Правила любви

Утро начиналось с запаха кофе и грейпфрута. Мин Юнги вошёл в лифт ровно в 8:47, как и каждое утро последние три года. Серый пиджак сидел на нём безупречно, галстук затянут тугим узлом, а в руке — неизменный чёрный стакан с американo. Он нажал кнопку четырнадцатого этажа и отступил к стене, чтобы никто не мог задеть его плечо. Восемь сорок восемь. Идеально. Лифт остановился на девятом, и Юнги внутренне сжался ещё до того, как двери разъехались. Пак Чимин вошёл так, будто сам солнечный свет решил составить ему компанию. Светло-русые волосы мягко падали на лоб, бежевый свитер, который он надевал еще несколько месяцев назад в свой первый рабочий день, с широким воротником обнажал ключицы, а от его запястий тянулся тот самый запах — грейпфрут и что-то сладкое, отчего у Юнги начинали чесаться клыки. — Доброе утро, — Чимин улыбнулся зеркальной панели лифта, но Юнги знал, что улыбка предназначена ему. Он ничего не ответил. Только сильнее сжал стакан и перевёл взгляд на кнопки этажей, делая вид, что проверяет, не пропустил ли свою остановку. Чимин встал справа. Всего в полуметре. Юнги чувствовал тепло его тела через ткань пиджака. — Опять не выспались, Юнги? — голос омеги звучал игриво, но в нём сквозило что-то ещё. Что-то, чему Юнги запрещал себе верить. — У вас под глазами тени. Омеги в бухгалтерии начнут переживать. — Не твоя забота, — отрезал Юнги, глядя прямо перед собой. В зеркальном отражении он видел их обоих. Чимина — высокого, изящного, с идеальными чертами лица и этой его манерой чуть склонять голову, когда он с кем-то разговаривал. И себя — ниже на полголовы, с резкими скулами, тонкими губами и вечно хмурым взглядом. Недостойный, — пронеслось в голове. — Для такого омеги нужен альфа, который будет возвышаться рядом, а не теряться на его фоне. Чимин фыркнул, но не отошёл. — Знаешь, Мин, иногда твоё «доброе утро» могло бы не убить тебя. Лифт дёрнулся, и Чимин качнулся. Его плечо на секунду коснулось Юнги, и этот мимолётный контакт обжёг через все слои одежды. Запах грейпфрута ударил в ноздри с новой силой, и Юнги почувствовал, как клыки начали пульсировать. Он сделал шаг в сторону. Резкий, почти грубый. — Отойди, — голос прозвучал жёстче, чем он планировал. — Ты мне мешаешь. Тишина повисла тяжёлая, как свинец. Когда двери лифта открылись на четырнадцатом, Чимин вышел первым. На пороге он обернулся, и Юнги увидел то, что заставляло его ненавидеть себя каждый раз: в глазах омеги вспыхнула обида, но губы скривились в привычной насмешке. — Знаешь что, Мин Юнги? — Чимин вздёрнул подбородок, и в этом движении было столько гордости, что Юнги на секунду забыл, как дышать. — Ты просто неотёсанный болван. И я скажу это тебе в лицо, раз уж ты всё равно никогда не слушаешь. Он развернулся и зашагал по коридору, оставляя за собой шлейф грейпфрута и едва уловимой горечи. Юнги остался стоять в лифте, пока двери не начали закрываться. Он успел поймать их рукой, вышел в коридор и посмотрел вслед удаляющейся фигуре. Клыки всё ещё чесались. — Болван, — повторил он шёпотом, и в этом слове было столько горечи, сколько Чимин и представить не мог.

***

В кафетерии на втором этаже в половине двенадцатого всегда было людно. Чимин сидел за дальним столиком у окна, крутил в пальцах ложку и смотрел, как кофе в чашке остывает, превращаясь в тёмную неподвижную гладь. — Он снова тебя осадил? — Ким Сокджин опустился на стул напротив, ставя перед собой тарелку с салатом и чай. Сегодня он был в тёмно-синем костюме, который подчёркивал ширину плеч, и несколько омег за соседними столиками бросили на него быстрые взгляды. Сокджин не замечал. Или делал вид. Чимин выдохнул так, что прядь волос взлетела над лбом. — В лифте. Я сказал ему «доброе утро», а он на меня как на пустое место. А потом я случайно его задел, и он вообще отшатнулся, как от прокажённого. — Случайно? — Сокджин приподнял бровь, и в его глазах заплясали смешинки. — Ну, может, не совсем случайно, — Чимин отставил ложку и обхватил чашку обеими руками, согреваясь. — Но он же мог просто улыбнуться! Или сказать что-то нормальное. А он... «отойди, ты мне мешаешь». Слушай, я ему что, мешаю дышать? Я мешаю ему своим существованием? Сокджин молча помешивал чай, но в его взгляде появилось что-то усталое. — Ты же знаешь, какой он. Юнги со всеми так. — Неправда! — Чимин чуть не стукнул чашкой по столу. — С Намджуном он смеётся. С чуваком из кибер-безопасности обсуждает какие-то свои альфа-темы. А со мной... — А с тобой он становится колючкой, может, потому что ты ему нравишься? — спокойно спросил Сокджин. Чимин замер. Ложка звякнула о край чашки, и несколько человек обернулись. — Что? — выдохнул он. — Сокджин, это... это самая глупая теория, которую я когда-либо слышал. Альфа, который грубит омеге, потому что тот ему нравится? Мы не в школе. — А ты сам что думаешь? — Сокджин откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Ты уже полгода ходишь вокруг него. Пытаешься заговорить, привлечь внимание. И каждый раз получаешь отворот поворот. Почему ты до сих пор не послал его куда подальше? Чимин открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Потому что в запахе Юнги всегда была нота дождя и старой бумаги. Потому что когда Юнги сосредоточенно работал, его брови чуть сдвигались, и Чимину хотелось провести пальцем по переносице, разглаживая эту морщинку. Потому что в прошлом месяце на корпоративе Юнги, думая, что никто не видит, поправил плед на плечах замерзшей стажёрки-омеги, и сделал это так осторожно, словно боялся сломать. Потому что Чимин влюбился в самого безнадёжного альфу в этой компании, и это было одновременно смешно и невыносимо больно. — Потому что я дурак, — наконец сказал он, криво усмехнувшись. — Какой-то альфа обращается со мной как с пустым местом, а я... я всё равно жду, когда он посмотрит на меня. По-настоящему. Не так, как в лифте — раздраженно и зло, а... по-другому. Сокджин долго молчал. Потом протянул руку и сжал пальцы Чимина, которые всё ещё обхватывали чашку. — Ты не дурак, — тихо сказал он. — Ты просто... видишь то, что другие не замечают. Ты видишь только хорошее, потому что сам очень хороший. Чимин поднял глаза и увидел в лице друга что-то странное. Какую-то глубокую, спрятанную за улыбкой тоску. — Джин, — позвал он мягко. — С тобой всё в порядке? Сокджин убрал руку и улыбнулся своей обычной беззаботной улыбкой, которая так шла его идеальному лицу. — Со мной? Конечно. Просто салат сегодня невкусный. Он отодвинул тарелку, и Чимин не стал настаивать, хотя знал: Сокджин съел бы любой салат, даже самый безвкусный, и не пожаловался бы. Слишком вежливый. Слишком правильный. Слишком хороший для этого мира альфа, который почему-то до сих пор был один. — Слушай, — Чимин наклонился ближе и понизил голос, — а что насчёт тебя? Ты с кем-нибудь встречаешься? Я ни разу не видел, чтобы ты с кем-то... — Чимин, — Сокджин перебил его мягко, но твёрдо. — Давай не будем. Моя личная жизнь — это моя личная жизнь. — Но ты же всегда говоришь, что я могу с тобой делиться всем, а сам... — Я делюсь, — Сокджин поднялся, подхватывая поднос. — Вот, например, я делюсь с тобой тем, что ты должен перестать мучить себя этим альфой и найти кого-то, кто будет ценить тебя так, как ты заслуживаешь. Он уже сделал шаг в сторону, когда Чимин поймал его за рукав. — Джин. Ты же знаешь, что я... Я не могу просто взять и перестать. Сокджин посмотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было столько нежности, что Чимину стало не по себе. Как будто друг видел что-то, о чём не мог сказать. — Знаю, — тихо ответил Сокджин. — Я знаю, малыш. Он ушёл, оставив Чимина одного с остывшим кофе и тысячей вопросов.

***

Сокджин не пошёл сразу к себе. Вместо этого он свернул в комнату для альф в конце коридора, закрыл за собой дверь и прислонился спиной к холодной плитке. Зеркало напротив отражало его лицо — красивое, ухоженное, с правильными чертами и тёплыми глазами, которые сейчас смотрели устало и пусто. «Ты должен найти кого-то, кто будет ценить тебя», — сказал он Чимину. А сам... Он закрыл глаза, и перед внутренним взором возник образ. Широкие плечи, идеально сидящий костюм, тёмные волосы, зачёсанные назад, и взгляд — спокойный, властный, от которого у Сокджина подкашивались колени. Ким Тэхён. Генеральный директор. Альфа. И единственный человек во всей этой компании, к которому Сокджин боялся подойти ближе, чем на расстояние делового рукопожатия. Всё началось четыре месяца назад. Сокджин тогда только перешёл в отдел стратегического планирования, и на первом же совещании Тэхён вошёл в зал для переговоров с таким видом, будто сама судьба решила проверить Сокджина на прочность. Он помнил всё: как запах сандала и чёрного перца ударил в ноздри, как сердце пропустило удар, как инстинкты альфы внутри него вдруг затихли, уступая место чему-то совсем другому. Чему-то, что не имело названия, но ощущалось как падение. Тэхён сел во главе стола, пробежался взглядом по присутствующим, и когда его глаза встретились с глазами Сокджина — всего на секунду, не больше — Сокджин почувствовал, как земля уходит из-под ног. С тех пор он избегал Тэхёна. Изо всех сил. Он знал: альфа-босс, альфа-подчинённый — это пропасть, которую не перепрыгнуть. Он знал: Тэхён — директор крупной корпорации, у него нет времени на такие глупости. Он знал: если кто-то узнает, что альфа сохнет по другому альфе, это станет предметом насмешек, непонимания, может быть, даже презрения. И он никому не мог рассказать. Даже Чимину, который был его самым близким другом. Потому что Чимин, омега, влюблённый в недотрогу-альфу, — это было мило. Это было понятно. Это укладывалось в рамки. Альфа, влюблённый в другого альфу, — это было... неправильно. Даже для него самого. Сокджин открыл глаза, посмотрел на своё отражение и горько усмехнулся. — Тоже мне, красавчик, — сказал он своему отражению. — Не можешь даже признаться себе, не то что ему. Он умылся ледяной водой, привёл в порядок дыхание и вышел в коридор. Проходя мимо кабинета директора, невольно замедлил шаг. Дверь была приоткрыта, и он успел заметить Тэхёна — тот стоял у окна, говорил по телефону, и солнечный свет очерчивал его профиль золотым контуром. Сокджин прошёл мимо, не останавливаясь. Но запах сандала преследовал его до самого его кабинета.

***

Юнги работал сверхурочно. В отделе маркетинга уже никого не было, только его компьютер светился в полумраке, да за окном мигал огнями вечерний город. Он снял пиджак, закатал рукава рубашки и наконец позволил себе расслабить плечи. Запах Чимина всё ещё был с ним. Преследовал его весь день, въелся в одежду, в волосы, в лёгкие. Юнги снял очки, потёр переносицу и уронил голову на сложенные руки. «Ты просто неотёсанный болван». — Знаю, — прошептал он в темноту кабинета. — Я знаю, Чимин. Он поднял голову, открыл ящик стола и достал оттуда маленькую фотографию, которую хранил под стопкой отчётов. На ней Чимин смеялся на последнем корпоративе, запрокинув голову, с бокалом в руке, и был таким красивым, что у Юнги до сих пор болело в груди, когда он смотрел. Он сделал этот снимк тайком. Как и всё, что касалось Чимина. Юнги помнил тот день, когда понял. Это было в лифте — да, всё началось в этом чёртовом лифте. Чимин тогда только устроился в компанию, поднимался на свой первый рабочий день, и они случайно оказались в одной кабине. Чимин нервничал, теребил ремешок часов, и Юнги вдруг поймал себя на мысли, что хочет успокоить его. Сказать что-то ободряющее. Дотронуться до его плеча. Он ничего не сказал. Не дотронулся. А потом Чимина утвердили на работу, и каждый день стал испытанием. Юнги смотрел на фотографию и чувствовал, как внутри всё сжимается от тоски. Он представлял, как Чимин мог бы лежать рядом с ним на диване, смотреть глупые видео в телефоне и смеяться своим звонким смехом. Как он мог бы обнимать его — маленького, невзрачного альфу, который даже ростом не дотягивает до его носа. Как мог бы шептать его имя не с напускным раздражением, а с нежностью. Но реальность была другой. В реальности Юнги был недостаточно хорош. Недостаточно высок. Недостаточно красив. Недостаточно... альфа. Он сунул фотографию обратно в ящик, захлопнул его и откинулся на спинку кресла. — Болван, — повторил он слова Чимина, но теперь они звучали как приговор. За окном моросил дождь. В кабинете пахло кофе, бумагой и горечью невысказанных слов. Юнги закрыл ноутбук, накинул пиджак и вышел в коридор. Проходя мимо лифта, он на секунду остановился, прижав ладонь к холодной металлической двери. Здесь сегодня утром пахло грейпфрутом. Завтра будет пахнуть снова. И Юнги снова сделает вид, что ничего не чувствует. Потому что это единственное, что он умеет делать хорошо.