Squirvus

— Запакуйте того, с нелепыми щеками, спасибо. — Голос ровный, приятный. Джисон сжался в своей крошечной клетке. Лица покупателя он не видел, но надеялся, что это пожилой или по крайней мере взрослый мужчина. Что он покупает его для себя, для нужды и спокойствия, а не для игр, пыток или перепродажи. Хотя это уже не имеет значения. — Господин, должен предупредить, у этого омеги довольно резкий запах. Рекомендую использовать подавители. Могу предложить марку корма, которая дает почти стопроцентную гарантию перекрытия. Ну вот снова. Каждый раз после этих слов его считают бракованным товаром и переходят к другому, менее проблемному омеге. Он уже год в этом магазине, до этого восемь месяцев провел в другом, более высокого статуса, а до него — в почти элитном «питомнике» молодых и обученных. И все отказывались из-за резкого запаха. Если его не купят в ближайший месяц, то ему прямой путь на рынок или в игорный клуб, ниже опускаться уже некуда. А может, и есть, но проверять не хотелось. — Какой именно у него запах? — Голос стал жестче. Только не это. — Сложно сказать, господин, он на подавителях, но, кажется, похож на стапелию. — Продавец, бета средних лет, сжался, втягивая плечи. Глаза уже рыскали по другим клеткам, подбирая, кто из оставшихся может подойти. — Тухлое мясо? — Голос стал чуть живее, и, насколько Джисон мог видеть, тот достал из кармана брюк телефон. — Надеюсь, ты мне не врешь. Я его беру. — С-сейчас, господин, к-конечно. Я сделаю вам большую скидку. — Думаешь, я решил купить его из-за низкой цены? — Я… я не хотел вас оскорбить… — Подготовь документы. — Мужчина подошел ближе к клетке, и Джисон уловил слабый запах дезинфектора. — И побыстрее, пожалуйста.

⛓️⛓️⛓️

Места было критически мало, все мышцы затекли, железные прутья впивались в кожу. Из одежды — только повязка на глаза. Хан сидел в стандартной переносной клетке, больше похожей на чемодан. Его все-таки купили. Облегчение и страх сменяли друг друга, вызывая все новые и новые витки размышлений. Его новый хозяин (увидеть лицо так и не удалось) видимо, был не последним человеком в городе. И сейчас, судя по всему, вез его в клинику на другом конце города. Что ж, это не первое его обследование в жизни, но страх все равно парализовал, как в самый первый раз. — Здравствуй, не ожидал тебя так скоро увидеть. Нашел интересный экземпляр? Джисон вздрогнул от резкого голоса. Скрипнула дверь, воздух сменился — стал спертым, почти заспиртованным, ощущался скрипом на зубах. — Этот для личных целей. Осмотришь его? По старой дружбе. — в голосе сквозила улыбка. — Не думал, что когда-нибудь этот день настанет. — усмехнулся в том же тоне другой мужчина. Давление клетки сменилось неизвестным простором, но даже на секунду выпрямиться или хотя бы расправить плечи, он себе не позволил. Чьи-то мягкие руки подняли его словно пушинку на холодную койку, сквозь повязку пробивался свет. Пальцы надавили на щеки, металл лязгнул по зубам. — Так чего же ты решил завести личного омегу? — горячее дыхание доктора обдало лицо, посылая неприятные мурашки по загривку. — Это для брата. — отдавался эхом голос нового хозяина. Обследование рта наконец закончилось. Джисон шумно сглотнул накопившуюся слюну. Чужие руки уже начали прощупывать едва заметные мышцы, проминая каждую и ощупывая кости. — О, так Минхо все-таки проявился? Поздравляю. А чего из компании не выделил обученного? Проблем явно было бы меньше. Джисона разогнули на койке, и он был благодарен, что смог наконец вытянуться в полный рост впервые за год, но холодный металл щипцов тут же обхватил его член, а игла глубоко пронзила плоть, он с силой прикусил нижнюю губу, чтобы не закричать. — Ты же его знаешь. Только переведу впустую хороший товар. В груди поселилось неприятное чувство. Его перевернули на живот, одним рывком ставя на колени. Уже другой инструмент оказался внутри него, раздвигая стенки ануса. — Да-а, могу представить. Спустя минут десять, Джисона наконец поставили на ноги, холодный пол жег ступни. — Закончил? Отклонений нет? — Здоров, молод и послушен. Глаза проверять будем? Его хлестко потрепали за щеки. Мозг почти не воспринимал информацию, тело само послушно откликалось на прикосновения. Повязку стянули, он зажмурился, боясь открыть глаза, боясь посмотреть не так. В темноте привычнее, в незнании спокойнее. — Эй, омега! — доктор постучал пальцем по лбу Джисона. — Открой глаза. Делать было нечего. Как бы Джисон ни сопротивлялся из-за страха и слепящего света, глаза, услышав приказ, распахнулись. Слезы тут же набежали, сетчатку буквально выжигало, но он даже не моргнул. — Немного раздражены из-за химикатов в пище и темного помещения, но не критично. Первую неделю давай ему корм с высоким содержанием витаминов, потом можешь переводить на обычный. Глаза начали привыкать к белому свету, и Джисон стал различать черты лица доктора. Он представлял его добрым дядюшкой, который выручает друга, тем человеком, который даже с омегами обращается как с равными. Но перед ним было лицо с острыми скулами, резкими морщинами в уголках глаз и холодным взглядом. Это определенно был альфа. Высокий, поджарый, с вкраплениями седых волос, которые только придавали ему статусность. Джисон поежился от этого вида, но доктор, кажется, не обращал никакого внимания, только ухмылялся в разговоре, обнажая клыки. — А по поводу меток? Или следов использования? — Обижаешь, Ким. Я бы тебе сразу сказал. — Доктор швырнул использованный инструмент в урну и сел за рабочий стол. — Он чист и невинен, можешь не волноваться. Может конечно и трогал кто, но разрывов не вижу. — Ладно, верю. Подготовишь медкнижку? Мне еще в центр регистрации ехать. — Сразу зарегистрируешь? А если Минхо не понравится? — У него нет выбора, этот паршивец и так много проблем приносит. Джисон наконец осмелился повернуть голову на своего хозяина (или же он будет принадлежать его брату?) — сказанные слова не хотели укладываться в осмысленные предложения, оставаясь лишь обрывками фраз. Первое, что бросалось в глаза: хозяин был невысок, но с аристократичной внешностью, лет тридцати пяти, может чуть меньше. Стройный, в хорошо сидящем костюме, короткие черные волосы ежиком торчали в разные стороны, но даже это выглядело стильно и как-то правильно. Он определенно был бетой. Джисон много повидал таких за свои шестнадцать лет. Бет, которые пытаются пробиться в высшее общество, в котором господствуют только лишь альфы. Такой путь нелегок, но хотя бы возможен, если сравнивать с омегами, у которых права принадлежат альфе семьи, а потом — тому, кто купит его.

⛓️⛓️⛓️

Он снова в тесной клетке-переноске. На этот раз его глаза так и оставили открытыми, но нацепили ошейник с поводком. Что ж, это должно было случиться. Все омеги, у которых есть полноправный хозяин, должны носить ошейники. В противном случае тебя может взять кто угодно и сделать то, что пожелает. Ким Сынмин (а именно так зовут мужчину, который купил его) объяснил, что теперь Джисон будет принадлежать его брату. Тот только недавно проявился как альфа, и ему нужен спокойный омега рядом, который может выполнять любые его приказы. В целом ничего сложного и необычного. Ведь омеги для этого и существуют — чтобы утолять физические потребности. В регистрационном центре все прошло довольно быстро, но не менее унизительно. Джисон практически не бывал за пределами магазинов и питомников, кроме раннего детства, когда он еще жил с родителями и даже ходил в начальную школу. Но потом его продали за хорошую цену. Уже тогда антитела в крови говорили о стопроцентном проявлении в роли омеги. Во всех этих заведениях он привык быть голым, привык, что всегда мало места, что всегда дурно пахнет. Но когда регистратор окинул его своим презрительным взглядом, он понял, что он — единственный из всех присутствующих здесь омег — находится без одежды. Другие омеги тоже смотрели на него свысока, явно думая, что им с хозяином повезло намного больше, чем ему. Впрочем, возможно, они правы. — Вы должны заплатить пошлину за омегу младше восемнадцати, — гнусавый голос за стойкой вырвал Джисона из мыслей. — Я оплачу по истечении гарантийного месяца. Если я не ошибаюсь, законом это не возбраняется. — Ишь, умные какие пошли! Небось не доживет парниша до конца месяца, а вам лишь бы пошлину не платить. На какие деньги, по-вашему, мы их утилизируем, а? — мужчина за стойкой равнодушно окинул Джисона взглядом. — Ходят и ходят, каждый божий день. — Вы закончили? — спокойным голосом перебил его Ким. — Я заплачу пошлину, как дозволяет закон, а про утилизацию можете не волноваться: принесу вам кусочек. — Он схватил Джисона за предплечье, натягивая кожу. — Какая часть больше нравится? Мужчина с минуту смотрел не отрывая взгляда, по помещению пронесся кислый запах его феромонов. Но спустя еще какое-то время он молча поставил печати в нужных бумагах. — Всего доброго, — рявкнул мужчина, швыряя документы на край стола. Поводок ошейника натянулся, и Джисон тут же последовал за Кимом, пытаясь пересилить страх, вызванный феромонами.

⛓️⛓️⛓️

Машина остановилась. Ворота гаража с грохотом поползли вверх, а затем стихли. Сынмин вышел первым, и через минуту дверь багажника распахнулась. — Выходи. Голос Кима звучал устало, но приказ есть приказ. Джисон попытался подняться в тесной клетке, но ноги затекли, и он едва не упал, когда дверца открылась. Руки подхватили его под мышки и рывком поставили на пол гаража. Сынмин молча развернул его, и через секунду на плечи упала какая-то ткань. Что-то легкое, почти невесомое. Нечто вроде короткого прозрачного халатика, едва прикрывающего бедра. Ткань кололась и просвечивала, делая его абсолютно беззащитным. — Руки за спину. Он послушно завел руки назад, и тонкая веревка обвила запястья, стягивая их так, что пальцы начали неметь. Потом что-то холодное и скользкое коснулось поясницы, и Джисон вздрогнул, когда понял, что это пробка — ее втолкнули внутрь одним быстрым, профессиональным движением. Он сжал зубы, чтобы не издавать лишних звуков. Кляп оказался следующим — кожаный ремешок затянули на затылке, шарик распер рот, мешая сглатывать слюну. Повязку на глаза снова вернули, сделав темноту абсолютной. Сынмин подхватил его на руки, и Джисон невольно замер, ожидая, что сейчас его уронят. Но хватка была стальной. Ни единого вздоха, ни намека на усилие — Ким нес его так же легко, как носил бы пакет с продуктами. Джисон вдруг отчетливо осознал: этот бета гораздо сильнее, чем кажется. Может быть, он вовсе не бета? Но тогда почему у него нет своего омеги? Вопросы бились в голове, но ответов не было. Шаги эхом отражались от стен, потом звук изменился — они вошли в дом. Джисона опустили на твердый пол. — Минхо, я пришел не с пустыми руками. Голос Сынмина звучал чуть громче, обращенный куда-то в сторону. Джисон услышал шаги другого человека, более легкие, быстрые. — Сынмин? Ты чего приперся в такую рань? — голос незнакомца был молодым, с хрипотцой. — Поздравляю с проявлением. Вот, принимай подарок. Тишина. А потом полоснуло воздухом — видимо, Минхо подошел и теперь разглядывал сидящего омегу. Джисон чувствовал на себе чужой взгляд сквозь повязку, и от этого по коже бежали мурашки. — И это… ты серьезно? — в голосе Минхо послышалось удивление. — Купил мне омегу? Вот же все в школе обзавидуются! Родители еще никому из класса не разрешают заводить личного омегу. — А ты думал, я шучу, когда говорил, что приду с подарком? — Сынмин усмехнулся. — Наслаждайся, он твой. Шаги удалились. Джисон остался наедине с тем, кому теперь принадлежал. Сердце колотилось где-то в горле, кляп мешал дышать ровно. — Как его зовут? — говорил Минхо за спиной Джисона, снимая с глаз повязку. — У него и спроси, язык на месте. — Сынмин стоял напротив прислонившись к барной стойке, в руках невысокий стакан с бурой жидкостью. Перед глазами возникло светящееся лицо, глаза широко распахнуты в них играли тысячи искринок, переливаясь золотом, чуть кривая улыбка с выступающими передними зубами, дрожащие губы, и такой отчетливый запах кострища. — Как тебя зовут? — отчетливо, выделяя каждое слово спросил альфа. Лицо полыхнуло огнем, Джисон попытался сглотнуть накопившуюся слюну, но кляп мешал, он поднял голову показывая ошейник на котором висела круглая бирка, но еще пустая. — Боги, дайте сил, — чуть ли не взвыл Сынмин наблюдая эту сцену. Он с характерным стуком поставил свой стакан, в два шага пересек комнату, дал Минхо подзатыльник и стянул с Джисона кляп. — А, точно. — буркнул Минхо потирая затылок. — Я переволновался просто, бить было необязательно. — Ну же, омега, хозяин задал тебе вопрос. — Сынмин положил руку на макушку Джисона, она была горячей, и это прикосновение немного успокоило. — У омеги пока нет имени, хозяин, — еле слышно, стараясь не дрожать голосом, произнес Джисон. — О чем это он? — Минхо поднял голову, заглядывая в лицо старшего брата, — Ты его по уценке взял? Он умственно отсталый? Вместо ответа последовал еще один гулкий подзатыльник, и Сынмин молча вернулся к своему стакану за барной стойкой. — Уф. достал уже. Сам разберусь! — Минхо рывком вскочил с места, закидывая омегу на плечо, и вышел из гостиной, задевая при этом Сынмина плечом, от чего тот пролил свой напиток.

⛓️⛓️⛓️

— Эй, так что там с твоим именем? Было страшно. Джисон замер, чувствуя, как каждый мускул в теле превращается в лед. Минхо сидел на корточках напротив, их лица были почти на одном уровне, и это было неправильно. Омега должен быть ниже, всегда ниже, чтобы альфе не приходилось поднимать голову. Он опустил взгляд, уставившись в пол, и тут же мысленно выругал себя — смотрел недостаточно покорно. Руки за спиной онемели совсем, пальцы давно потеряли чувствительность, но он даже не шевельнулся, чтобы проверить, слушаются ли они еще. — У омеги нет имени, господин, — повторил он тихо, и голос его звучал слишком тонко. — Хозяин должен дать имя этому омеге. Слова выходили сухими, заученными, как молитва, которую твердили так часто, что она потеряла смысл. В питомнике их учили: ты — не ты. Ты — то, что назовут. Без имени ты — ничто. С именем — чье-то ничто. И это — высшее счастье, которого омега может достичь. Джисон склонил голову ниже, почти касаясь лбом коленей. Позвонки хрустнули от напряжения. Надо было лечь. Надо было упасть ничком, вытянуться на полу, показать, что он понимает свое место. Но пробка внутри давила при каждом движении, веревки впивались в запястья, и он боялся, что если упадет, то не сможет подняться. Так и будет. Вся жизнь. На коленях. В веревках. С чужим именем на шее. В питомниках он видел омег постарше — те двигались плавно, говорили шепотом, улыбались, когда хотелось плакать. Их учили, что стыд — это привилегия альф. У омег не может быть стыда, потому что стыд подразумевает выбор, а выбора у них нет. Но Джисон все равно чувствовал жжение где-то под ребрами, когда произносил о себе в третьем лице. Словно кто-то чужой жил внутри и говорил его ртом. Минхо не двигался. Джисон чувствовал его дыхание на своей макушке — теплое, прерывистое, с запахом костра, который становился все сильнее. Альфа волновался? Или злился? Джисон не умел различать. — А, так вот оно что, — голос Минхо прозвучал слишком близко, и Джисон вздрогнул всем телом, чуть не опрокинувшись набок. Удержался чудом, перекатив вес на пятки, и замер, ожидая удара. За резкое движение могли наказать. В прошлом магазине одного омегу выпороли прямо при покупателях только за то, что он поднял голову без команды. — Кажется, нам что-то рассказывали об этом в школе, — Минхо хмыкнул, расслабленно, почти смеясь. — Но это такая скука. Джисон не понял, как можно называть скукой правила, которые держат мир в порядке. Как можно смеяться над тем, что для омег — единственная защита от еще большего унижения. Если хозяин не даст имени, кто он тогда? Вещь без бирки. Бродячий пес. Его могли забрать, перепродать, использовать и выбросить, и никто бы не спросил, потому что без имени он — не чья-то собственность, а просто омега, а значит, ничья. — Господин, — голос сорвался, и Джисон прикусил язык, почувствовав кровь. Нельзя перебивать. Нельзя говорить, пока не спросили. Нельзя просить, даже если просьба — это всего лишь напоминание о том, что ты существуешь. Но Минхо, кажется, не обратил внимания на нарушение. Он вдруг подался вперед, и Джисон почувствовал, как теплые пальцы коснулись его подбородка, заставляя поднять голову. Он подчинился, но глаза опустил — смотрел куда-то в район ключиц альфы, различая края простой черной футболки и блеск металлической цепочки на шее. — Так у тебя вообще имени нет? — Минхо говорил медленно, будто проверял каждое слово на вкус. — Вообще? Совсем? Джисон молчал, ожидая разрешения ответить. Но Минхо, видимо, ждал другого — его пальцы чуть сильнее сжали подбородок, почти больно. — Я спросил, — голос стал ниже, и в нем прорезались первые нотки нетерпения. — Да, господин, — выдохнул Джисон, чувствуя, как горло сжимается от страха. — У этого омеги нет имени с тех пор, как… — он запнулся, не зная, можно ли говорить о прошлом. В прошлом магазине хозяева не любили, когда омеги вспоминали, что были где-то до них. — С тех пор как? — Минхо отпустил его подбородок, но не отошел. Джисон слышал его дыхание, чувствовал запах, и от этого кружилась голова. — С тех пор как омегу продали в первый раз, — прошептал он, и слова прозвучали так жалко, что ему захотелось провалиться сквозь пол. Тишина. Джисон считал удары сердца. Пять. Десять. Пятнадцать. Минхо не говорил ничего. — Сколько тебе лет? — спросил вдруг альфа, и голос его звучал странно. — Шестнадцать, господин, — ответил Джисон. — Шестнадцать, — повторил Минхо, и в его голосе проскользнуло что-то, чего Джисон не смог определить. — И все это время… тебя никто не назвал? — Да, господин, — Джисон не поднимал глаз, но чувствовал, как взгляд Минхо прожигает его макушку. — Омега ждет, когда господин сочтет нужным… — Я не очень хорош в именах, — признался вдруг Минхо, в груди что-то оборвалось. Это было плохо. Очень плохо. — У меня даже рыбок в детстве звали типа рыбка один и рыбка два. Брат сказал, что я безнадежен. Джисон не знал, можно ли на это реагировать. Смеяться? Улыбаться? Он не помнил, когда в последний раз улыбался без команды. — Может, у тебя есть идеи? — Минхо посмотрел на него, и в глазах мелькнуло что-то вроде надежды. — Ну, какие имена ты слышал? Что тебе нравится? Вопрос был настолько неправильным, настолько невозможным, что Джисон на секунду забыл, как дышать. — Омега… — голос дрогнул. — Омега не смеет выбирать. Минхо вздохнул, с таким раздражением, что Джисон сжался, ожидая, что сейчас его ударят или начнут кричать. — Ладно, бесишь уже, значит, будешь Белкой. — Минхо выпрямился, вставая на ноги, и теперь снова смотрел сверху вниз. — Белка, тебе нравится твое новое имя? Джисон сглотнул. Во рту пересохло, хотя только что язык едва ворочался от слюны. — Да, господин, — глухо, почти безжизненно. — Белка благодарен за свое имя. Он склонил голову ниже, коснувшись лбом холодного пола, и почувствовал, как веревки на запястьях натянулись до хруста. — Да ну, хватит болтать. — Голос альфы стал ниже, в нем прорезалась ленивая властность, от которой по позвоночнику пробежал холод. — Покажи, что умеешь. Джисон не успел понять, что происходит. Рука Минхо скользнула к поясу брюк, и через секунду ткань приспустилась, освобождая полувозбужденный член. Он сосал раньше — в питомнике были муляжи, но это было совсем другое. Живое, горячее, пульсирующее. Пальцы Минхо вцепились в волосы, резко задрав голову, и Джисон вскрикнул от боли — кожу на затылке будто пронзили иглами. Альфа был сильнее, чем казалось, и эта сила сейчас направляла его лицо прямо к паху. Головка коснулась его губ — горячая, гладкая, с солоноватым привкусом, и Джисон попытался взять ее в рот мягко, но пальцы на затылке уже толкнули его вперед, и член вошел, упершись в небо, а потом еще глубже — в горло. Рвотный спазм скрутил живот, глаза защипало от слез, и он закашлялся, пытаясь отстраниться, но рука держала мертво. — Не дыши, — равнодушно сказал Минхо, и его бедра качнулись вперед, насаживая Джисона на член еще сильнее. — Ты же обученный, да? Вот и показывай. Слюна потекла по подбородку, смешиваясь со слезами. Джисон пытался вздохнуть, но каждый вдох перекрывался движением альфы. Он заставил себя расслабить горло, но тело отказывалось слушаться, сжималось, выталкивало. Язык метался, пытаясь облизать ствол, но Минхо двигался слишком быстро и грубо, и все, что оставалось — это не закричать, не укусить, не захлебнуться. — Может, тебе зубы сразу удалить, а? — мечтательно прошипел Минхо сквозь зубы, и его бедра ускорились. — Чтобы не мешали. Джисон замер, представив это на секунду. Страх сжал внутренности сильнее рвотного рефлекса, и он изо всех сил постарался втянуть щеки, обхватить член плотнее, показать, что может быть полезен, что зубы не помеха. Слюна хлюпала на каждый толчок, стекая по подбородку, капая на грудь, на прозрачную ткань халата, которая уже промокла и прилипла к коже. Минхо двигался ритмично, и Джисон чувствовал, как член во рту становится тверже, пульсирует. Он поднял затуманенные слезами глаза, пытаясь уловить лицо альфы, чтобы понять, доволен ли тот, достаточно ли хорошо. Но Минхо смотрел куда-то в сторону, будто происходящее его не касалось. — Языком работай, — бросил Минхо, и в его голосе прорезалось первое дыхание удовольствия. — Делай уже что-нибудь. Джисон послушно облизал головку на очередном выходе, чувствуя солоноватый вкус смазки, провел языком по уздечке, и на секунду ему показалось, что хватка на волосах ослабла. Но тут же член снова вошел в горло. Он забился, пытаясь вдохнуть, захлебываясь слюной, чувствуя, как темнеет в глазах. — Так лучше, — выдохнул Минхо, и его рука на затылке начала направлять голову Джисона в том же ритме, задавая скорость. — Давай, Белка, покажи, на что способен. Бедра альфы двигались все быстрее, и Джисон уже не мог ни о чем думать — только о том, чтобы не отключиться, не подавиться, не укусить. Вкус стал резче, член напрягся, и он понял, что сейчас произойдет. Минхо сделал последний, самый глубокий толчок, и Джисон почувствовал, как горячая жидкость заливает горло. Он закашлялся, но рука на затылке держала крепко, не давая отстраниться, и ему пришлось глотать, давясь, задыхаясь, чувствуя, как сперма стекает по пищеводу, оставляя горьковатое послевкусие. Слезы текли по щекам, смешиваясь со слюной и тем, что он не успел проглотить, капая на пол. Минхо откинул его голову назад, вытаскивая член, и Джисон рухнул на пятки, сотрясаясь в беззвучных спазмах кашля. Воздух вошел в легкие обжигающим потоком, и он жадно глотал его, не в силах остановиться. — Неплохо для начала, — голос Минхо звучал отстраненно, почти скучающе. Джисон сидел на полу, дрожа всем телом, чувствуя, как по подбородку все еще течет смесь слюны и спермы, как соленая влага застывает на коже. Веревки на запястьях впились до крови, но он не чувствовал боли — только пустоту во рту и тяжесть в желудке. Прошло три часа. Или четыре. Джисон сбился со счета где-то между седьмым и восьмым разом, когда Минхо в очередной раз толкнул его голову вниз, насаживая на член, и мир сузился до пульсации на языке и соленого привкуса, который уже не смывался ни слюной, ни слезами. Лицо онемело. Губы распухли и потеряли чувствительность, челюсть ныла от постоянного напряжения, язык двигался медленно, как чужой. Джисон больше не давился — горло привыкло, смирилось, научилось пропускать член так глубоко, что кончик упирался куда-то внутрь, вызывая тупую, фоновую тошноту, которая уже не мешала. Колени одеревенели, на твердом полу, давно не осталось живого места. Прозрачный халатик промок насквозь — от слюны, от слез, от той жидкости, что вытекала из него после каждого раза, когда Минхо кончал ему в рот, а он глотал, не смея поперхнуться. Теперь внутри была сплошная горечь, желудок ворочался, но Джисон держался, потому что альфа не разрешал останавливаться. Минхо в очередной раз оттолкнул его голову, и Джисон рухнул на пятки, чувствуя, как по подбородку течет последняя, не успевшая попасть в рот капля. В комнате пахло спермой и потом, и этот запах смешивался с кострищем альфы, которое теперь казалось неотъемлемой частью воздуха. — Иди сюда, — Минхо сел на край кровати, похлопал себя по бедру. — Хватит рта, проверим что с другой стороны. Джисон не сразу понял, что от него требуется. Тело затекло, мысли ворочались медленно, как вязкий кисель. Но рука альфы уже схватила его за плечо и перевернула, запрокидывая животом на колени. Голова свесилась вниз, кровь прилила к лицу, и без того онемевшие щеки закололо иглами. Пальцы скользнули между ягодиц, нащупали основание пробки. Джисон замер, втянув голову в плечи, и зажмурился. Рывок — и пробка вышла с мокрым чавкающим звуком, оставляя после себя ощущение пустоты и жжения. Он поежился, непроизвольно сжав бедра, но Минхо тут же раздвинул их коленом. Джисон попытался расслабиться, но тело не слушалось. Он чувствовал, как пальцы Минхо раздвигают ягодицы, и воздух коснулся растянутого входа, вызывая дрожь. Первый палец вошел легко — пробка сделала свое дело, — но второй заставил его закусить губу до крови. Третий вошел с усилием, и Джисон понял, что смазки нет совсем. Совсем. Внутри было сухо, пальцы двигались с трудом, растягивая сухие стенки, и каждый миллиметр отдавался острой болью внизу живота. Слезы снова потекли по засохшим соленым дорожкам, и он ненавидел себя за эту слабость. Минхо сверху пыхтел, навалившись всем телом, пытаясь просунуть пальцы глубже, но тело сопротивлялось, сколько бы Джисон ни пытался себя убедить расслабиться. — Что за хрень? — голос Минхо стал резким. — Почему так сухо? Джисон хотел было ответить, но не успел — рука вцепилась в ошейник, рывком поставив его на колени, а затем потащила за собой. Ошейник вдавился в горло, перекрывая дыхание, и Джисон заковылял следом, едва успевая перебирать коленями по холодному полу. Руки за спиной выворачивали плечи, нарушая равновесие, и он то и дело заваливался набок, но хватка на ошейнике не ослабевала, заставляя подниматься снова и снова. — Сынмин! — Минхо влетел в комнату брата, и Джисон, не успев затормозить, рухнул на пол, больно ударившись подбородком. — Его дырка сухая! Сынмин сидел на кровати в пижаме, темные волосы спутаны, лицо заспанное. Он перевел уставший взгляд с брата на омегу, распростертого на полу, и медленно потер переносицу. — Как же ты мне надоел, — голос был хриплым от сна, но в нем сквозила усталая покорность судьбе. Он спустил ноги с кровати, нагнулся и подхватил Джисона под мышки, притягивая к себе. — Ты его хотя бы помыл? — А надо? — Минхо выпучил глаза, и в его искреннем непонимании было что-то почти детское. Сынмин бросил на брата долгий недовольный взгляд, потом подошел к Джисону и одним движением развязал веревку. Джисон охнул, когда кровь хлынула обратно в онемевшие пальцы, вызывая мучительное покалывание. Сынмин сел глубже на кровать, подвинувшись к изголовью, и легонько потянул омегу за плечо, укладывая его между своих ног. Джисон превратился в камень. Каждая мышца окаменела, спина вытянулась в струну, и он замер, боясь даже дышать. Перед ним, в паре метров, стоял его хозяин. А его спина прижималась к горячей груди другого альфы. Того, кого он изначально принял за бету. Теперь то он понял, как глупо он ошибался. Сынмин выдохнул, и вместе с дыханием в комнату хлынули феромоны. Джисон почувствовал их сразу — тяжелые, густые, они заполнили легкие, оседая на языке горьковатым привкусом власти. Он задохнулся, попытавшись сделать вдох, но воздух сам вливался в легкие, пропитанный чужим запахом, чужим желанием. Феромоны Минхо пахли кострищем — резко, тревожно, они били по ноздрям и заставляли сжиматься. Феромоны Сынмина были другими — тягучими, тяжелыми, они обволакивали, проникали под кожу, вплавлялись в каждую клетку, и тело начало сдаваться без боя. Первыми расслабились веки — Джисон даже не заметил, как закрыл глаза. Потом обмякли плечи, и он почувствовал, как его тело само собой откидывается назад, находя опору в чужой груди. Он приказывал себе не поддаваться, приказывал телу замереть, сжаться, но мышцы таяли одна за другой, превращаясь в тягучую патоку. Руки альфы скользнули по его животу — медленно, изучающе, обвели впадины между ребрами, спустились к бедрам, поднялись обратно. Пальцы коснулись сосков, и Джисон вздрогнул всем телом, когда они сжались, потянули, заставили маленькие твердые горошины отозваться острой, почти болезненной чувствительностью. Сынмин играл с ними, катал между пальцами, и где-то внизу живота начало разгораться странное, незнакомое тепло. Джисон никогда раньше не чувствовал этого. В питомниках его держали на подавителях так долго, что тело забыло, на что способно. Он знал, что омеги могут возбуждаться — слышал, как за закрытыми дверьми стонали другие, знал, что это происходит, когда альфа берет свое. Но сам он никогда не чувствовал ничего, кроме боли, страха и пустоты. Сейчас же низ живота наливался жаром, и он изо всех сил боролся с желанием откинуть голову на плечо Сынмина, выгнуться, застонать. Губы дрожали, сжимаясь в тонкую линию, зубы впивались в нижнюю губу так сильно, что он снова почувствовал вкус крови. Сынмин даже не прикоснулся к его члену, но тот наливался тяжестью, поднимался, и Джисон с ужасом осознавал, что не может это контролировать. Внизу живота пульсировало, разливалось жаром, и изнутри начало что-то сочиться — не обильно, но достаточно, чтобы он почувствовал влагу на бедрах. — Вот, держи, — голос Сынмина прозвучал над самым ухом, и Джисон вздрогнул, возвращаясь в реальность. Его столкнули с кровати, и он рухнул на пол, не успев сгруппироваться, и колени снова встретились с жестким ворсом ковра. Внизу живота все еще пульсировало, смазка текла по внутренней стороне бедер, и он сидел, тяжело дыша, не в силах понять, что только что произошло, почему тело предало его так легко и охотно. — Либо делай что-то похожее, — Сынмин кивнул на распластанного на полу омегу, — либо используй смазку. — Ого, — выдохнул Минхо с восхищением в голосе. — Да ты волшебник. — Все, проваливай. — Сынмин откинулся на подушки, закрывая глаза. — Завтра не забудь нанести гравировку на бирку и купить корм. Минхо уже схватил Джисона за ошейник, и тот покорно поднялся на колени, не понимая, что происходит, почему все тело дрожит, почему бедра мокрые и почему внизу живота все еще пульсирует этот странный, непрошеный жар. — И помой его после того, как закончишь, — бросил Сынмин в спину, и дверь захлопнулась. В комнате Минхо Джисона встретил тот же спертый воздух, та же кровать, тот же пол, на котором он провел три часа, превратившись в рот без лица. — Ну что, Белка, — Минхо стянул футболку, и Джисон впервые увидел его торс — худощавый, но с намеком на мышцы, с темной дорожкой волос, уходящей вниз, под пояс брюк. — Раз уж тебя разогрели, не пропадать же добру. Минхо даже не дал ему подняться. Рука на ошейнике рванула вверх, заставляя встать на ноги, и тут же толкнула вперед. Джисон полетел лицом в матрас, не успев выставить руки — они все еще висели плетьми вдоль тела, онемевшие, бесполезные. Колени уперлись в край кровати, живот — в смятую простыню, и он услышал, как сзади снова лязгнула пряжка ремня. — Стоять, — голос Минхо был низким, с хрипотцой, и в нем не осталось и тени скуки — только жадное, нетерпеливое желание. Джисон замер, вцепившись пальцами в покрывало. Он чувствовал, как Минхо устроился у него за спиной, как горячие ладони легли на ягодицы, раздвигая их, оголяя влажное, набухшее отверстие. Воздух коснулся его там, и он непроизвольно сжался, но тут же получил резкий шлепок. — Не сжимай. Ты же хотел показать, на что способен. Хотел ли он? Джисон не помнил, чтобы когда-нибудь чего-то хотел. Но сейчас, когда низ живота все еще пульсировал после прикосновений Сынмина, когда смазка текла по бедрам, липкая и горячая, он вдруг понял, что его тело чего-то ждет. Чего-то, что должно заполнить эту пустоту. Головка члена уперлась во вход, и Джисон вцепился в простыню, готовясь к боли. Минхо не стал ждать. Он вошел одним толчком — глубоко, резко, без предупреждения, и Джисон вскрикнул, разрывая горло. Смазки было много, но растянуться за секунду не мог никто. Стенки раздвинулись силой, принимая чужую плоть, и внутри вспыхнуло огнем, будто его разорвали изнутри. — Тесно, — выдохнул Минхо, и в голосе его не было сочувствия. Он не дал времени на привыкание. Бедра двинулись сразу, задавая бешеный ритм — жесткий, грубый. Каждый толчок вгонял Джисона лицом в матрас, каждый выдох разбивался о ткань, каждый удар отдавался в позвоночнике, в грудной клетке, в каждом сантиметре тела, которое больше ему не принадлежало. Он чувствовал, как член внутри пульсирует, как стенки сжимаются вокруг него вопреки желанию, как с каждым движением боль начинает смешиваться с чем-то еще. — Смотри на меня, — приказал Минхо, и рука вцепилась в волосы, запрокидывая голову. Джисон застонал — длинно, громко, не в силах сдержаться. В зеркале напротив он увидел двоих: себя — распластанного на кровати, с раздвинутыми бедрами, с лицом, мокрым от слез и слюны; и Минхо — с напряженными мышцами живота, с горящим взглядом, с членом, который входил в него снова и снова, блестя от смазки. Вид был настолько непристойным, настолько запретным, что Джисон попытался закрыть глаза, но хватка в волосах стала жестче. — Не смей. Смотри, как я тебя трахаю. Смотри, кому ты принадлежишь. Каждое слово сопровождалось ударом бедер. Джисон смотрел, и с каждым толчком что-то ломалось в нем, превращаясь в горячую, тягучую волну. Боль не ушла, но она изменилась — стала острее, слаще, она пульсировала в такт движениям, и где-то глубоко внутри начал разгораться тот самый жар, который он почувствовал в комнате Сынмина. — Вот так, — прошипел Минхо, чувствуя, как тело под ним начинает поддаваться. — Растекаешься, да? Можешь не отвечать, я и так чувствую. И правду говорят, омеги только и созданы, что для траха. Он наклонился, прижимая Джисона к матрасу всем телом, и ритм стал еще быстрее, еще глубже. Джисон слышал только хлюпанье смазки, удары кожи о кожу и собственное дыхание, превратившееся в сплошной стон. Руки, все еще слабые, нашли опору в подушке, и он попытался приподняться, но Минхо тут же вдавил его обратно. — Нет, так не пойдет, Белка. Лежать. Твое дело — принимать. Джисон подчинился, чувствуя, как внутри начинает закипать что-то незнакомое. Каждый толчок отзывался внизу живота спазмом, каждый выдох Минхо заставлял его съеживаться, но при этом он все сильнее сжимал пальцы в простыне, пытаясь удержаться, пытаясь не утонуть в этом бешеном ритме. — Господин, — выдохнул он, не зная, что просит — остановиться или продолжать. — Молчать, — приказал Минхо, и его рука скользнула по спине, сжала ягодицу, раздвинула еще сильнее. — Будешь кончать без разрешения — отрежу тебе… что-нибудь. Джисон закусил губу, чувствуя, как внутри все сжимается, как напряжение достигает предела, как каждая клетка кричит о разрядке. Он не знал, что это — оргазм. В питомнике их тела держали в узде, и никто никогда не доводил их до этого. Но сейчас он чувствовал, как нарастает волна, как она поднимается от пяток до макушки, как все тело становится одним сплошным нервом. — Хозяин… пожалуйста… — вырвалось сквозь зубы, и он тут же испугался своей дерзости. Минхо замер на секунду, потом хрипло рассмеялся. — Ну давай, покажи, как ты умеешь. Сделаю исключение. И ритм ускорился до предела. Джисон почувствовал, как волна накрывает его с головой — мир взорвался белым светом, все тело выгнулось, сжалось, и он закричал, чувствуя, как горячая струя ударяет в живот, в простыню, в его собственные пальцы, которые все еще сжимали ткань. Член внутри пульсировал в такт спазмам, и Джисон слышал, как Минхо выругался сквозь зубы, делая последние, самые глубокие толчки. Теплая жидкость залила его изнутри, и он почувствовал, как она стекает по бедрам, смешиваясь с его собственной влагой. Минхо вышел резко, оставляя после себя ощущение пустоты, и Джисон рухнул лицом в мокрую простыню, не в силах пошевелиться. — Неплохо для первого раза, — голос Минхо был хриплым, удовлетворенным. — Может, из тебя и выйдет толк. Джисон лежал, чувствуя, как внутри пульсирует, как из него вытекает чужое семя, как все тело дрожит в остаточных спазмах. Не знал, что чувствовать — стыд, боль, странное, непрошеное удовольствие, которое все еще пульсировало где-то под ребрами. Он уже почти уснул, перед глазами начинали мелькать быстрые сны. Но из-под него вытянули простыню, и он снова упал на пол, ударившись плечом о деревянные доски, и сознание вернулось рывком, не оставляя места забытью. Завтра будет много синяков. Он уже чувствовал, как наливаются кровью бедра, как ноет поясница, как саднит внутри. Он лежал на холодном полу, слушая, как над головой шуршит ткань — Минхо стягивал испачканную простыню, и голос его звучал брезгливо: — Чего застыл? Иди мойся, Белка. Джисон поднялся. Ноги дрожали, колени не слушались, но он заставил себя встать. Он двинулся к двери, на ощупь, потому что глаза все еще плохо видели после слез и только полоска света из коридора вела его вперед. Душ нашелся не сразу. Он бродил по темному коридору, натыкаясь на углы, пока не нащупал дверную ручку, за которой оказалась маленькая ванная комната. Плитка под ногами была ледяной, свет он включать не стал — боялся, что это не разрешено. Нашел лейку на ощупь, открыл кран, и вода ударила кипятком, обжигая плечи, но он даже не отшатнулся. Боль была знакомой. Боль была понятной. Боль не требовала от него ничего, кроме терпения. Он сел прямо на плитку, поджав ноги, и позволил воде литься на него сверху. Горячая, почти до ожога, она смывала с кожи пот, слюну, сперму, которая засохла на животе и бедрах. Он смотрел, как мутные струи стекают в сливное отверстие, и не чувствовал ничего, кроме тянущей усталости в каждой клетке. Потом, спустя несколько минут — или часов, он не знал, — заставил себя подняться. Пальцы нащупали мыло, и он начал водить им по телу, механически, бездумно. Когда рука опустилась между ног, он поморщился — там все еще болело, и когда он попытался вычистить изнутри то, что осталось после Минхо, пальцы наткнулись на тягучую влагу, которая не хотела выходить. Он сидел на холодной плитке, раздвинув бедра, и промывал себя снова и снова, пока вода не стала чистой, а внутри не осталось ничего, кроме саднящей пустоты. Потом он прополоскал рот. Несколько раз. Набирал воду в ладони, полоскал, сплевывал. Язык ныл, губы распухли, но он не смотрел на себя в зеркало — боялся увидеть то, что там отразится. Вода постепенно остывала, и Джисон понял, что больше нельзя здесь оставаться. Он закрыл кран, на ощупь нашел полотенце, вытерся кое-как и вышел в коридор, оставляя на плитке мокрые следы. В комнате Минхо горел ночник, отбрасывающий длинные тени на стены. На кровати была новая простыня, и Минхо лежал под одеялом, отвернувшись к стене, дыхание его было ровным, спокойным. Он уже засыпал, а может, притворялся. Джисон остановился у края кровати, не решаясь сделать лишний шаг. Ноги сами принесли его сюда — можно было бы лечь, вытянуться, закрыть глаза и не думать о том, что будет завтра. Он смотрел на свободную половину кровати, на подушку, которая казалась такой мягкой, и чувствовал, как все тело кричит от желания упасть туда, свернуться калачиком, уснуть. — Эй ты, даже не думай, — голос Минхо прозвучал из-под одеяла глухо. — Ты спишь на полу. Потом куплю тебе клетку с лежанкой, если заслужишь. Джисон замер. Слова упали в тишину тяжелыми камнями. Клетка. Он думал, что после магазина, после того, как его купили, клетка осталась в прошлом. Но нет. Клетка всегда была с ним, просто иногда она становилась невидимой. — Слушаюсь, господин, — прошептал он, и голос его сорвался на последнем слоге. Он опустился на пол, туда, где еще час назад лежала испачканная простыня, и свернулся калачиком, поджав колени к груди. Пол был холодным, доски жесткими, и каждое движение отзывалось болью в разодранных запястьях, в ноющей пояснице. Но он не имел права жаловаться. Омеги не жалуются, а благодарят за то, что их вообще замечают. Он закрыл глаза и попытался не думать о том, как было бы тепло на кровати, как пахнет чистым бельем и чужим, таким далеким спокойствием. В комнате стало тихо. Минхо давно уснул — дыхание его стало глубоким, размеренным, и в тишине слышалось только поскрипывание кровати, когда он переворачивался во сне. Джисон лежал на полу, глядя в потолок, и считал трещины на штукатурке, чтобы не думать о том, как хочется пить, как саднит горло, как ноет все тело и как страшно завтрашнее утро, когда все начнется заново. Он не знал, что будет, когда Минхо проснется. Захочет ли он снова? Или ему надоест, и он продаст его куда-нибудь еще, в еще более темное место, где нет даже клетки, только тьма и чужие руки? Или оставит себе, и каждый день будет повторяться этот бешеный ритм, эта боль, стыд, и то непрошеное, запретное удовольствие, которое пульсировало где-то под ребрами, напоминая, что его тело больше ему не принадлежит — ни в боли, ни в наслаждении. Глаза слипались. Сознание начало уплывать, утягивая его в темноту, где нет ни пола, ни холода, ни имени, которое ему дали.