимает. Это было странно — быть сверху, чувствовать, как кто-то другой стонет от его движений, как кто-то другой сжимается от боли. Он смотрел на затылок Хёнджина, на его пальцы, вцепившиеся в ворс, и думал о том, что теперь он делает то же самое, что делали с ним. Что теперь он — не только жертва. — Достаточно, — сказал Сынмин, и Джисон замер, не понимая, кончил он или нет. — Убери. Он вышел, чувствуя, как член скользит по влажным стенкам, и Хёнджин рухнул на пол, сотрясаясь в рыданиях. Сынмин смотрел на них сверху вниз, и в его глазах было что-то похожее на удовлетворение. — Завтра продолжим, — сказал он. — Идите. Они выползли из комнаты, и Джисон вел Хёнджина за руку, чувствуя, как тот дрожит, как его ноги подкашиваются на каждом шагу. В ванной Джисон включил воду, поставил Хёнджина под струю, и тот стоял, глядя в одну точку, пока теплая вода стекала по его спине, по ногам, смывая слезы, слюну, чужую смазку. Джисон мыл его — молча, механически, водя губкой по плечам, по груди, между ног. Хёнджин не сопротивлялся, не плакал — он просто стоял, покачиваясь, и его губы шевелились, будто он что-то шептал. В клетке они легли рядом — на тесной лежанке, прижавшись друг к другу, потому что места не хватало. Хёнджин дрожал, и Джисон чувствовал, как его тело сотрясают беззвучные рыдания. — Прости, — прошептал Хёнджин, и голос его был мокрым, сломанным. — Прости, прости меня, прости… Он скулил, как щенок, и его пальцы вцепились в руку Джисона, не отпуская. — Я даже не понимал… как тебе было больно… как унизительно… когда ты обслуживал нас… прости… Джисон смотрел в потолок. В его груди не было жалости. Только холодная, тяжелая пустота. Он слушал всхлипы Хёнджина, его мольбы о прощении, и думал о том, что это ничего не меняет. Что извинения не стирают память. Не возвращают то, что у него отняли. — Ты еще ничего не знаешь, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным. — Тебя не брали силой сразу трое. Тебя не били тяжелыми ботинками в лицо. Тебе не перекрывали доступ к кислороду вонючим членом. Он повернул голову, посмотрел на Хёнджина — на его мокрые щеки, на дрожащие губы, на глаза, полные ужаса и вины. — Расслабься, — сказал Джисон, и в его голосе не было ни злости, ни сочувствия. — По сравнению с тем, что делал хозяин Минхо, с вашей помощью, тебе еще повезло. Хёнджин замер. Его лицо побелело, дыхание остановилось, и он смотрел на Джисона так, будто видел его впервые. Джисон не отводил взгляда. Он смотрел в эти испуганные, заплаканные глаза и чувствовал, как где-то глубоко, под слоями боли и унижения, что-то затягивается, затвердевает, превращается в камень. — Спи, — сказал он, отворачиваясь к стене. — Завтра будет новый день. Хёнджин всхлипнул, прижался к его спине, и его пальцы сжались на плече Джисона — горячие, влажные, отчаянные. Джисон не отстранился. Он лежал, глядя в темноту, и чувствовал, как чужое дыхание согревает его спину, как чужие слезы капают на лежанку, как чужое тело ищет защиты у того, кто сам не защищен ничем.

⛓️⛓️⛓️

Два месяца — это много. Достаточно, чтобы научиться не вздрагивать от каждого звука, чтобы привыкнуть к запаху собственной клетки, к вкусу корма из банки, к тяжести чужого тела по ночам, чтобы перестать ждать, что кто-то придет и спасет. Джисон больше не ждал. Он просыпался первым — привычка, которую не могли сломать ни усталость, ни бессонные ночи. В сером утреннем свете он смотрел на спящего Хёнджина, на его осунувшееся лицо, на синяки под глазами, которые не проходили уже неделями, и думал о том, как странно устроена жизнь. Два месяца назад Хёнджин был «альфой», который пользовался им, не спрашивая разрешения. Теперь он спал в клетке, свернувшись калачиком, и его пальцы во сне искали руку Джисона, чтобы за нее держаться. Джисон позволял. Не потому, что простил. Потому что это было проще, чем объяснять, что прощения не существует. Минхо просыпался позже, и его утренняя рутина была неизменной — тихий, хриплый «Белка», и Джисон уже скользил под одеяло, беря в рот еще сонный член. За два месяца он научился делать это идеально — чувствовать, когда нужно ускориться, когда замедлиться, когда просто держать во рту, позволяя Минхо просто лежать и тяжело дышать. Ему нравилось это. Нравилось чувствовать, как тело хозяина расслабляется под ним, как пальцы в волосах становятся мягче, как дыхание выравнивается. Нравилось быть нужным. Иногда, очень редко, Минхо кончал и не отстранялся сразу. Он лежал, закрыв глаза, и его пальцы продолжали перебирать волосы Джисона, и в эти минуты Джисон позволял себе верить, что это не просто использование. Что это — что-то еще. Он не знал, как это назвать. Нежность? Привычка? Собственничество? Но ему нравилось это чувство — теплое, тягучее, оно разливалось где-то в груди и оставалось там на весь день. Сынмин был занят. Он уезжал рано утром, возвращался поздно вечером, и от него пахло бумагами, чужими кабинетами и усталостью. Иногда он заходил в комнату Минхо, чтобы проверить, как идут дела, но чаще просто оставлял записки на кухне: «Покормить в 8», «Шлюшке мыться каждый день», «Белка, следи, чтобы он не ныл по ночам». Джисон выполнял все, что было написано, и чувствовал странную гордость от того, что ему доверяют. Это было жалко — гордиться тем, что тебя считают хорошей вещью. Но другой гордости у него не было. Хёнджину было все сложнее. Он не мог смириться. Каждое утро, когда Джисон ставил перед ним миску с кормом, его лицо искажалось, и он смотрел на серую массу так, будто это была не еда, а приговор. Он ел, потому что голод был сильнее гордости, но каждый раз его тошнило, и Джисон сидел рядом, ждал, пока спазмы пройдут, и заставлял доедать. — Ты специально, — шипел Хёнджин, вытирая рот дрожащей рукой. — Ты наслаждаешься, когда меня рвет. — Нет, — отвечал Джисон спокойно. — Сынмин рассердится на меня, если ты умрешь. Хёнджин смотрел на него с ненавистью, но эта ненависть была уже не той, жгучей и яркой, как в первые дни. Она стала тусклой, привычной, она въелась в него так же глубоко, как запах корма въелся в его кожу. Иногда, когда они лежали в клетке ночью, Хёнджин шептал: — Я ненавижу тебя. Ненавижу. — Знаю, — тихо отвечал Джисон, глядя в потолок. — Никогда не прощу тебе, что ты меня сломал. — Я не просил прощения. Хёнджин замолкал, и в темноте было слышно, как он дышит — тяжело, сбивчиво, как будто каждый вдох дается ему с трудом. Джисон не оборачивался, не утешал. Он знал, что утешения не помогут. Единственное, что помогало — это время, привычка и понимание, что другого выхода нет. Сынмин проводил занятия раз в неделю, иногда чаще. Он приводил их в свою комнату, усаживал на пол, и Хёнджин снова учился быть омегой. Сосать, лизать, принимать, благодарить. Джисон все так же был учебным пособием и Хёнджин повторял, давился, плакал, но повторял. — Все никак не поймешь, — разочарованно говорил Сынмин, глядя на Хёнджина сверху вниз. — Белка, покажи еще раз. Медленно. Джисон опускался на колени, брал в рот палец Сынмина — тот больше не разрешал касаться где-то еще, — и показывал, как обводить языком, как втягивать щеки, как расслаблять горло. Хёнджин смотрел, и его лицо было белым, губы дрожали, но он смотрел. Потом повторял. Иногда получалось. Иногда нет. Минхо и Джисон трахались часто. Почти каждый день. Иногда утром, иногда вечером, иногда среди ночи, когда Минхо не мог уснуть и ворочался, сбрасывая одеяло, а потом тянул Джисона за руку, укладывая на себя. — Иди сюда, — шептал он хрипло, и Джисон шел. Он садился сверху, как с недавних пор полюбил Минхо, и двигался медленно, чувствуя, как член скользит внутри, как наполняет его, как тело откликается на каждое движение. Минхо смотрел на него из полумрака — тяжелым, темным взглядом, и его руки лежали на бедрах Джисона, иногда сжимались, направляя, иногда просто лежали, позволяя ему самому выбирать темп. Он наклонялся, утыкаясь лицом в шею Джисона, и его зубы касались метки — уже зажившей, но все еще чувствительной. Джисон замирал, чувствуя, как внутри все сжимается, как оргазм подступает, неумолимый, горячий. — Можно? — шептал он, и его голос срывался. — Нет, — как всегда отвечал Минхо, и его бедра начинали двигаться быстрее, толкаясь навстречу. Джисон стонал, вцепившись в плечи Минхо, и чувствовал, как сходит с ума от этого «нет». Ему не разрешали кончать. Никогда. Минхо кончал, выходил, и Джисон оставался дрожать, пульсировать, умирать от желания, которое нельзя было утолить. Это было наказанием — или частью игры, Джисон не знал. Но он научился терпеть. Научился замирать, когда Минхо говорил «стоп», и лежать тихо, чувствуя, как пульсация затихает, уходит, оставляя после себя только тупую, ноющую боль. Два месяца — это много. Достаточно, чтобы научиться не бояться. Достаточно, чтобы привыкнуть к боли, к унижению, к пустоте внутри. Достаточно, чтобы забыть, каково это — быть человеком. Но впереди была целая жизнь. И он не знал, хватит ли у него сил прожить ее. Но сегодня, в эту минуту, он был жив. И этого было достаточно.