Сакраментарий

Запах железа, кажется, въелся в саму кожу, и никакой холодный душ не помогал от него избавиться. Я стояла под струями воды, прислонившись лбом к кафельной плитке, и методично тёрла предплечья, пока кожа не начала гореть. Кровь, которой меня облили культисты, давно стекла в водосток, но ощущение липкой, чужой ненависти всё ещё ощутимо давило на плечи, хотя казалось бы: ненависть нельзя потрогать руками. Каждая выходка сектантов напоминала мне о том, кем я стала для этого мира — фальшивым божеством в позолоченной клетке, чьи руки по локоть в пепле сожжённого человечества. Я была мессией, которая должна была погибнуть, чтобы человечество смогло дышать дальше, но по какой-то причине осталась в живых. Я запрокинула голову, подставляя лицо под хлёсткие струи. Всё ещё слегка дрожащие пальцы зарылись в волосы, и, когда я начала массировать кожу головы, мыльная пена мгновенно окрасилась в грязно-розовый цвет. Закрыла глаза, но перед внутренним взором всё равно стояла эта чёртова сцена: фанатичные лица, выкрики, тяжёлая тишина храма, разорванная резким всплеском. Когда меня обливали, кровь была всё ещё тёплой. Она стекала по моему лицу, пока я продолжала читать текст проповеди, не имея даже права вздрогнуть, но я готова была вывернуть содержимое желудка наружу. Сейчас, в относительной безопасности душевой, я с остервенением втирала мыло в корни волос, стараясь вымыть из них этот зловонный запах. Вода у моих ног бурлила, унося в сток кровавые разводы. Мне казалось, что вместе с этой грязью я пытаюсь смыть с себя саму суть названной святой, оставить в этом кафельном гробу ту роль, которую меня заставляли играть. И желание носить маску с каждым днём порой всё сильнее и сильнее угасало. Пластина на затылке отозвалась тупой, едва уловимой вибрацией, как только я подумала о грехах. Донован называла это «защитой», но я знала правду: это предохранитель, который в скором времени может выбить. Мой мозг теперь был похож на отлаженный механизм, где лишние шумы — грехи, крики, чужая боль — отсекались безжалостным металлом. Но вместе с криками уходило и что-то ещё. Острота жизни, наверное. Её целостность? Я тёрла кожу мочалкой, пока не засаднило, но фантомное чувство липкости не спешило уходить. Оно затаилось глубже — под кожей, в самой памяти о том, как десятки глаз смотрели на меня в тот момент и рядом не было ни одного человека, от одного взгляда на которого мне стало бы менее невыносимо. Кто-то смотрел с ужасом, кто-то — с восторженным экстазом, видя в чужой крови на моём лице и белоснежной одежде благословение. А может, в том, что я никак не отреагировала, позволив одному из братьев вывести культистов из храма и доложить обо всём Донован. Отряд среагировал почти мгновенно, и один из часовых появился у дверей храма буквально через несколько минут после происшествия, держа в руках автомат. Означало это только одно: Дмитрий распорядился. Иногда мне казалось, что я вижу мир через мутное, пыльное стекло, и даже когда я прикасалась к своей коже, я чувствовала только поверхность, но не чувствовала тепло своей ладони. А ещё иногда казалось, что я просто устала. А уставать мне было нельзя. Выключив воду, я ещё долго стояла в тишине, слушая, как последние капли срываются с лейки, а затем шагнула в прохладу ванной комнаты, укутываясь в махровое полотенце и беря в руки банку с отваром, смешанным с эфирным маслом цитруса, а основа сделана из кокоса. Это была местная замена кондиционеру, потому что от стресса и плохого качества воды мои волосы становились похожи на солому и всё чаще выпадали. Я сжимала волосы, глядя на себя в замутневшее зеркало. Протерев его от конденсата и уставившись в отражение, я увидела лишь неясный силуэт той, кем когда-то была, если я себя вообще помнила. Но даже если и не помнила, я точно знала, что как бы долго я ни стояла под водой, я никогда не буду чувствовать себя полностью чистой. Мне казалось, что этот мир пачкал не снаружи, а просто пропитывал насквозь, и это ощущение нельзя будет вывести даже если вывариться в хлорке или чане с химикатами. Расчесавшись и приведя себя в порядок, я наконец вышла в гостиную. И пусть ужин уже подходил к концу, я знала, что отряд всегда оставит для меня лишнюю порцию, точно так же, как я оставляла для кого-то из них, если кто-то задерживался. В воздухе пахло запечённым хлебом и пакетированным чаем с бергамотом, напоминая мне о годах учёбы на бакалавриате и съёмных квартирах, которые я делила с малознакомыми и часто странными людьми из объявлений на Craigslist. В Англии ситуация была лучше, я получила общежитие от университета, и плата за комнату там была куда меньше. Пока получала доктора наук, долгое время жила с парнем. Я поморщилась, отгоняя неприятные воспоминания о Рике, и огляделась. За столом было непривычно шумно для этого времени суток. Мой взгляд невольно зацепился за Анну и Соню. Они сидели близко, о чём-то вполголоса переговаривались, и Анна негромко рассмеялась, коснувшись руки собеседницы. Эта простая, человеческая близость выглядела здесь, в Роткове, как нечто инородное и в то же время слишком ценное. Я почувствовала укол чего-то острого под рёбрами. Не ревность, нет. Возможно, зависть. Или осознание того, насколько далеко я сама нахожусь от этого тёплого круга. Я думала, что после сегодняшнего для них я была объектом охраны, инструментом, а в лучшем случае — подружкой с тяжёлым прошлым. Я знала, что это глупо, но не могла отделаться от этих мыслей. — Лэйн, хочешь есть? — голос Грега вывел меня из оцепенения. Я подошла к столу, взяла и отрезала кусок свежеиспечённого хлеба. Аппетита не было, в горле стоял ком, но организм требовал топлива, которое могло бы выйти обратно, если я задумаюсь о том, что произошло сегодня. Я медленно отщипывала мякиш, глядя в одну точку. Выпечка казалась безвкусной, будто это была какая-нибудь картонка. Ситуацию спасало разве что содержимое банки с надписью на русском, гласящей «Аджика + Уцхо-сунели». Анна сказала, что последнее — это приправа, которая даёт необычный вкус. Острота перца напоминала мне о вечерах в Северной Каролине, и чтобы отвлечь себя от грустных мыслей, я прочистила горло и подала голос: — Генерал скоро вернётся? — спросила я, стараясь звучать буднично. Грег поднял на меня глаза, в которых читалась усталость напополам с сочувствием. Он всегда видел чуть больше, чем остальные, и от этого становилось легче. Он хотя бы не давил, как все вокруг, и был понимающим. — Дмитрий в городе. Там какие-то проблемы с блокпостами после нападения жнецов на храм. Сказал, что будет до поздней ночи, а может и до утра останется. А что, есть срочное дело? Или нужна помощь? — Нет, — я сделала глоток воды, которая показалась мне слишком холодной, и чувство дошло с замедлением. — Просто уточнила расписание. Я не стала задерживаться. Ощущение того, что я здесь лишняя, хотя это, возможно, было не так, росло с каждой минутой, и мне отчаянно хотелось побыть одной, раз Дмитрий вернётся нескоро. Добравшись до своей комнаты, я не зажигала основной свет, только маленькую масляную лампу, поставив её на маленький кофейный столик между креслами. Сумерки смешивались с тёплым светом и мягко обволакивали углы, превращая знакомые предметы в причудливые тени. Я взяла свой блокнот, села на мягкое кресло, укуталась в плед и подтянула колени к подбородку. Грифель карандаша с тихим шорохом бегал по бумаге, разбавляя тишину и тиканье часов. Я вычёркивала фразы, меняла их местами, пытаясь облечь свою усталость в слова, которые не добьют прихожан, а дадут им хотя бы иллюзию опоры. Я должна была им дать то, чего в последнее время не было у меня самой. Или эта опора постоянно отсутствовала в поле зрения. В дверь постучали. Негромко, но требовательно. Этот ритм я узнала бы из тысячи — в нём не было суеты, только спокойная уверенность. Помяни чёрта. — Войдите. Дверь приоткрылась, пропуская в комнату холодный воздух коридора и Дмитрия. Он был в пальто, на плечах виднелись капли подтаявшего снега. В руках он держал одну стеклянную и жестяную банку и несколько ломтей свежего хлеба с общего стола, завёрнутых в салфетку. — Аня сказала, ты почти не притронулась к ужину, — констатировал факт мужчина, проходя вглубь комнаты. — На одном упрямстве ты долго не протянешь, Лэйн. Он поставил банку на край стола и открутил крышку, соскребая жир с верха и перекладывая на свой ломоть хлеба мясо с его остатками. Запах тушёного мяса мгновенно заполнил тесное пространство, заставив мой желудок протестующе сжаться и издать тихо урчание. Дмитрий достал нож, вскрыл консервированные перцы и протянул мне ломоть хлеба, когда я перебралась и уселась на ковёр у камина, чтобы не замарать одежду, пока буду наклоняться. — Ешь. Это приказ, если по-другому не воспримешь. Я послушно взяла хлеб, подцепила немного мяса принесённой вилкой. Её длинные зубцы непривычно блеснули в свете лампы — я поймала себя на мысли, что видела такие только в ресторанах прошлой жизни. Память услужливо подкинула контраст: снова мои студенческие годы, где я вечно использовала палочки, лишь бы не возиться с мытьём посуды. Мы ели в тишине, деля одну банку на двоих, как делают солдаты в окопах. В этом не было романтики из книжек, но была необходимая синергия, о которой я боялась даже рассуждать вслух. Сейчас меня мучал один вопрос, ответ на который я могла только угадывать, потому что спрашивать и намекать о том, что я боюсь этих придурков из храма было выше моей гордости. Я лишь смотрела на сбитые костяшки и свежий след от какого-то укуса, который Дмитрий, как только заметил мой взгляд, тут же скрыл под тканью водолазки. — Кто-то из тех поехавших решил проверить, каков генерал на вкус? — я позволила себе усмехнуться, хотя внутри всё сжалось от осознания того, через что ему пришлось пройти. — Мне стоит начинать ревновать к твоим новым поклонникам? Дмитрий вдруг коротко усмехнулся и, прожевав, промокнул свой рот мякишем, прежде чем сказать: — Поверь, Лэйн, у этого типа были очень специфические вкусы. Укусил пальто и смог оставить синяк, представляешь? Но, знаешь… Шансов против тебя у него не было никаких, так что можешь не переживать, — мужчина коснулся своей шеи, на этот раз не пряча синяк, а словно принимая правила этой маленькой игры, но через секунду вновь стал серьёзным. — И не бойся их. Они оказались достаточно болтливыми и рассказали, где прятались и откуда взяли кровь. — И откуда же? — Тебе необязательно это знать. — Мне правда интересно, — попыталась возразить я, но Дмитрий тяжело вздохнул и отвёл взгляд. Значит, правда необязательно. И я явно не зря отмывала эту чёртову кровь с таким усилием. На секунду стало тошно от ужаснейших сценариев, возникших в голове. Отвлечься помог столп снега, который свалился с крыши и на секунду в помещении стало темнее, чем было. — А ты… Как ты после сегодняшнего? Я нарочито медленно прожевала кусок мяса, не зная, как лучше ответить. Когда генерал спросил это сразу после службы по рации, я сказала, что не хочу об этом говорить. Я знала, что он выпытал всё у Анны, и врать сейчас не хотелось. Но показаться слабой — так себе альтернатива. — Я в порядке. Наверное. Настолько, насколько может быть в порядке человек, которого использовали как вешалку для чужих жертвоприношений, — я посмотрела на свои руки, которые всё ещё казались мне грязными, и тут же отвела взгляд, стараясь сосредоточиться на ощущениях, которые постоянно ускользали. — Пластина отсекла панику, но она не может стереть память. Я всё ещё чувствую эту липкость. Как будто мир окончательно решил, что я больше не человек, а просто символ в белёсой рясе. А символам ведь не бывает больно, верно? — Мне тошно на это смотреть, — негромко произнёс он, как только я закончила. Смотрел он не на меня, а куда-то в угол комнаты. — Когда ты стоишь там, на кафедре, под этими блядскими софитами. Я вижу, как ты едва держишься на ногах. Донован делает из тебя святую, но я вижу, какой ценой даётся каждое твоё слово. Ещё и культисты, сука… Я настаивал на том, чтобы во время проповедей стояла хотя бы пара солдат, которые могут сразу сориентироваться в подобной ситуации и заранее заметят движение. Братьям я не доверяю. Особенно твою сохранность, но выбора нет. И я опять подниму этот вопрос, когда мы с Донован будем обсуждать безопасность. Я замерла с куском хлеба в руке, перестав жевать. Его прямота всегда была вытрезвляющей, почти что болезненной, но сейчас бежать от разговора мне совсем не хотелось. Среди всего отряда только этот мужчина мог понять, что значит, когда на тебя сваливают огромный груз ответственности, к которому ты не готов. — Сейчас… — я запнулась, потому что слова давались с трудом. Я встала, чтобы сменить позу, чувствуя, как покалывает затёкшие ноги. Устроившись в кресле, я нащупала на столике блокнот — пальцы сами искали знакомую шероховатость бумаги. — Когда ты пришёл, пелена как будто стала тоньше. С тобой я чувствую, что всё ещё здесь. — Если тебе становится легче рядом со мной — значит, буду чаще оставаться, пока не уснёшь. Даже если не будешь спать всю ночь, я побуду рядом. А сегодняшнее… Постарайся не думать об этом сейчас. Если станет легче, то знай: те, кто принёс в храм кровь, больше не смогут никого ничем облить. Я лично проследил за тем, чтобы их религиозный экстаз закончился максимально доходчиво. Они больше не проблема, Лэйн. Ни для тебя, ни для города. Я медленно перевела взгляд с его лица на его руки, которые он пытался держать в тени. Но света от лампы хватало, чтобы их видеть. И я не знала, как попросить, чтобы он их не прятал. Костяшки были сбиты в мясо, кожа вокруг них припухла и посинела. Свежие отметины, которые говорили о случившемся громче любых докладов. Дмитрий не просто отдал приказ — он выместил на них всё то, что не мог высказать Донован или самой реальности. — Я заметила. Видимо, у жнецов оказались слишком крепкие челюсти, — я рискнула коснуться кончиками пальцев его запястья, чуть выше ремешка его тактических часов. — Или ты просто решил, что патроны на них тратить слишком милосердно? Дмитрий не отстранился. Напротив, его пальцы слегка дёрнулись навстречу моему прикосновению. — Патроны — ресурс исчерпаемый, Лэйн, — сухо ответил он, но в глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — А кулаки — это личное. Я замолчала, глядя на его изувеченные руки. В этом простом признании было больше честности, чем во всех проповедях, что я читала до этого. Он не просто восстановил порядок — он выплеснул свою ярость за то, что они со мной сделали. Это «личное» эхом отозвалось где-то под рёбрами, пробиваясь сквозь холод пластины и заставляя мир вокруг наконец-то обрести чёткие контуры. Такого прямого признания я от него не ожидала. В последнее время мы ходили вокруг да около, прячась за уставом, занятыми графиками и дежурными фразами, и почти не заикались о том, что у меня в комнате стоит двухместная кровать, вторая половина которой, я думала, будет пустовать вечно. Но сейчас, когда он сидел так близко, эта кровать перестала казаться мне просто предметом мебели. В последнее время сам мужчина только оставался до позднего вечера с какими-то документами, разговаривая со мной, пока меня не начинало клонить в сон. А когда он уходил, я обнимала плед, которым он подпирал спину, чтобы сидеть удобнее. Смотреть в глаза после такого было стыдно. Особенно когда Дмитрий вломился ко мне, чтобы я сотворила «чудо», после которого мне несколько ночей подряд снились кошмары. Помню, как он тогда странно посмотрел на плед, на котором красовалось пятно от слюны, но решил не комментировать. Да и не до этого было. — М-м-м, а разве ты не должен спать в казарме с остальными солдатами? — спросила я, когда почувствовала, что тишина начала давить на нас обоих. — Должен, — сказал он и помедлил. Я думала, что он закончил, и уже повернулась обратно к тексту, но мужчина вдруг продолжил: — Но задерживаться на объекте для… Более детального изучения мне никто не запрещал. — Вот как? — парировала я, вскинув бровь и усмехнувшись. — И давно я стала «объектом», генерал? Разве офицерам прилично так откровенно врать подчинённым? — А кто сказал, что я вру, лаборант? — мужчина понизил голос, и в этом полутоне блокнот в моих руках показался мне почти лишним. — Моя прямая обязанность — обеспечивать безопасность горожан и членов отряда. А сейчас я вижу перед собой крайне нестабильную единицу, которая требует… Личного надзора. Причём внеурочного. Я сглотнула, поспешно опуская глаза обратно к тексту. Буквы на страницах казались мне единственным спасением от такого напора, который из-за нашей игры в молчанку и постоянной занятости стал ощущаться почти чужеродным и даже пугающим. Дмитрий говорил прямо, используя привычные термины, но интонация превращала его «надзор» во что-то, от чего перехватывало дыхание. И пусть я знала, что для него долг превыше всего, сейчас в его профессионализме сквозило только собственническое право находиться здесь, которым я хотела упиться. Потому что он так решил. И потому что видит, что я хочу того же самого. Просто наконец побыть рядом со своим любимым человеком. Когда я снова рискнула поднять взгляд, Дмитрий уже не скрывал этой странной, пугающей и манящей уязвимости в своих глазах. Он, как и я, не умел утешать в привычном смысле — он умел только брать на себя ответственность за то, что ему дорого, подчиняя эмоции холодному рассудку. В этом мы были схожи. Но если я рационализировала хаос, чтобы вывести его в плоскость изучения и сделать понятным, то Дмитрий делал это, чтобы превратить его в стратегию. Внешне — одно и то же спокойствие, но суть разная: мой метод давал мне понимание, а его — право действовать. — Что ты там пишешь? — он кивнул на мой блокнот. — Очередное чудо для толпы? — Нет. На этот раз — правду. Начала ещё вчера, уже пытаюсь составлять такое сама, без помощи старых книг. Хочешь послушать? Вместо того чтобы сесть на кресло напротив, Дмитрий опустился на корточки прямо передо мной. У меня на секунду закружилась голова: видеть его, всегда возвышающегося над многими, так близко и низко было почти пугающе. Я сжала пальцами края страниц, откашлялась и начала неуверенно читать. Мужчина слушал мой текст, в который последние несколько дней я пыталась вложить всё, что чувствую и как-то сублимировать свою боль, потому что говорить о ней мне было непривычно. Он слушал так внимательно, будто понимал, о чём это всё. Хотя он точно понимал, о чём это я… Оттого его жест казался мне куда более интимным, чем всё то, что происходило между нами в прошлом году. Лишь к концу, когда я сделала глубокий вдох, мой голос окреп: — …Когда небо станет цвета запёкшейся крови, не ищите спасения в молитвах. Ищите его в ритме собственной жизни. Один вдох — это вызов. Один шаг — это бунт против смерти. Доживите до следующего рассвета. Просто проживите ещё один день. В мире, где смерть стала нормой, ваше «завтра» — это и есть самая настоящая победа над тьмой. Я замолчала. Вдруг стало слышно, как гудит ветер за стенами и как завывает сквозняк в дальней комнате. Кадык на шее Дмитрия дёрнулся. Он долго молчал, рассматривая свои сцепленные пальцы, а потом поднял взгляд — прямой и тяжёлый. — Знаешь, Лэйн… — голос мужчины прозвучал глухо. — От любого другого это звучало бы как капитуляция и желание сдаться. Но от тебя это звучит как боевой приказ. Пожалуй, самый сложный из тех, что я получал. Мужчина встал, сделал шаг ближе и на мгновение задержал руку над моим плечом, словно не решаясь коснуться. Но всё же решился, пусть и спустя пару секунд, когда я перестала на что-то надеяться — это было крепкое нажатие, ставшее моим главным ощущением реальности на эту ночь. — Не переживай, Лэйн. Я точно не уйду никуда, пока не уснёшь, — сказал Дмитрий, поглаживая меня большим пальцем. — В последнее время градус на улице падает. Ночью не сильно холодно? Я могу разжечь камин. — Не утруждайся, — сказала я, прикрывая глаза. — Я привыкла. Я аккуратно положила свою ладонь поверх его, а затем чуть отстранила её, сравнивая наши руки. Мои пальцы казались почти детскими на фоне его широкой, украшенной мелкими шрамами ладони — руки человека, который привык держать оружие, а не чью-то нежность. Дмитрий молча наблюдал за тем, как я заворожённо провожу глазами по венам на его запястье, а затем медленно перехватил мою руку, не давая ей ускользнуть, и переплёл свои пальцы с моими, фиксируя их в замок. Я почувствовала жар его кожи и едва уловимую шероховатость ладони, за ощущением которой я так скучала. — Я всё равно разожгу. К моему удивлению Дмитрий поднёс мою руку к своим губам и коснулся костяшек коротким поцелуем, продолжая смотреть прямо в глаза. В этом жесте не было фальши — только обещание защиты, которое он не привык озвучивать вслух. И, кажется, у нас обоих поднялось давление от этого контакта. Пока мужчина возился с очагом, я всё никак не могла отвести глаз. В последнее время я замечала, что к вечеру его лицо становилось ещё более усталым, чем было днём. Мне казалось, будто сама реальность вытягивала из него последние силы. Теперь на нём лежала иная ответственность. Я не знала, какая из них страшнее: прежняя — когда всё происходящее казалось — и было — частью давно написанной судьбы мира… Или нынешняя, когда мы уже не следовали предначертанному, а почти буквально создавали его заново. Я всё ещё злилась на него. Злилась за отстранённость. За то, что всё больше времени он оставался на работе, даже не отвечая на вызовы по рации, но сейчас сил на это не оставалось. Особенно на ссоры — а ссориться я не умела. И не хотела. Мы молча перебрались на кровать, когда Дмитрий заверил, что сам уберёт банки и крошки. Я как раз меняла свою одежду на ночную сорочку, и легла рядом. Мужчина отвёл руку в сторону, приглашая меня на плечо, но я проигнорировала жест. Мне хотелось большего. Я устроилась прямо у него на груди, ощущая под щекой жёсткую ткань его майки и твёрдые мышцы. В тишине комнаты звуки стали объёмными. Или мне так казалось из-за усталости. Но я всё же замерла, прислушиваясь. Глухой, размеренный стук его сердца отдавался прямо мне в ухо. А чуть ниже, в животе, слышалось тихое, довольное урчание — организм принимал скудный ужин, порцию которого для мужчины я старалась сделать побольше тем, что забила собственный желудок овощами и хлебом, оставив ему большую часть мяса. Я усмехнулась собственным мыслям. Это было так странно и правильно: этот стальной человек тоже бывал голодным, тоже грелся и тоже дышал. Многие горожане, наверное, видели в нём только функцию, как и во мне. Я же млела оттого, что рядом со мной сейчас он был обычным человеком. — Ты наконец-то наелся, — прошептала я, прижимая ладонь к его животу, чувствуя каждый вздох. — Живот громко урчит. — Жизнь вообще штука шумная, Лэйн, — отозвался он, когда Дмитрий намотал прядь моих волос на палец. Голос завибрировал в его грудной клетке, отдаваясь во мне приятной дрожью. — Спи. Я почти провалилась в сон, убаюканная этой мерной пульсацией, пока не почувствовала, как большая ладонь Дмитрия накрыла мою руку. Его пальцы не просто сжали мои — он осторожно, почти бережно перехватил моё запястье. Я сонно приоткрыла глаза и приподняла голову. Дмитрий не спал. Он смотрел на меня, но взгляд его был направлен не на лицо, а на руку. — Что? — сонно прошептала я, пытаясь понять, что он такого увидел. Дмитрий не ответил сразу. В лунном свете, пробивающемся сквозь зашторенное окно, его лицо казалось высеченным из камня. Он медленно повернул моё запястье, и стальной корпус часов тускло блеснул в лунном свете. — Эти часы, — его голос стал ещё тише, почти на грани шёпота. — Я вспомнил их. Анна носила их, когда мы ещё… Когда мир не сошёл с ума. Не думал, что она их хранила. Или это другие? — Не знаю… По моей спине пробежал холодок. Мне не было страшно, просто я будто резко осознала, что он не просто смотрит на аксессуар — он смотрит сквозь него на свою сестру, на меня и на всё то, что мы потеряли. Простую жизнь. В его взгляде было столько неприкрытой, болезненной горечи, что мне стало трудно дышать. Пластина на затылке привычно отозвалась холодом, пытаясь купировать этот всплеск эмоций, но на этот раз она проиграла. — Она дала мне их, когда меня наконец-то выписали из той чёртовой лаборатории, — тихо продолжила я, не убирая руку. — Сказала, что мне нужно следить за временем, чтобы не потеряться в себе… И не забывать про службы. Дмитрий едва заметно кивнул, большим пальцем погладив холодный металл браслета, намеренно задевая мою кожу. Этот контакт обжигал сильнее, чем горячая вода в душе. — Хорошо, что они у тебя, — он наконец поднял глаза на меня. — Тебе очень идёт серебряный цвет. В отличие от того золота, которым тебя пытается обвесить Донован, он настоящий. Я сглотнула, чувствуя, как в груди что-то снова болезненно сжимается. Чтобы сменить тему и не захлебнуться в этой внезапной нежности, я прижалась щекой к его груди, ощущая жёсткую ткань хлопка, стараясь найти тему, которую нам точно будет легче обсудить. В голову пришла только его работа. Снова. Она была неотъемлемой частью его жизни, а значит, и моей тоже. И пусть я понимала, что мой выбор был эгоистичным и логичным одновременно, я не знала, о чём он захочет говорить так же охотно. В обсуждении работы он всегда чувствовал себя уверенно. Это была его стихия, его фундамент, и я знала, что об этом он будет говорить охотно, даже если это всего лишь способ сбежать от реальности. — Значит, на блокпостах проблемы? Расскажешь, что там произошло? Дмитрий вздохнул, и я почувствовала, как расширилась его грудная клетка. Я ждала сухой сводки о «брешах в периметре» или каком-нибудь «дефиците личного состава», но он помедлил, словно фильтруя слова в голове. — Стены… Они не выдерживают редких тварей или тех же жнецов одновременно с холодом, а становится всё холоднее с каждым днём, — начал он, и я поняла, что он намеренно избегает армейских терминов. — Сталь становится хрупкой, как стекло. Мы пытаемся подлатать те места, где твари, культисты или сильная вьюга могут прорваться внутрь. Но если не укрепим опоры сейчас, к следующему дню один из блоков может просто… Осыпаться внутрь. Это как если бы ты строила замок из песка, а волны становились всё выше. Нужно больше времени и материалов, а с этим туго. В предыдущий раз, ещё до проблем с электричеством, мы посетили тот завод стройматериалов загородом, и вынесли почти всё. Но и этого оказалось мало. — Подожди. Это тот раз, когда Аня застала тебя в каптёрке на базе, втирающего в поясницу мазь для суставов скаковых лошадей? — я чуть приподняла бровь, глядя на него снизу вверх. — Ты тогда, кажется, пытался доказать мешку с цементом, кто здесь главный. Мужчина усмехнулся — не весело, а с досадой на собственное упрямство и болтливость сестры, — и прижал меня чуть ближе, словно пытаясь заставить замолчать. — Мешок проиграл по очкам, — буркнул он, и от этого расслабившегося голоса я готова была растаять. — Но да, он самый. Просто… Неудачное движение. Я забыл, что мне уже не двадцать, и мешок при падении не весит столько же, сколько винтовка. И Анна, конечно, не упустила случая напомнить, что мне пора переходить на бумажную работу и тёплые носки. — И как, ты уже присмотрел себе уютное кресло-качалку? — я позволила себе слабую улыбку, коснувшись пальцами края его майки, аккуратно забравшись под неё, чтобы прочувствовать литые мышцы пресса. — Только если ты будешь сидеть рядом и читать мне свои проповеди вместо сказок на ночь, — парировал он, и в его голосе проскользнула хрипотца, от которой по моей коже всегда бежали мурашки. — Но пока я ещё в состоянии донести тебя до кровати, списывать меня со счетов рано. Там сейчас много тяжёлой и грязной работы. Но мы справимся. Я не позволю этому месту рухнуть, пока ты здесь. Его рука снова легла поверх моей, прижимая её к своему животу. Я слышала, как ритмично бьётся его сердце — это был самый честный звук во всём грёбаном Роткове. И самый нужный мне сейчас. — Тебе тоже нужно поспать, — прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют. — Ты не можешь держать весь мир на своих плечах вечно, Дмитрий. Даже если ты большой и сильный генерал. — Пока могу — буду держать, — отрезал он, но в этом не было резкости, только усталая решимость. — Спи, Лэйн. Я никуда не уйду, пока не уснёшь. Я закрыла глаза, и впервые за долгое время голоса в моей голове замолкли не из-за пластины, а потому что их заглушило спокойное, глубокое дыхание человека, который стал моим единственным настоящим домом. Это помогло провалиться в сон быстрее, чем обычно. Мне не снилось ничего. Я видела лишь тёплую, густую тьму, где не было ни софитов, ни прихожан, ни запаха крови. Но что-то заставило меня всплыть на поверхность. Сколько прошло времени — час или три — я не знала. Сквозь полуопущенные веки я увидела силуэт Дмитрия. Он сидел на краю кровати, спиной ко мне, и в слабом лунном свете, пробивающемся сквозь занавески, было видно, как он медленно, стараясь не шуметь, натягивает водолазку и надевает портупею. Видимо, пришло время возвращаться в казарму. Я хотела позвать его, но язык не слушался, налитый свинцовой усталостью. Я могла только наблюдать за ним, чувствуя, как реальность начинает ускользать, смешиваясь с вязким туманом сновидений. Дмитрий замер, словно почувствовав мой взгляд. Он обернулся, вглядываясь в темноту, и, заметив, что я не сплю, тихо вздохнул. Вместо того чтобы встать и уйти, он снова опустился на матрас, который прогнулся под его весом. Мужчина наклонился ко мне, обдавая родным ароматом, которым я не могла надышаться. Его широкая ладонь легла мне на плечо, притягивая ближе. Я покорно ткнулась носом в его грудь, вдыхая его запах, который теперь казался мне самым безопасным местом в этом проклятом мире. Дмитрий не обнимал меня крепко, он просто держал, словно заземляя, пока я снова не начала уходить в сон. Когда мои глаза закрылись сами собой, я почувствовала прикосновение его губ к своей щеке. Поцелуй был коротким, но затем я почувствовала лёгкий, почти неощутимый укол боли чуть выше — он слегка прикусил кожу у самой родинки, словно оставляя метку, собственнический знак, понятный только ему одному, хотя сила укуса явно бы не оставила и следа. И тут же, словно извиняясь за эту грубость, горячий язык скользнул по месту укуса, зализывая его, успокаивая. Прежде чем окончательно отстраниться, Дмитрий провёл своим носом по моему в этом странном, интимном жесте, в котором было столько невысказанной нежности, сколько я никогда не ожидала от него. Я нашла в себе силы запустить руки ему в волосы и притянула к себе для поцелуя. Дмитрий ответил мгновенно: его язык властно коснулся моего, а затем он отстранился, чтобы прикусить мою нижнюю губу. Я глухо застонала, чувствуя, как по телу прошла жаркая волна, а его тяжёлая, горячая ладонь исчезла с шеи, чтобы накрыть мою грудь. Он сжал её требовательно, слишком грубо, словно проверяя и доказывая мне — или себе — что я всё ещё здесь, из плоти и крови, а соски под тонкой тканью сорочки тут же болезненно затвердели. Спустя пару мгновений он всё же разорвал поцелуй и ещё несколько раз крепко прильнул к моей щеке, оставляя на коже обжигающий след. Через секунду его тепла рядом уже не было, и я решилась разлепить один глаз. И сейчас я совсем не понимала: снится мне то, как Дмитрий выходит из комнаты, или происходит наяву? Было ли произошедшее проявлением его надзора или я просто трансформировала своё желание близости в это чувственное сновидение? Пластина на затылке молчала, не пытаясь купировать этот всплеск эмоций, и я позволила себе поверить, что это правда. Что бы это ни было, оно давало мне силы прожить ещё один день.