Ошибка системы

Пробуждение было тяжелым, словно Сонхён всплывал со дна океана, задыхаясь от нехватки кислорода. Сознание возвращалось рывками, принося с собой осознание чудовищной ломоты во всем теле. Каждое мизерное движение отзывалось тупой, тягучей болью в пояснице и бедрах, а внизу живота поселилось непривычное, пугающее ощущение тяжести. Словно внутри него теперь был чужеродный орган, который пульсировал в такт его испуганному сердцу.Он открыл глаза. В спальне царил полумрак, шторы были плотно задернуты, превращая комнату в склеп. Воздух казался липким, пропитанным смесью запахов: резкого альфа-мускуса, семени и того самого навязчивого, сводящего с ума персика. Сонхён попытался глубоко вдохнуть, но этот сладкий аромат — его собственный новый запах — вызвал у него мгновенный приступ тошноты.Конхо спал рядом, собственнически прижимая его к себе со спины. Его тяжелая рука покоилась на талии Сонхёна, а пальцы едва заметно подрагивали. Даже во сне Конхо не отпускал его ни на миллиметр, словно клеймил своим присутствием, заявляя права на каждую клеточку его кожи.Сонхён аккуратно, стараясь не дышать, перехватил запястье Конхо и отстранился. Тело ощущалось чужим, почти карикатурным. Сползая с кровати, он почувствовал, как по бедрам потекло липкое напоминание о последних трех днях. Лицо Сонхёна исказилось от отвращения и дикого, первобытного ужаса. Он, шатаясь и держась за стену, дошел до ванной и рывком включил свет. То, что он увидел в зеркале, заставило его сердце на мгновение остановиться. Это был он, но в то же время — кто-то другой. Черты лица стали мягче, исчезла та резкая альфа-острота скул, которой он так гордился. Кожа казалась тоньше, почти прозрачной, а в глазах застыл влажный, покорный блеск. Но хуже всего была метка. Багровая, припухшая, она горела на его шее, прямо над железой, как несмываемое клеймо раба. Он коснулся своей кожи и едва не вскрикнул — она была непривычно атласной, нежной. — Нет… нет, нет… — прохрипел Сонхён. Его голос стал на тон выше, лишившись привычной хрипотцы. — Это не я. Это не могу быть я! В дверях ванной появился Конхо. Он выглядел измотанным, глаза покраснели от недосыпа и феромонов. Он сделал шаг к Сонхёну, протягивая руку, но тут же замер, наткнувшись на взгляд, полный ненависти и боли. — Что ты со мной сделал?! — выкрикнул Сонхён, закрывая шею ладонью. — Почему я так воняю?! Почему я… я чувствую себя омегой?!Конхо не ответил сразу. Он стоял, опустив голову, и его плечи мелко дрожали. Слова врача Хана о том, что это он, Конхо, своей доминантной аурой разрушил альфу в Сонхёне, теперь жгли его изнутри. — Вторичная презентация, — наконец глухо произнес Конхо. Голос его дрожал от невыносимой вины. — Блокаторы дали сбой… и я… я потерял контроль. Твой организм не выдержал. Ты теперь омега, Сонхён-а. Сонхён замер на секунду, а затем, издав надрывный звук, бросился вон из ванной. Он влетел в свою комнату и с грохотом запер дверь на замок. Конхо остался стоять в коридоре. Он сполз по стенке рядом с дверью Сонхёна, умоляя его открыть, шепча, что он всё исправит, но ответом ему была лишь мертвая тишина. Наступил обед, а Конхо всё еще сидел на полу, когда входная дверь открылась. Первым вошел Джеймс. Как только он переступил порог, густой, приторно-сладкий запах персика ударил ему в нос. — Привет… как вы тут? — начал он, но, заметив бледное лицо Конхо, быстро прошел внутрь и сел рядом с ним на пол. — Эй, что с тобой? Где Сонхён? И вообще… чем это так сладко пахнет?Джеймс не успел закончить — следом ввалились Мартин и Джухун. Они замерли на месте, расширенными глазами глядя на Конхо. — Идите на кухню, — выдохнул Конхо. — Я всё расскажу. Когда все четверо собрались за столом, Конхо, не поднимая глаз, начал свой рассказ. Он говорил о вердикте врача, о том, как его собственная доминантная аура перекроила биологию Сонхёна. — Я уничтожил его, — шептал Конхо, сжимая кулаки. — Узел вышел случайно. Три дня я просто клеймил его, пока он был в бреду. Он теперь омега. На кухне повисла гробовая тишина. Мартин выглядел подавленным, Джеймс злился, а Джухун плакал. Они понимали: они больше никогда не будет прежней группой. Следующие два дня превратились в пытку. Парни по очереди подходили к двери Сонхёна. Мартин стучал тихо, Джеймс пытался шутить, а Джухун умолял взять поднос с едой. Но Сонхён молчал. Первые сутки из-за двери еще доносились всхлипы, но на второй день наступила тишина. Сонхён впал в черную депрессию. Он ненавидел каждую клетку своего тела, ненавидел этот новый запах и ту слабость, которая теперь пульсировала в его венах. К вечеру второго дня запах персика снова начал расползаться по дорме. Но теперь он был горьким, тяжелым — запахом омеги, которая медленно умирает от горя.