Ошибка системы

Прошло всего два дня с той ночи, когда Сонхён, измотанный слезами и лихорадкой, оставил дверь своей спальни незапертой. В общежитии установился хрупкий, почти болезненный порядок. Сонхён медленно возвращался к жизни, но это была жизнь тени. Он выходил к завтраку, кивал мемберам, даже пытался шутить с Джухуном, но его условие — один метр дистанции — соблюдалось всеми неукоснительно. Это была его последняя баррикада, его крошечный островок контроля над собственной судьбой. Конхо превратился в безмолвную, покорную тень. Он не приближался, не пытался коснуться, но его присутствие ощущалось физически, на уровне самых тонких рецепторов. Густой, обволакивающий аромат древнего уда заполнял гостиную, становясь для Сонхёна единственным лекарством от паники. Его новое тело омеги, еще не привыкшее к измененной биохимии, жадно впитывало феромоны доминанта. Сонхён ненавидел себя за то, что этот древесно-дымный шлейф стал для него единственным способом унять дрожь в руках и уснуть хотя бы на пару часов.На исходе второго дня атмосфера в дорме внезапно сгустилась. Запах уда от Конхо стал невыносимо тяжелым, приобретая хищные, металлические нотки, от которых у Сонхёна начинало кружиться голова. Воздух в коридоре начал искрить от невидимого статического электричества. У доминантного альфы начинался гон. Конхо понимал: находиться в одном помещении с Сонхёном сейчас — значит уничтожить его психику окончательно. Инстинкты доминанта в такой период превращают человека в зверя, не знающего жалости. Конхо собрал сумку в три часа ночи, когда Сонхён спал тяжелым, выматывающим сном. Он договорился с Джеймсом, что займет его пустую квартиру на эту неделю. — Я ухожу, — коротко бросил он Мартину, который застал его в прихожей. — Если я останусь здесь еще на час, я выломаю его дверь и больше никогда его не выпущу. Я не доверяю себе, Мартин. Зверь внутри меня уже сорвался с цепи. Конхо достал из сумки свою объемную черную толстовку, которую носил весь вчерашний день — она была насквозь пропитана его концентрированным запахом. — Оставь это в гостиной. На случай, если ему станет совсем плохо. Пусть... пусть хотя бы так я буду рядом. — Мы скажем ему? — тихо спросил бета. — Нет. Ничего не говорите Сонхёну, — отрезал Конхо, натягивая капюшон. — Если спросит — скажите, что я в компании, решаю вопросы по контракту. Я не хочу, чтобы он пугался, зная, что у меня гон. Береги его, он сейчас слишком хрупок. Когда Сонхён проснулся утром, он первым делом — уже неосознанно, на уровне рефлексов — втянул носом воздух. Это стало его новой, постыдной привычкой: искать в пространстве нотки уда, чтобы убедиться, что «его» альфа на месте. Но квартира встретила его пугающей, стерильной пустотой. Запах Конхо исчез. Остался лишь холодный, безжизненный воздух кондиционера. Сонхён вышел в гостиную, потирая ноющие виски. Его взгляд сразу упал на черную вещь, небрежно брошенную на спинку дивана. Это была толстовка Конхо. Даже с расстояния трех метров от нее веяло тяжелым древесным ароматом. — Где Конхо? — голос Сонхёна прозвучал ровно, но пальцы, сжимавшие край собственного худи, побелели. Мартин отвел взгляд, чувствуя себя предателем. — Он в компании, Сонхён-а. Сказал, что накопилось много дел с юристами и руководством из-за твоего медицинского статуса. Вернется через несколько дней, может, неделю. Сонхён кивнул и ушел на кухню, но еда застревала в горле. Сначала он пытался убедить себя, что это — долгожданная свобода. Наконец-то никто не следит за ним взглядом, никто не давит своей аурой. Но к обеду его начало потряхивать. Внутренняя омега, лишенная привычного «якоря» в виде уда, впала в состояние дикого биологического стресса. Без защитного кокона феромонов Конхо Сонхён почувствовал себя абсолютно обнаженным, словно с него заживо содрали кожу. Он подошел к дивану и, воровато оглянувшись на пустую кухню, схватил оставленную толстовку. Прижал ее к лицу, жадно, до боли в легких, вдыхая остатки уда. На пару минут стало легче, мир перестал вращаться, но этого было катастрофически мало. Запах из ткани медленно выветривался, оставляя лишь фантомное присутствие. К вечеру его накрыло по-настоящему. Это был биологический откат — жестокий и беспощадный. Его знобило так, что зубы выбивали дробь. Он метался по дивану, буквально завернувшись в одежду Конхо, но она была холодной. Его рецепторы кричали о нехватке доминанта. Внутри всё ныло, требовало защиты, требовало той самой тяжелой руки на талии. — Хён… — позвал он Джухуна через несколько часов, захлебываясь в рыданиях. — Где он на самом деле? В компании не работают по ночам. Почему его нет? Мне... мне больно дышать. Джухун не выдержал. Он видел, как Сонхён буквально увядает на глазах, как его глаза западают, а кожа становится серой от гормонального голода. — Сонхён-и… он не в компании. У него начался гон. Он уехал к Джеймсу, чтобы быть одному. Чтобы не тронуть тебя, понимаешь? Он пожертвовал собой, чтобы ты был в безопасности. Сонхён замер. Слово «гон» эхом отозвалось в его сознании. Он слишком хорошо знал, на что способен Конхо в этом состоянии. Раньше, когда они считали себя «равными», они всегда проходили через это вместе. А теперь Конхо там один. Сходит с ума от жажды, которую вызвал запах Сонхёна. И Сонхён здесь один, медленно сходящий с ума без его тепла. — Он один? — прошептал Сонхён, и в его глазах, полных слез и паники, плеснулась такая дикая жажда, что Джухуну стало не по себе. — Совсем один? Но он же… он же доминант. Ему будет больно. Он не справится сам. Хён, ему нужен я. Сонхён зарылся лицом в толстовку Конхо, содрогаясь от рыданий. Это было высшее, окончательное унижение — признать, что его гордость вдребезги разбилась о биологическую нужду в альфе. — Отвези меня к нему, — вдруг четко произнес Сонхён, поднимая красные от слез глаза на Мартина. — Мартин-хён, пожалуйста. Я не могу больше здесь находиться. Воздух пустой. Мне нужен его запах. Я… я просто умру здесь без него. Это было признание окончательного поражения. Сонхён больше не хотел быть свободным от Конхо. Он хотел быть с ним, в центре его бури, даже если это означало окончательную потерю себя.