Правила любви

Такси ждало у тротуара, когда они вышли из офисного здания. Юнги открыл заднюю дверь и замер, пропуская Чимина вперёд. Это было автоматическое движение, но сейчас оно казалось каким-то особенно значимым. Чимин скользнул на сиденье, прижимая к груди коробку с конфетами, которую так и не успел отдать, и уставился в окно. Юнги сел рядом. Слишком близко. Слишком далеко. Он прижался к левой двери, оставляя между ними пространство, которого, казалось, было достаточно, чтобы в него поместился ещё один человек, но недостаточно, чтобы перестать чувствовать запах грейпфрута. — Куда едем? — спросил водитель, даже не оборачиваясь. Юнги назвал адрес. Голос прозвучал хрипло, и он прочистил горло, надеясь, что водитель не заметил его состояния. Машина тронулась. Тишина в салоне была такой плотной, что слышался каждый шорох: шелест одежды, когда Чимин поёрзал на сиденье, тиканье поворотника, мягкое жужжание кондиционера. Юнги смотрел в окно на убегающие огни города и пытался понять, как это вообще произошло. Он поцеловал меня. Он сказал... он сказал то, что сказал. Он сидит сейчас со мной в такси. Он едет ко мне домой. В голове было пусто и шумно одновременно. Юнги чувствовал, как чешутся клыки — предвестник того, что его альфа-инстинкты вот-вот возьмут верх. Он сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы оставаться в реальности. Может, это игра воображения. Может, я уснул за столом, и сейчас проснусь, и ничего этого не было. И снова буду сидеть один в пустом кабинете, и пахнуть будет только кофе и бумага. Он украдкой посмотрел на Чимина. Омега сидел, вжавшись в противоположную дверь, и его профиль в свете уличных фонарей казался вырезанным из слоновой кости. Чимин кусал губу — ту самую, которой только что целовал Юнги, — и его пальцы нервно теребили край коробки с конфетами. Реальный. Он реальный. И он выглядит так, будто сам не верит, что сделал это. Юнги не знал, что сказать. В голове крутились сотни фраз, но все они казались либо слишком резкими, либо слишком жалкими. Он хотел спросить: «Ты уверен?» — но боялся, что ответом будет: «Нет, это была шутка, останови машину». Он хотел сказать: «Я думал о тебе каждую секунду последних шести месяцев» — но слова застревали в горле, потому что произнести их вслух значило сделать себя уязвимым. А он и так уже чувствовал себя голым, хотя на нём было три слоя одежды. Такси ехало медленно. Слишком медленно. Каждый светофор, каждая пробка растягивали эту пытку, и Юнги начал закипать от бессилия. — Если ты не уверен... — начал он, и голос его прозвучал глухо, почти угрожающе, хотя внутри всё сжималось от страха. Чимин вздрогнул. Повернул голову, и в свете фар встречных машин Юнги увидел его лицо — растерянное, красное, с глазами, полными стыда и решимости одновременно. — Я... — Чимин открыл рот, закрыл, снова открыл. А потом что-то в нём щёлкнуло. Юнги видел это переключение: как плечи Чимина распрямились, как подбородок вздёрнулся, как в глазах вспыхнул тот самый огонь, который делал его не просто красивым, а опасным. Чимин резко повернулся к водительскому креслу и сказал громко, на весь салон: — Хватит уже плестись, мы вообще-то трахаться едем, поддайте газку! Юнги показалось, что время остановилось. Водитель — мужчина средних лет, бета — на секунду замер, потом бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, усмехнулся и нажал на педаль газа так, что такси рвануло вперёд. — Извините, — сказал он совершенно будничным тоном. — Не знал, что у вас пожар. Чимин, только что такой дерзкий, мгновенно сдулся. Его лицо стало пунцовым — Юнги видел это даже в полутьме салона. Он отвернулся к окну, вжавшись в дверь с такой силой, будто хотел слиться с ней, и его уши горели так ярко, что светились в темноте. А потом Чимин протянул руку. Не глядя. Всё так же уткнувшись лицом в окно. Его пальцы дрожали, когда они нащупали руку Юнги на сиденье и сжали её. Крепко. Отчаянно. Юнги посмотрел на их переплетённые пальцы. Его ладонь была больше, но Чимин сжимал так сильно, будто боялся, что Юнги исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку. Сердце Юнги, которое всё это время колотилось где-то в горле, вдруг опустилось на место и забилось ровно. И в груди стало тепло. Так тепло, как не было очень давно. Он переплёл свои пальцы с пальцами Чимина. Сжал в ответ. И, набравшись смелости, поднёс их соединённые руки к губам и поцеловал костяшки омеги — тихо, едва касаясь, но так, чтобы Чимин почувствовал тепло его дыхания. Чимин всхлипнул. Коротко, сдавленно, и Юнги не был уверен, было ли это от смущения или от облегчения. Может быть, и от того, и от другого. Остаток пути они проехали молча. Водитель, кажется, прибавил скорости, но всё равно соблюдал правила. Когда такси остановилось у дома Юнги, Чимин отпустил его руку, выскочил на тротуар и замер, сжимая в руках помятую коробку конфет. Юнги расплатился. Вышел следом. Они стояли друг напротив друга у подъезда, и вечерний ветер трепал волосы Чимина, и он всё ещё был красным, и всё ещё не смотрел Юнги в глаза. — Я... — начал Чимин и запнулся. — Я никогда... я не такой. Я не знаю, что на меня нашло. Чонгук сказал... — Чонгук? — Юнги прищурился, и в его голосе появилась знакомая хрипотца. — Этот новенький омега из твоего отдела? Чимин зажмурился, словно готовился к удару. — Он сказал, что тебя нужно брать за яйца. Юнги открыл рот. Закрыл. Потом издал звук, похожий на помесь смеха и кашля. — За... что? — Не важно! — Чимин замахал руками, и коробка с конфетами чуть не вылетела на асфальт. — Я просто... я больше не могу. Я не могу, когда ты на меня смотришь так, будто я тебе мешаю. Я не могу, когда ты уходишь, и от тебя пахнет дождём, а я остаюсь и не знаю, что мне делать с этим запахом. Я не могу... — голос его сорвался на шёпот, — я не могу больше притворяться, что ты мне не нужен. Он всё ещё смотрел куда-то в сторону, на дверь подъезда, на свои туфли, на коробку в руках — куда угодно, только не на Юнги. Юнги смотрел на него. На этого омегу, который только что приказал таксисту ехать быстрее, потому что они едут трахаться, и который сейчас дрожал от смущения так, что казалось, вот-вот рассыплется на кусочки. — Чимин, — сказал Юнги, и это был первый раз, когда он назвал его по имени без фамилии, просто так, не сквозь зубы. Чимин вздрогнул. Юнги сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Ещё шаг. Теперь они стояли так близко, что Юнги чувствовал тепло тела омеги, и его клыки заныли с новой силой, но он не отступил. Вместо этого он поднял руку и осторожно коснулся пальцами подбородка Чимина, заставляя его поднять голову. Их взгляды встретились. — Ты мне нужен, — сказал Юнги, и эти слова дались ему тяжелее, чем любое совещание, любой отчёт, любой разговор с начальством. — Ты мне нужен с того дня, как ты вошёл в лифт в своём бежевом свитере и улыбнулся так, что я забыл, как дышать. Чимин моргнул. Его глаза заблестели. — Тогда почему ты... — Потому что я трус, — перебил Юнги. — Потому что я посмотрел на себя в зеркало и увидел маленького, некрасивого альфу, который не достоин даже смотреть в твою сторону. И я решил, что будет лучше, если ты будешь меня ненавидеть. Легче, чем... чем надеяться. Он говорил, и каждое слово сдирало с него кожу, но он не мог остановиться. Чимин слушал, и его губы дрожали, а в глазах стояли слёзы, и он всё так же сжимал в руках коробку конфет, которая, казалось, была единственным, что удерживало его от того, чтобы броситься Юнги на шею. — Дурак, — выдохнул Чимин. — Самый большой дурак. — Знаю. — Неотёсанный болван. — Знаю. — Ты... — Чимин всхлипнул и наконец уронил коробку, чтобы обхватить лицо Юнги обеими ладонями. — Ты самый красивый альфа, которого я видел в своей жизни. Ты слышишь? Самый красивый. И если ты ещё раз скажешь, что недостоин меня, я... я придушу тебя подушкой. Юнги хотел сказать что-то ещё, но Чимин заткнул его поцелуем — на этот раз не неуклюжим и робким, а жадным, голодным, таким, от которого у Юнги потемнело в глазах. Они целовались посреди улицы, у подъезда, под светом фонаря, и водитель такси, который всё ещё стоял у обочины, проверяя маршрут следующего заказа, мельком взглянул на них, покачал головой и уехал, оставляя их наедине с городом, который, казалось, замер вместе с ними.

***

В Пусане вечер был совсем другим. После ужина в маленьком ресторанчике на набережной, где Тэхён заказал лучшую рыбу, какую Сокджин когда-либо пробовал, они вернулись в отель. Всё было прилично, спокойно, по-деловому. Тэхён рассказывал о проекте, о планах филиала, о том, какие перспективы открываются перед компанией. Сокджин кивал, задавал уточняющие вопросы и делал вид, что его совершенно не волнует, как лунный свет падает на лицо Тэхёна, когда они шли по набережной. В номере стало труднее делать вид. — Я в душ, — сказал Тэхён, снимая пиджак и расстёгивая запонки. — Вы пока располагайтесь. Сокджин кивнул, достал из сумки свою пижаму — тёмно-синюю, шёлковую, единственную, которую он взял, потому что она была дорожной и не мялась — и присел на край кровати. Кровати. Огромной. С двумя подушками, одеялом и белоснежными простынями, которые обещали быть прохладными и шелковистыми. Из ванной доносился шум воды. Сокджин представил Тэхёна под душем — вода стекает по широким плечам, по спине, по... Он зажмурился, сжал пижаму в кулаках и приказал себе думать о чём-нибудь другом. О налогах. О квартальном отчёте. О том, как Чимин, наверное, сейчас мучается со своим неприступным альфой. Хоть у кого-то, надеюсь, сегодня будет ночь любви, — подумал он с горечью. Вода перестала шуметь. Сокджин услышал, как открылась дверь ванной, и по спине пробежал холодок, хотя в номере было тепло. — Сокджин-щи, — голос Тэхёна звучал непривычно мягко, без обычной деловой нотки, — простите, но я обычно сплю в одном белье. Не думал, что придётся делить номер, поэтому не взял пижаму. Сокджин поднял голову и чуть не подавился воздухом. Тэхён стоял на пороге ванной в одних чёрных плавках. Только в плавках. Его тело было... Сокджин не мог подобрать слова. Он знал, что Тэхён в хорошей форме, но увидеть это вживую было совсем другим делом. Широкие плечи, рельефная грудь, пресс, от которого можно было печатать доски для нарезки, и паховые косточки, уходящие за пояс плавок. Кожа, ещё влажная после душа, блестела в приглушённом свете, и запах сандала стал почти осязаемым, плотным, обволакивающим. — Ничего... страшного, — выдавил Сокджин, чувствуя, как его голос поднимается на пол-октавы выше обычного. Он отвернулся, делая вид, что расстегивает пуговицы на рубашке, хотя пуговицы были уже расстёгнуты. — Я тоже не очень... то есть я в пижаме, но вы не... в общем, всё нормально. Он услышал лёгкий смешок Тэхёна — низкий, вибрирующий, от которого у Сокджина внутри всё перевернулось. — Вы всегда так мило смущаетесь, Сокджин-щи, — сказал Тэхён, проходя к своей стороне кровати. — На переговорах вы — ледяная глыба, а в неформальной обстановке — сплошное смущение. Сокджин замер, не зная, как реагировать на слово «мило». Он повернулся и увидел, что Тэхён уже забрался под одеяло, накинув его почти до подбородка, и смотрит на Сокджина с выражением, которое можно было бы назвать добродушным, если бы Сокджин не знал, что под этим взглядом обычно распускаются на кусочки конкуренты на переговорах. — Я просто ценю субординацию, — сказал Сокджин, наконец стягивая рабочую рубашку и надевая пижамную. — Вы мой начальник. — А сейчас мы просто два человека в одном номере, — возразил Тэхён, и в его голосе промелькнуло что-то, что заставило Сокджина замереть с наполовину застёгнутой рубашкой от пижамного костюма. — Идите сюда. Холодно. Сокджин посмотрел на термометр на стене. 23 градуса. В номере было тепло. Но Тэхён смотрел на него, и в этом взгляде было что-то, что Сокджин боялся назвать. Он быстро застегнул рубашку, натянул штаны и скользнул под одеяло на свою сторону кровати. Свою сторону. Которую он мысленно обозначил границей по середине матраса, которую нельзя пересекать. — Свет выключить? — спросил он, лёжа на спине и глядя в потолок. — Давайте. Сокджин потянулся к тумбочке, нажал на выключатель. Комната погрузилась в темноту, только за окном светились огни Пусана и слабо мерцала луна на водной глади. Тишина была почти оглушающей. Сокджин слышал своё дыхание, дыхание Тэхёна, и между этими двумя звуками была пропасть. Он лежал, вытянувшись в струну, стараясь занимать как можно меньше места. Каждый нерв кричал от напряжения. Он чувствовал тепло, исходящее от тела Тэхёна, даже на расстоянии. Запах сандала стал таким сильным, что Сокджин почти мог его попробовать на вкус. И внизу живота начала разливаться тянущая, мучительная боль — желание, которое он подавлял четыре месяца, теперь вырывалось наружу, когда его объект лежал рядом, почти голый, в одной постели. Не смей. Не смей. Ты не имеешь права. Он твой начальник. Он альфа. Он... — Сокджин-щи, — голос Тэхёна прозвучал в темноте, и Сокджин вздрогнул. — Да? — Вы спите? — Нет. — Я тоже. Пауза. Сокджин чувствовал, как сердце колотится о рёбра, готовое выскочить. — Вам не холодно? — спросил Тэхён. — Нет, — ответил Сокджин, хотя на самом деле его трясло от напряжения. — Хорошо, — Тэхён помолчал. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Больше они не говорили. Сокджин лежал, считая удары сердца, и ждал, когда Тэхён заснёт. Ему казалось, что прошла целая вечность, прежде чем дыхание рядом стало ровным и глубоким. Сокджин выдохнул, позволяя себе чуть расслабиться. Он закрыл глаза, надеясь, что сон придёт быстро и избавит его от этой пытки. Он уже начал проваливаться в дремоту, когда почувствовал движение. Тэхён завозился во сне — это было очевидно по сбившемуся дыханию и шороху простыней. Сокджин замер, не открывая глаз. Тэхён повернулся на бок, и Сокджин почувствовал, как кровать прогнулась под его весом, когда он подвинулся ближе. А потом рука Тэхёна легла ему на талию. Сокджин перестал дышать. Рука была тяжёлой, горячей, и она легла так, будто имела на это полное право — поверх одеяла, но Сокджин чувствовал каждый палец, каждый миллиметр ладони, которая медленно, во сне, притянула его ближе. Тэхён придвинулся вплотную. Его грудь коснулась спины Сокджина, и даже через одеяло и пижаму Сокджин чувствовал жар его тела. А потом Тэхён уткнулся носом в его шею. В запаховую железу. Сокджин застыл, как кролик перед удавом. Он чувствовал дыхание Тэхёна на своей коже, чувствовал, как нос Тэхёна вжимается в то место, где бился его пульс, где пахло им — его запахом, который он не мог контролировать. Тэхён что-то пробормотал во сне — неразборчиво, низко — и сильнее прижался, обхватив Сокджина обеими руками, как плюшевую игрушку. Сердце Сокджина колотилось так, что он боялся: Тэхён проснётся от этого стука. Клыки заныли, и в паху стало тяжело — реакция, которую он не мог подавить, потому что его тело отвечало на близость другого альфы так, как не отвечало никогда прежде. Это неправильно, — билось в голове. — Это неправильно, он спит, он не знает, что делает, ты должен отодвинуться, ты должен... Он не отодвинулся. Вместо этого Сокджин закрыл глаза и позволил себе — впервые за четыре с копейками месяца — просто чувствовать. Тепло рук Тэхёна. Его дыхание на своей шее. Запах сандала, смешанный с чем-то сладким, что было только у Тэхёна, когда он спал, расслабленный, без масок. — Тэхён, — прошептал Сокджин едва слышно, пробуя имя на вкус, не обращаясь ни к кому, кроме темноты. Тэхён вздохнул во сне и ещё крепче прижал его к себе. Сокджин лежал в кольце этих рук и думал о том, что завтра утром всё вернётся на круги своя. Тэхён проснётся, отодвинется, извинится, и между ними снова вырастет стена из протоколов и субординации. Но сейчас — сейчас он был здесь. В его объятиях. И Сокджин позволял себе эту маленькую слабость.

***

В Сеуле, в маленькой квартире на четырнадцатом этаже, Чимин стоял посреди прихожей и смотрел, как Юнги закрывает дверь. Поворот ключа прозвучал как выстрел. Они всё ещё не зажгли свет. Только тусклый свет из окна падал на пол, рисуя длинные прямоугольники. В этой полутьме Чимин видел силуэт Юнги — ниже его, с узкими плечами, которые сейчас были напряжены так, что, казалось, вот-вот треснут. — Я... — начал Чимин и понял, что снова краснеет. Вся его смелость, которая привела их сюда, испарилась в тот момент, когда за ними закрылась дверь. Остались только стыд и неловкость, и осознание того, что он, омега, только что вёл себя как... — Ты сказал, что никогда не был таким, — голос Юнги прозвучал в темноте тихо, без привычной колючести. — Не был, — выдохнул Чимин. — Я вообще первый раз так... я никогда ни к кому не приставал. Я не знаю, что на меня нашло. Чонгук сказал, что ты кот, и я... — Кот? — переспросил Юнги, и в его голосе послышалось что-то, похожее на улыбку. — Он сказал, что ты похож на рассерженного котёнка, — Чимин зажмурился, надеясь, что пол разверзнется и поглотит его. — И что таких нужно брать за... — Я понял, — перебил Юнги. — За яйца. Ты уже говорил. Повисла тишина. Чимин слышал, как Юнги делает шаг, потом ещё один. Тёплые пальцы коснулись его запястья, и Чимин вздрогнул. — Чимин, — Юнги произнёс его имя так, как никто никогда не произносил. С благоговением. С нежностью. — Открой глаза. Чимин открыл. Юнги стоял так близко, что Чимин видел каждую ресницу, каждую тень под глазами. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из камня — острые скулы, тонкие губы, и глаза, которые сейчас смотрели на Чимина так, как он всегда мечтал. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал Юнги, и его голос дрогнул, — я не умею такие вещи. Я никогда никого не... Я не знаю, как быть нежным. Не знаю, как говорить красивые слова. Но я знаю, что хочу тебя. Хочу так, что зубы сводит. И если ты передумал, если это было просто... Чимин не дал ему закончить. Он шагнул вперёд, обхватил лицо Юнги ладонями и поцеловал. Мягко, медленно, так, чтобы Юнги почувствовал каждое движение его губ, каждый вздох. — Я не передумал, — прошептал Чимин, когда они отстранились на миллиметр. — Я никогда не передумывал. Только ты. Всегда только ты. Юнги издал звук, похожий на стон, и прижал Чимина к стене. — Если ты ещё раз скажешь что-то про яйца, — прорычал он, но в рыке было больше отчаяния, чем угрозы, — я не отвечаю за себя. Чимин рассмеялся — тихо, счастливо, чувствуя, как напряжение последних месяцев отпускает, тает, уходит, оставляя место чему-то огромному и светлому. — Не буду, — пообещал он, проводя пальцами по щеке Юнги. — Но ты всё равно кот. Юнги посмотрел на него с таким выражением, будто не знал, то ли зарычать, то ли засмеяться. В итоге он просто покачал головой, взял Чимина за руку и повёл в темноту квартиры, туда, где, возможно, их ждала не только ночь, но и что-то гораздо большее.