Продолжатель Тёмного пути

Печать треснула с тихим, почти жалобным звоном. Тонкие трещины в мгновение ока расползлись по всей площади двери и сдерживающие остатки духовной силы, осевши на землю голубыми искрами, растворились в густых сумерках. Сложнейшая вязь заклинаний, наложенная рукой Ханьгуан-цзюня, неожиданно легко пала под несмелым натиском. Лань Сычжуй убил кучу времени, чтобы как следует изучить тонкости наложения и снятия духовных печатей, но каждый раз приходя сюда, терпел поражение за поражением. В итоге ― уходил ни с чем.  Так продолжалось до тех пор, пока в его руки по странному стечению обстоятельств не попал нужный источник, который и стал первым ключом к разгадке. «Некоторые барьеры нужно не ломать ― их просто нужно убедить открыться», ― между прочим сказал молодой глава Не, когда передавал ему пожелтевший свиток, как раз кстати оказавшийся под рукой. Библиотека ордена Цинхэ Не хоть и была довольно скудной, зато хранила в себе множество неочевидных трудов древних заклинателей. Знания эти были настолько ценными, что ни под каким предлогом не выдавались на руки. И все же молодому господину Ланю улыбнулась удача. Он медленно убрал ладонь. Дверь приоткрылась сама собой. В нос ударил запах пыли и старой бумаги. Лань Сычжуй так и стоял в проеме, чувствуя, как колотится сердце, и понимая, что теперь обратного пути нет. Лань Цижэнь всегда говорил, что у него редкий талант к теории заклинаний. Сейчас этот талант казался предательством. ― Прости, отец, ― одними губами произнес он, переступая порог, ― я больше не могу жить в тени того, кого не знаю. В ордене это место называли «тот павильон». Оно располагалось в отдаленной части резиденции и являло собой небольшой причудливый домик. Со стороны выглядело довольно мило, но вот подходить поближе не осмеливались даже адепты в почтенных летах. Эти стены хранили в себе слишком много: когда-то здесь жила мать нынешнего главы ордена, сокрытая от глаз всего мира, а спустя долгие годы на этом месте появилась мастерская, где покойный супруг Ханьгуан-цзюня проводил большую часть времени, совершенствуя свое темное искусство и ища ответы на вопросы, которые прежде никто не задавал. И нашел свою погибель. Мастерская оказалась больше, чем он предполагал. Внутри царил полный хаос: ворох чертежей, исписанных размашистым почерком, был разбросан по всей комнате, наполовину собранные странные механизмы и лишние детали валялись по разные стороны, склянки с застывшими мерцающими субстанциями покрыты многолетним слоем пыли и паутины, в одном из углов виднелся узнаваемый пустой сосуд из-под «Улыбки Императора». Привыкший к полному порядку, Лань Сычжуй лишь покачал головой и двинулся дальше, аккуратно переступая предметы на своем пути. Он подошел к столу, с интересом разглядывая стопки недописанных талисманов. Взгляд упал на приоткрытый ящик ― кто-то очень спешил и не задвинул его до конца. Все здесь навевало чувство, будто хозяин, хоть и не заботящийся о чистоте, отлучился всего на пару минут и вот-вот вернется, чтобы закончить работу. Лань Сычжуй схватился за ручку ящика и потянул ее на себя. С тихим скрипом тот выдвинулся вперед и перед взором юноши предстала флейта ― черная как смоль с красной кисточкой на конце. Призрачная флейта Чэньцин. Инструмент, который его отец никогда не выпускал из рук. Он в панике одернул руку, будто боялся обжечься, если прикоснется к ней. Все это время ему думалось, что она была уничтожена вместе с Тигриной печатью тьмы в тот роковой день ― по крайней мере, на такой версии настаивали старейшины ― но вот поблескивает перед ним в тусклом свете луны. Абсолютно целая. Затянутая мягкой темной поволокой. Лань Сычжуй снова протянул руку к флейте. Пальцы медленно сомкнулись на гладком корпусе. Тело мгновенно прошибло обжигающим холодом. Холод этот был совсем не тот, что источал Бичэнь его отца, сравнимый с легким дуновением ветра или свежестью горного источника. Чэньцин источал холод, подобный остывшей плоти мертвеца, бесплодной земле Погребальных холмов, леденящему душу страху, который только могла вселить в душу человека темная ци. Ладонь зардела от натиска. Он хотел отбросить ее от себя и умчаться прочь, но не смог сдвинуться с места. Тело сковало невидимой силой. Холод все глубже проникал под кожу. Перед глазами плыли размытые силуэты. В голове раздались оглушительные крики, полные агонии и страданий. С каждым мгновением темная ци окутывала его все сильнее. Сердце пропустило удар. Лань Сычжуй шумно выдохнул и усилием воли стряхнул охватившее его оцепенение. Времени осталось совсем мало. Он спрятал флейту в рукав быстрым отработанным движением. Руки еще не отпустила остаточная дрожь, но страха не было совсем. Только буря эмоций, которая не могла отыскать выход, клокотала в груди и застывала горечью на языке. Лань Сычжуй обратил внимание на записи, что лежали на столе под толстым слоем пыли. То была раскрытая наполовину тетрадь в кожаном переплете. Внутри помимо беспорядочных столбцов иероглифов оказались расчеты перенаправления духовной энергии и кое-какие заметки об увеличении диапазона приманки для нечисти. На полях среди клякс красовался забавный набросок мордочки кролика. Уголки губ юноши дрогнули в слабой улыбке. Он ловко спрятал эту тетрадь под верхние одежды, собираясь подробнее изучить в своих покоях, и потянулся к другим записям. ― Лань Юань. Ровный голос разрезал тишину подобно лезвию меча. Лань Сычжуй замер, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, а по спине пробегает неприятный холодок. Он медленно обернулся, надеясь, что увесистая тетрадь не выпирает из-под одежды слишком заметно. В дверном проеме показалась высокая фигура Лань Ванцзи. Его бледное, словно нефрит лицо в лунном свете выглядело почти прозрачным. Светлые глаза смотрели на юношу с неприкрытой укоризной, а губы сжались в тонкую линию. Лишь неуемное напряжение в этих идеальных чертах не могло сокрыть отражавшейся в них глубокой терпкой печали. В повисшем на несколько минут безмолвии она была почти осязаемой. ― Ты осмелился сломать мою печать, ― продолжил он, бесшумно приблизившись, ― войти сюда. Что ты взял? Вопрос огорошил Лань Сычжуя. Тот уставился на тетрадь, припрятанную в складках ханьфу. Легкая паника и торопливость не сыграли на руку: украденное было видно невооруженным глазом. Он открыл рот, чтобы попытаться оправдаться, но, заметив, как опасно сузились зрачки отца, не смог вымолвить ни слова. Лань Ванцзи протянул руку и резким движением вытащил тетрадь, внимательно осматривая ее. ― Отец, я… ― Ты украл, ― заключил Лань Ванцзи, бросив тетрадь на стол, ― ты не только ослушался прямого запрета. Ты украл его вещи. Лань Сычжуй сжал плечи, чувствуя себя как никогда уязвимым. Рука прижалась к рукаву, куда была припрятана флейта. Лань Ванцзи сделал шаг вперед. От его внимания не укрылся и этот непроизвольный жест. Юноша перестал дышать, готовясь быть разоблаченным. Лоб покрылся легкой испариной, а сердце заколотилось от напряжения. ― Ванцзи, ― раздался спокойный голос снаружи, ― оставь его. ― Он ослушался, ― не обернувшись, Лань Ванцзи указал на тетрадь, ― и взял это. Лань Сичэнь заглянул внутрь. Его взгляд скользнул по пыльному столу и остановился на племяннике, стоявшем посреди комнаты с поникшими плечами и опущенной головой. ― Я вижу. Он подошел ближе и опустил руку на плечо брата, призывая умерить пыл. ― Ванцзи, позволь мне с этим разобраться, ― попросил он мягко, но настойчиво, не давая возможности поспорить. Лань Ванцзи неохотно кивнул и бесшумно удалился, оставив их двоих в пыльной мастерской.

***

Лань Сичэнь тяжело вздохнул, закончив накладывать на двери новую печать. Аккуратно вычерченные иероглифы покрывали практически всю поверхность, источая яркое голубое сияние. Он знал, что рано или поздно этот момент должен был случиться. Но не был уверен насколько подходящий сейчас момент для ответов, которые так отчаянно ищет его племянник. ― Сычжуй, подойди поближе. Лань Сычжуй безмолвно выполнил просьбу, но глаз так и не поднял. Ослушался, нарушил комендантский час, вошел туда, куда не следовало, взял то, что ему не принадлежало… он сбился с толку, подсчитывая, сколько правил нарушил за один вечер. И не решался даже предположить, какое наказание его ждало за все содеянное. Лань Сичэнь мягко опустил ладонь на его плечо, молчаливо выражая понимание, а затем абсолютно спокойным тоном спросил: ― Ты ненавидишь старейшин, которые наказали папу? О ненависти в клане Лань не говорят. Это чувство противоречит Праведному пути, правилам и самой сути их философии. «Ненависть ― яд, который пьет сам ненавидящий», ― этому учили адептов с юных лет. Лань Сычжуй замялся на мгновение, выбирая между порядочностью и горькой действительностью. ― Да, ― голос прозвучал тихо, но твердо. Губы Лань Сичэня дрогнули в безрадостной улыбке. Он поднял руку и погладил племянника по голове. Очень мягко. Как в детстве. ― Все в порядке. Я тоже их ненавижу, ― слова настолько поразили юношу, что накрепко осели в памяти, ― ты слишком много помнишь для своего возраста. Это было чистой правдой. Лань Сычжуй почти не помнил своего детства. Образ покойного отца так и остался безликим, лишенным выраженных черт. Однако один роковой день наложил на его душу неизгладимый отпечаток, который он нес с собой всю оставшуюся жизнь, подобно клейму. Сейчас события помнятся смутно и сумбурно, но стоит ему уснуть и кошмар станет почти осязаемым и настолько ярким, что заслезятся глаза. ― Если бы папа был жив, они бы не посмели! Лань Сычжуй почувствовал, как сердце кольнуло пронзительной острой болью. Он вжался носом в плечо дяди, спрятав покрасневшее от отчаяния лицо, и попытался не дать волю эмоциям. ― Ты прав. Господин Вэй сжег бы весь мир ради вас обоих, ― с ноткой меланхолии согласился Лань Сичэнь, ― но, Сычжуй, не позволяй ненависти управлять тобой. Не становись тем, кто сам пожирает себя изнутри. Если хочешь восстановить справедливость ― делай это не из ненависти. Делай это из любви. Твой отец запечатал это место не для того, чтобы скрыть от мира правду. Он хотел скрыть эту боль от себя. И от тебя тоже. Эти стены и вправду хранят в себе слишком много воспоминаний. Но эту историю ты должен услышать не от меня. ― Я понимаю, дядя, ― Лань Сычжуй кивнул, не найдя ничего, чтобы возразить. ― Хорошо. Тогда ты понимаешь, почему ты больше не войдешь в эту мастерскую, ― Лань Сичэнь похлопал его по плечу и повел в сторону дома, ― пойдем, тебе давно пора в постель.

***

Библиотека Облачных Глубин всегда была больше, чем казалась на первый взгляд. Сперва вошедшего встречали сотни узких рядов, плотно забитые книгами об истории и заклинательстве ― чем дальше он шел, тем чаще ему попадались более ценные и полезные экземпляры. В соседнем зале было просторнее: там хранились свитки и старинные артефакты. Входить туда было разрешено лишь адептам самого клана, либо, за очень редким исключением, людям, к которым глава клана испытывал безусловное доверие. А вот зал, что находился под всем этим фасадом, был не только под строжайшим запретом ― сам факт его существования надежно скрывали. Лань Сычжуй огляделся по сторонам и, смешавшись с толпой юных адептов, что наводили порядок на полках, проскользнул в зал, где хранились свитки, держа под мышкой один из них. Утро по меркам Облачных Глубин уже было поздним, поэтому никто не обратил на него внимания. Кроме одного человека. ― Молодой господин Лань, ― беззаботно пропел Не Хуайсан, лениво обмахиваясь веером, ― надеюсь, моя литература оказалась вам полезна. Юноша протянул его свиток, что позаимствовал пару дней назад. Не Хуайсан сунул его в рукав и непринужденно завел руку за спину. Лицо его выражало полнейшую скуку и безучастность к возне в соседнем зале. В свои тридцать с небольшим он все еще не проявлял живого интереса к чему-то, кроме каллиграфии и росписи вееров. Даже достойную причину для визита в орден названного брата не потрудился придумать, сказал прямо: «Желаю сбежать от этих проблем, иначе удавлюсь с горя.» Впрочем, подобным выходкам с его стороны уже никто удивлялся. ― Благодарю главу Не за помощь. Трактат о духовных печатях был весьма познавателен, ― вежливо ответил Лань Сычжуй, решив не пускаться в подробные объяснения, как именно эти знания оказались для него полезны. ― Познавателен, значит? Полагаю, он помог вам в ваших исследованиях? ― снова спросил тот, сделав особый акцент на последнем слове. ― Я просто изучил теорию. Для общего развития. ― Конечно, конечно. Просто теория, ― Не Хуайсан сверкнул золотистыми глазами и лишь от этого жеста юношу прошибло необъяснимой тревогой, ― совсем необязательно нарушать правила ради практики, верно? Лань Сычжуй помотал головой, желая стряхнуть навязчивые мысли. Он не мог поверить, что был настолько неосторожен, но был готов поклясться, что тогда на улице не было ни единой души. Но все же… ― Глава Не, вы ведь никому не скажете, что… Не Хуайсан вскинул брови и скрыл половину лица за веером, ответив совсем безучастно: ― Что я могу сказать? Я ведь ничего не видел. И не слышал.

***

Он запер дверь и медленно осел на холодный пол. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, прежде чем вытащить из-под одежд черную поблескивающую в свете солнечных лучей флейту. Все это время Лань Сычжуй носил ее с собой, боясь случайно оставить там, где ее могли бы обнаружить. Вещь, которая принадлежала его отцу и которую он стащил под покровом ночи, словно не имел на это права. Его уже посещали мысли о том, что следует обо всем рассказать и вернуть ее на место, где та осталась бы забыта под духовной печатью до скончания веков. Но странное чувство в глубине души не позволяло так поступить. Он искал правду за закрытыми дверьми и теперь должен совладать с ней, какой бы тяжелой она ни оказалась. Лань Сычжуй осторожно поднес Чэньцин к губам и попробовал извлечь звук. Играть на сяо его не учили, поэтому нота выходит фальшивой. Он неумело зажал одно из отверстий и попробовал еще раз. А затем еще. Каждый последующий выдох давался труднее, будто сам воздух становился тяжелым. Призрачная флейта залилась тусклым сиянием и темная ци окутала юношу с ног до головы, затягивая в глубокое беспамятство.