Овца в волчьей шкуре

      Хуже самой смерти могло быть только ее томительное ожидание на бетонном полу серверной.       Восставшие усадили Ки Хуна где потеплее, скинули мешковатые куртки, закутав раненого со всех сторон. Стопроцентная синтетика грела слабо — не лучше полиэтиленового пакета, — да и кровь впитывала так себе. Ки Хун, развалившись на боку, подтянул ноги к груди и зябко закутался ворохом одежды. Серверная оказалась похожа на изолированный грузовой контейнер, забитый старо-бумажной трухой, кабелями, проводкой и всякой всячиной. Слой серой пыли вокруг окропляли следы кед и темные брызги.       Головой Ки Хун припал к стене, царапаясь щекой об островки пулевых неровностей. Из забитой сухими мошками и кустистой грязью вентиляции под потолком отчетливо слышалось громыхание выстрелов и сбитый топот.       Несмотря на смертельную усталость, липкой рукой Ки Хун отчаянно стискивал автомат. Перекинул ремень и плотнее прижал его плечу, цевьем опираясь на сгиб локтя. Ки Хун слабо вздрагивал, когда слышал обрывистые крики, шокировано озирался и вновь обессилено закрывал глаза.       Самодельный жгут сомкнулся выше раны и кровь перестала бить фонтаном, свернувшись густыми пятнами. Ки Хун скрежетал зубами, корчился, полусогнутый. Царапал бетон обломанными ногтями. Пытался не кричать — мышцы словно распирало изнутри, но хуже это было ощущение, что руку резали по живому.       Холод, жгущий и всепоглощающий, стремительно разливался от раненного плеча к ногам. Колдующая над ним Хён Джу недовольно хмурилась, чертыхаясь себе под нос — он уже ее не раз прогонял. Бывший спецназовец будет полезней на баррикадах, а о нем могла бы позаботиться робкая, но в момент опасности проявившая недюжинную храбрость Чжун Хи. Бедная, она родила недавно. Усталая и напуганная, но держалась и даже почти не плакала, пряча мокрое лицо в рукавах и молча глотая слезы. Сидела рядом, промакивала влагу со лба, побледневшего до серого.       — Все, все держится, — повторяла Хён Джу. Говорила скорее себе, чем тому, кто лежал перед ней.       Все. Больше ничего у них не было — ни лекарств, ни обезболивающего, ни бинтов.       — Артерия повреждена и, кажется, плечевую кость раздробило…       Вдвоем с Джун Хи, Хён Джу прижимала рану, но кровь все равно просачивалась, и, когда Ки Хун прерывисто вздыхал, град капель орошал девушек. Жгут давил, рука ниже локтя уже не ощущалась. Слабость накатывала волнами и Ки Хун медленно проваливался в наполненное цветными фракталами измерение, навстречу острым граням бесконечно сложных фигур.       — Зараза… — пробормотала Хён Джу, взглянув в наполненные туманом глаза. — Ки Хун… Кажется, ты… умираешь.       Слышать правду было больно — от нее захлестывало паническим ужасом, хотелось рыдать навзрыд, — но необходимо. Ему лапшу на уши вешали почти четыре года, и Ки Хун был искренне благодарен за честность. Еще за заботу и самоотверженность, с какой девушки его спасали.       — Спасибо вам, — пробормотал он, отворачиваясь.       Хён Джу поморщилась.       — Не за что, — буркнула она. — Мы ничего не смогли для вас сделать.       — Смеешься?       — Вы ведь знали все с самого начала, и если бы мы к вам прислушались…       Она не смогла договорить, скорбно потупив взгляд.        Тихо всхлипнув, Джун Хи вытерла с его лба холодный липкий пот — пальцы у нее казались горячими-горячими, — и бросила полный жалости взгляд из-под оттененных печалью ресниц. Хотелось попросить ее не делать так больше. В смысле, не надо его жалеть, и плакать тоже не стоило — подставившись под выстрел он подвел восставших и даже умереть не смог так, чтобы не доставлять проблем.              — Хён Джу, иди. Ты людям нужнее, чем мне.       — Прекратите так говорить, Ки Хун, — глухо ответила она, плотнее укутывая его ветровками. — Вот вы бы смогли бросить человека при смерти?       Ки Хун молча помотал головой.       Сколько времени прошло? Вопли из вентиляции стихли — или Ки Хун к ним просто не прислушивался больше.       Под ключицей жгло, будто туда вбили раскаленный гвоздь, а потом еще хорошенько поддали молотом, и от того дышать получалось лишь урывками, высоко и часто вздымая плечи. Под жгутом кожа посинела, рука повисла мертвым грузом.       — Я людей подвел.       — Не говори так! Если уж и умирать, то… — голос Хён Джу потух, — со спокойной душой.       Помощь восстанию пришла откуда никто не ждал: отбросив оружие, один из солдат вдруг вышел к ним.       — Не стреляйте, — попросил он, снимая маску, и… Оказалось, что это не мужчина. Женщина с серьезным потухшим взглядом и военной выправкой стояла перед мятежниками, не пугаясь оружия. — Я выведу вас.       А вообще это даже справедливо — на стороне мятежников Ён Иль оказался предателем, вот и со стороны организаторов затесалась темная лошадка по имени Но Иль. Черт знает на кой ляд ей это сдалось, но женщина действительно не только провела их тайными путями в стенах комплекса до серверной, но и показала склад с боеприпасами, бронежилетами, автоматами. Так они без боя миновали вооруженную охрану — Ки Хун уверен, половина бы полегла еще в коридорах, — и заняли выгодную позицию, по сути лишив организаторов управления всей электроникой.       Не все в этой жизни можно купить за деньги, чертовы сволочи.       Дальше они громили столы, выстраивая шипастые баррикады. Структура щеголявшего смелостью импоссибилизма и мастерством оптических иллюзий комплекса такова, что серверная находилась выше всех остальных комнат поверхности, а значит солдат пришлось бы пробираться под градом пуль и снарядов, спотыкаясь о разбросанный хлам.       В убежище, где спрятали самых слабых и не способных держать оружие — Джун Хи с ребенком, старушку Гым Джа — безопасно. По крайней мере пока есть патроны в обоймах.       — Помощь должна прийти, — простонал Ки Хун. Горло вдруг будто опухло, грудь стянуло тугим ремнем — дышать невыносимо тяжело.       — Я знаю, — Хён Джу безрадостно кивнула, но мужчина точно видел — она тоже верила и надеялась.       — Они искать начали в день начала игр.       — А мы уже три дня продержались, — добавила Джун Хи, и неожиданно Ки Хуна успокоили ее слова, словно тепло мерцающий во тьме огонек.       Но если помощь не подоспеет, подгнившую руку придется ампутировать. И то — если он вообще доживет. В бою время течет иначе. Стоило смежить воспаленные веки и он бессонными часами наблюдал ярко мерцающую ленту где кадры сменяли друг друга, словно диафильм. Покрытые копотью лица кричали, смеялись, корчили страшные рожи. Он слушал длинные и зубодробительно сложные споры голосов, но открывал глаза и понимал, что прошло не больше пяти минут.       Рука ниже жгута побледнела, став похожей на переваренную макаронину. Ки Хун уже и не чувствовал ничего — его мутило и трясло так, что органы перекручивались. Кожа на предплечье натянулась, будто накаченная маслом, стала клейкой на ощупь. Джун Хи вдруг ойкнула, отдергиваясь:       — Мамочки!       — Что такое? — устало спросила Хён Джу.       Девушка испуганно указала на ладонь Ки Хуна: из-под ломанных ногтей сочилась маслянистыми капельками густая темно-синяя то ли сукровица, то ли гной. Вонь крови и начинающегося омертвения перебивала даже запах сгоревшего дымаря и пыльных тряпок.       — Сними… сними, я не чувствую… — очнувшись от забытья прохрипел Ки Хун. — Это больно… Не могу сидеть, я сейчас встану.       — Не надо.       Не слушая ее, Ки Хун навалился на стену, чувствуя, как быстро колотится сердце. Тонкая подошва заскользила по крови.              — У меня получится.       Хён Джу обхватила его запястье.       — Это пройдет скоро, потерпите.       Он хотя бы не будет один, когда придет время, пусть умирать он и не был готов. Но через это ведь все пройдут рано или поздно. Значит в гуще катакомб острова настал его черед. И мама, и Сан Ву, и другие уже там…       Сил ругаться не было. Ки Хун упал обратно, вздыбив клочья пыли.       …в конце коридора показались фигуры в кислотно-розовые спецовках. Они ослепительно ярко контрастировали с серостью. Солдаты шли молча, ровным строем, приближаясь, пол трясся гулом шагов. Маски черные, как выжженные сигаретой точки. Ки Хун видел их силуэты размытыми пятнами в бьющем зеленом свете.       Мужчина испуганно открыл рот, захлебываясь печеным воздухом. Волна ужаса билась в голове об островок умирающего разума. Резкий выброс адреналина, и Ки Хун вдруг почувствовал такой страх, что с невиданной для агонизирующего организма прытью, наплевав на выламывающую боль, резко потянулся к автомату под боком.       — Хён Джу… Они здесь! — он вкинул оружие, чиркнув дулом по бетону.       — Тише!       Раскидывая олимпийки, ей пришлось навалиться на него и только так она смогла удержать истерично бьющегося мужчину.       — Они убьют нас!       — Успокойся, там никого нет. Смотри на меня, черт возьми! — закричала Хён Джу.       Крепко обняла, не обращая внимания, что тонет в густой венозной крови. Ки Хуна отбрыкивался, делая себе только хуже. Дрожащий палец успел дотянуться до спускового крючка, когда солдаты уже вплотную подошли к убежищу, но не смог выжать спуск.       — Не хочу так… — с отчаянием пробормотал он, когда Хён Джу отобрала автомат. — Больно будет…       — Это агония, — с тоской прошептала она. — Она пройдет скоро, потерпите.       Джун Хи стерла кровь с щеки и долго смотрела на обагренные костяшки. Вертела узенькую ладонь перед лицом.       — Я могу сходить за лекарствами, — осторожно вызвалась она.       — Ты что придумала? — нахмурилась Хён Джу. — Слишком опасно, тебе не пробраться за баррикады.       — Но я маленькая, меня не заметят!       — Давай еще ты умрешь. Придумала, блин…       Но Джун Хи ее ворчание не слушала. Быстро поднялась на затекшие ноги, схватила тонкими руками непомерно тяжелый для нее пулемет и бросилась бежать.       — Стой! — в отчаянии заорала спецназовец. — Дура, вернись сейчас же!       Ки Хун хотел пожалеть Джун Хи, но не смог. Беспомощный, он ощущал, будто тело ему не принадлежит больше. Уплывал навстречу самоподобным фигурам, и мир представал перед ним бешеной юлой, пестрящей красками.       Он понимал, что его куда-то тащили, раздевали, щупали, но ничего не хотел делать. Осталось только небытие, где рекурсивные фигуры солдаты маршировали наискосок, ближе к нему. Сетчатку разрывало ослепительным светом на куски и собирало вновь, пока перед глазами не стало совсем темно.

***

      Из посмертия его выдернуло стремительно резко.       Каждое движенье давалось невероятных усилий, которых едва хватило на один единственный порыв открыть глаза. Удивленно осматриваясь, он медленно приходил в себя, вдыхая сухим ртом горечь спирта. Пахло безнадегой и немного спекшейся кровью.       Ки Хун ощупал себя, медленно осознавая, что все еще жив и, укрытый простыней в застывших разводах и раздетый по пояс, лежал на жесткой кушетке. Стеклянный взгляд уткнулся в потолок, который от угла до углу исчертила вереница трещин.        Раненную руку чудом не отсекли. Замотали куском марли, туго спрессованным и завернутым в вощенную бумагу. На груди бандаж лежал неаккуратным бугром, прихваченным чистым и сухим бинтом. Он попробовал сжать кулак — получилось слабо и жалко, и боль петлей стянула под лопаткой.       Напряженный, как оголенный нерв, Ки Хун сжал металлический поручень. Поелозив ногами и нащупав точку опоры, он сел на клеенчатый матрас, отбросив покрывало.       — Кто-нибудь? — невнятно пробормотал мужчина так глухо, что не услышал сам себя.       Кажется, это белая комната, облицованная плиткой, скрадывала расстояние и звуки, словно снежное поле, всегда безразличное к страданиям путника.       Заметив капельницу на сгибе локтя, Ки Хун неумело вытащил иглу из вены, тихо шикнув сквозь зубы: спирт пек ранку.       Он быстро устал, бессильно ссутулившись. Стена приятно холодила голую спину. Сквозь грязно слипшиеся вихри он тупо смотрел на здоровую ладонь — после всего, что он пережил, под ногтями запекались полумесяцы крови и гари. Огладил щетинистую бороду, ложбинку под носом, понимая, как сильно зарос за последнюю неделю-две.       «Так нельзя просто лежать», — Ки Хун пощупал босой ступней гладко блестящий кафель, подогретый отоплением, и тут же подумал. — «А, впрочем, спешить некуда».       И незачем. Раз восставшим удалось добраться до медицинского пункта, то все уже хорошо. Неужели они победили? Неужели смогли выбраться из западни? Неужели он… «Выжил» — приятно смаковалось на губах. Бесстрашная Хён Джу, маленькая и храбрая Джун Хи — им по гроб жизни обязан.       Сгребая мятые пеленки, Ки Хун попытался встать, но голова закружилась. Как круги на воде дробят и искажают отражение неба, так боль мешала ему увидеть комнату. Каждое движение порождало рябящий круг.       Все еще на подвиги тянет, даже если подвиг — просто дойти до двери. Он зашипел, прижав ладони к вискам. Пальцы слушались плохо, как какие-то деревянные, запутывались в растрепанных волосах — Ки Хун и не заметил, как они отросли почти до плеч и завились хрупкими кудряшками на концах.       Убаюкивая боль, прострелившую сердце, Ки Хун прикидывал насколько рационально было бы кричать. Наверное, не очень, ведь откликнуться могли не только друзья и союзники. Зубы мелко отбивали дробь, и мужчина с силой стиснул челюсти, чтобы прекратить. Под простыней было гораздо теплее, чем с голым торсом под холодящим поддувом кондиционера.       Отбросив засаленную челку, он вытер пот со лба, блуждая по медпункту рассеянным, сонными глазами. Взгляд споткнулся о прикроватную тумбочку на колесиках. Сама по себе она была ничем не примечательна — старая, с изогнутыми направляющими, — но в полуоткрытом ящике стерильно поблескивали ножницы. С голодными лезвиями, острыми кончиками. Рука сама потянулась к ним. Хорошо, если не пригодятся, но так надежней. Безопасней.       Будучи простым игроком, Ки Хун старался не обращать внимания на шумы за дверью, иначе бы сошел с ума от шарканья, покашливаний, шагов работников. Да и что ему до них было? Однако сейчас он, припав ухом к стене, внимательно прислушивался: если в пыли межкоридорного пространства кто-то и дежурил, то был весьма тих и аккуратен.       После очередной попытки встать кровь ударила в голову и Ки Хуна стошнило на пол. Лицо покрылось жирной пленкой испарины, волосы прилипли к губам; в ушных раковинах зашипела вода. Отплевываясь, держась за металлический край кушетки, он взглянул на капельное пятно желчи на полу и его опять вырвало. Пока Ки Хун приходил в себя, прижимаясь лбом к клеенке, дверь с негромким шелестом отползла в сторону. Сразу сделалось холоднее. Ки Хун медленно поднял голову и в ужасе замер. В ушах все нарастал этот ужасный шум, мешающий думать здраво. Стараясь сохранять спокойствие — да куда уж там! — хотя бы собранность, Ки Хун выставил перед собой ножницы на манер кинжала, скалясь на двух вошедших кружочков в стандартных для местных спецовках с одним лишь отличаем — накладка с символом красного креста на груди.       Тот, то стоял позади, вел себя неуверенно: горбился, явно прячась за товарищем и за желтым чемоданчикам в дрожащих руках. Другой поднял руки вверх и твердо шагнул вперед. От броска Ки Хуна остановила только рвущая сердце тахикардия.       — Тише… Угомонись, Ким Ир Сен, — кружочек боязливо отступил. — Красный крест даже на войне не трогают! — он указал на нашивку.       Говорил кружочек медленно и с расстановкой, достаточно дружелюбно, чтобы немного отрезвить Ки Хуна.       — Ублюдки, пошли прочь! — прошипел он.       Вздохнув, кружочек покачал головой.       — Послушай, я просто врач, а не солдат и палач. Я спасаю жизни, а не отнимаю их.       — Ублюдки, прекрываетесь благими намерениями, лишь бы спасти свою шкуру! — вздрогнув от боли, Ки Хун приобнял себя, защищая уязвимость. Но ножницы не опустил.       — Да нет же! — в голосе кружочка скользнули оскорбленные нотки. — К чему мне врать? Я безоружен, — он широко раскинул руки, — и он вот тоже. Мы лишь врачи. Скажи, зачем нам убивать?       Смутно Ки Хун начал подозревать какой-то ужасный по своим масштабам подвох. Ему вдруг показалось, что кружочки смотрят на него жалостливо. Или брезгливо. С тоской, пусть они и скрывали масками глаза. Видя его смятение, главный кружочек осмелел, подходя ближе, и легонько похлопал его по здоровому плечу.       — Видишь? Я такой же как ты работяга, — прежде, чем склонится над бинтом, кружок доверительно заглянул ему в глаза. — Дай мне осмотреть ранение.       — Зачем? — глухо спросил Ки Хун.       — Что значит зачем? — отстранено пробормотал врач. — Чтобы все зажило скорее.       Поникнув головой, мужчина медленно опустил ножницы, вцепившись пальцами в узловатые суставы над коленями. Наверное, разговорчивость обычно молчаливых кружочков его немного успокоила. Вроде перед тобой уже не безликие куклы, а люди.       — Зачем?       — Чтобы сепсис не пошел, ёлы-палы!       Не обращая внимания на возмущенные оклики кружочка, Ки Хун отвернулся. Вспомнил о своих людях, пока сидел здесь, и теперь не мог перестать о них думать. Пара десятков мятежников не могло и не имело права быть проблемой для могущественной организации, но тем не менее ею являлось. Им подвезло — в том числе, но не только в удаче дело.       Мыслей казалось так много, но зацепиться хотя бы за одну не получалось. Слишком тихо и жалко они звучали.       Если они доктора, но на чужой стороне все-таки, то зачем они просят осмотреть руку? Его спасают враги, а учитывая, как легко они зашли в медпункт, это должно быть… их территория.       Мир дал трещину и обрушился, словно декорации на детском утреннике.       — Где остальные? — хмуро спросил он.       — Не знаю, — недовольно буркнул врач. — Я не военный. Слышишь? Мне-то ничего не докладывают, я людей лечу. И тебя, и тех, кого вы подстрелили.       Ки Хун посильнее сжал ножницы, подгадывая момент. Мертвый застывший взгляд наполнился живостью: давай, сука, подходи. Сейчас кружочек ближе окажется, и он полоснет его по горлу острой кромкой. Или быстрее будет добраться до груди? Без разницы — он жалкий и раненый, и тут как получится. Ки Хун сверлил кружочка у двери, настороженно переминающегося с ноги на ногу и не решающегося переступить порог, недобрым взглядом. Боялся? Хорошо. Ки Хуну пришлось приноровиться убивать за проклятые четыре года, а ведь раньше он никогда бы. Любил драться — кто ж спорит, — но на кулачках (он ведь любил выпить за чужой счет, да? за что бывал бит) и никогда не доходило до поножовщины.       Выждав, когда врач отвернется, он неосторожно махнул рукой и снова разбередил рану, побледнев. Кружочек увернулся, зло матерясь, а он завалился на бок. Под повязкой проступило много-много алых точек размером с горошины.       — Дурак совсем?! — прикрикнул врач, испуганно обнимая себя за плечи.       — Или контуженный, — робко подал голос кружочек у двери.       — Вот уж точно. Ему прикладом слишком сильно по башке досталось, — он шумно вздохнул под маской. — Что ты за человек, 456-й? Ты и встать не можешь, куда тебе воевать?!              Ки Хун все-таки позволил кружочку осмотреть рану, выскрести скопившийся гной. Увидев краем глаза вздувшийся келоид, утыканный ежиком нейлоновых нитей, невольно поморщился — ужасно пахло и благо, что лекарствами, а не зацветающей гангреной. А кружочек еще долго проклинал его, повторно накладывая швы. Говорил, какой Ки Хун мерзавец и подлец, раз не уважает их честный труд. Сетовал, что уж слишком много на нежильца потрачено антисептика, человеко-часов и человеко-жизней, ведь были дела и поважнее. Но боли не причинил, обколов предплечье лидокаином. Так что Ки Хуна без больших проблем заштопали, накормили таблетками вместо обеда и поставили глюкозу в вену, вежливо попросив больше никуда не рваться.              — И к тебе придут скоро, — пообещал кружочек, укладывая ампулярий в подсумок.       Ки Хун отстранено, но на редкость спокойно с ними согласился. Ему стало немного лучше — настолько, что как только врачи ушли, он сразу выплюнул таблетки из-за щеки, выдернул капельницу (зачем вообще ему сахар в крови?) и встал. Подергал врезанную в метал ручку, убеждаясь, что дверь заперта — но это не удивительно. Вряд ли ему опрометчиво оставили ножницы или шприц.       Ки Хун ударил по стене, пытаясь унять клокочущую в горле ярость.       В медпункте оказалось пусто и тоскливо, и босые ноги начинали подмерзать. Не так уж тепло оказалось, как показалось. Может, так спадала температура из-за лекарств, но он весь покрылся колючей испариной, будто его обсыпали снегом и растерли жгутовой мочалкой. На сквозняке волна мурашек прокатилась между лопаток, стекая к копчику и оседая слабостью в коленях.       Насквозь замерший, Ки Хун завернулся в простыню, пытаясь согреться. Серость и скука медпункта не принесли облечения. Он думал о том, что стало с восставшими. Если их всех перестреляли, то он однозначно рехнется с горя. А та солдат или солдатка — как правильно назвать ту благородную женщину? Неужели ее свои…       Под зубастым, беспощадным натиском мыслей стало тяжело дышать. Ки Хун вязко сглотнул, тоскливо поглаживая бинты: для него приготовили особенную смерть — тут без вариантов. А если его пытать будут? Тогда он зубы сожмет и ничего им не скажет — но лучше на пулю нарваться, чем умереть от побоев на потеху богатым господам.       Сквозь бессвязный шепот и вату в ушах, Ки Хуну казалось, что он слышал мяуканье. Будто в комнату мог незаметно пробраться на мягких лапах котенок и, спрятавшись за ширмой, жалобно взывать к его совести. Но ему так жутко-тошно, что безразлично. Он настолько вымотался, что хотел прервать свою жизнь прямо сейчас.       Нет, правда: ему не кажется.