Правила любви

Сокджин проснулся оттого, что кто-то дышал ему в шею. Солнце в Пусане было другим — не сеульским, приглушённым высотками, а ярким, морским, оно врывалось в номер через огромные окна и заливало всё вокруг золотисто-медовым светом. Сокджин открыл глаза и первое, что увидел, — стену. Ту самую, которая была на его стороне кровати. До которой он так и не добрался. Потому что всю ночь он провёл в центре матраса. В руках Ким Тэхёна. Осознание накатывало волнами, одна горячее другой. Волна первая: одеяло. Его одеяло, которое он предусмотрительно натянул до подбородка, теперь было скинуто на пол. Вместо него их накрывал только тонкий плед, и сквозь него Сокджин чувствовал жар тела Тэхёна — обнажённого, потому что Тэхён спал в одних плавках. Волна вторая: рука. Тяжёлая ладонь Тэхёна лежала на его груди. Прямо на голой коже — потому что за ночь пижамная рубашка задралась почти до подмышек. Пальцы Тэхёна были расслаблены, но лежали так, будто имели на это полное право. Волна третья: нога. Тэхён спал на боку, прижавшись к Сокджину со спины, и его колено оказалось между ног Сокджина. Высоко. Так высоко, что бедро Тэхёна касалось того места, которое у Сокджина не должно было никого касаться. И даже через пижамные штаны он чувствовал, как горяча кожа Тэхёна. Волна четвёртая: нос. Нос Тэхёна уткнулся в его шею. В запаховую железу. Туда, где кожа тоньше всего, где бьётся пульс, где запах Сокджина — его личный, уникальный аромат — был самым сильным. Тэхён дышал ровно, глубоко, и каждый выдох обдавал жаром чувствительную кожу, и Сокджин чувствовал, как его собственный запах меняется под этим дыханием — становится гуще, слаще, призывнее. Надо встать, — подумал он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Надо уйти, пока он не проснулся. Он начал медленно, миллиметр за миллиметром, высвобождаться из кольца рук Тэхёна. Приподнял его ладонь со своей груди — рука была тяжёлой, горячей, и когда Сокджин убирал её, Тэхён нахмурился во сне, его пальцы дёрнулись, будто искали что-то. Сокджин замер. Тэхён завозился, придвинулся ближе, уткнулся носом в его шею снова, что-то пробормотал — неразборчиво, низко — и его рука снова легла на грудь Сокджина, на этот раз собственнически прижимая к себе. Сердце Сокджина пропустило удар. Он лежал, не дыша, считая секунды. Потом, когда дыхание Тэхёна снова стало ровным, Сокджин повторил попытку. На этот раз он выскользнул из-под руки Тэхёна, как угорь — медленно, плавно, замирая при каждом движении альфы во сне. Когда его ноги коснулись пола, он почувствовал, что дрожит. Оглянулся. Тэхён лежал на его половине кровати, раскинув руки, и его лицо во сне было беззащитным, почти детским. Губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на скулы. Сокджин прижал руку к своей шее. На том месте, где всю ночь дышал Тэхён, кожа была влажной и горячей, но укуса не было. Только лёгкое покраснение. Он скользнул в ванную. Там он долго стоял под душем, пытаясь унять дрожь. Вода была прохладной, но внутри всё горело. Его тело помнило каждое прикосновение Тэхёна, каждый выдох. И альфа внутри него, который четыре месяца молчал под слоями субординации, сейчас рычал, требуя вернуться, прижаться, взять. — Нет, — прошептал Сокджин своему отражению в запотевшем зеркале. — Он не это имел в виду. Он просто… он спал. Всё. Он умылся, привёл себя в порядок, надел чистую рубашку и брюки. Укусов на шее не было — только лёгкая краснота, которую можно было списать на аллергию или неудобную подушку. Сокджин глубоко вздохнул, вышел из ванной и замер. Тэхён перевернулся на живот, подмяв под себя подушку, и теперь его лицо было обращено в сторону ванной. Он всё ещё спал, и солнечный свет делал его похожим на статую — идеальную, прекрасную, недосягаемую. Сокджин быстро оделся, надел обувь и вышел из номера, стараясь не шуметь. Он бродил по утреннему Пусану почти два часа. Пил кофе в маленькой кофейне на набережной, смотрел на чаек, которые кружили над водой, и пытался убедить себя, что ничего не произошло. Что Тэхён просто спал. Что альфы во сне иногда ищут тепло, и это ничего не значит. Он почти поверил в это, когда вернулся в отель. Тэхён уже проснулся. Он сидел в кресле у окна, в халате, с чашкой кофе в руке, и листал какие-то бумаги. Когда Сокджин вошёл, он поднял голову и улыбнулся — той самой деловой улыбкой, которая ничего не значила. — Доброе утро, Сокджин-щи. Рано вы встали. Сокджин кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой улыбки. — Решил прогуляться. Погода хорошая. — Отличная, — Тэхён кивнул в сторону столика, где стоял поднос с завтраком. — Я заказал на двоих. Не знал, что вы уже завтракали. — Я… нет, не завтракал. Спасибо. Он сел за столик, чувствуя себя неловко. Тэхён отложил бумаги и присоединился к нему. За завтраком они обсуждали проект, планы на день, предстоящие встречи. Тэхён был само спокойствие — никаких намёков на то, что ночью они спали в обнимку, что его нос всю ночь уткнулся в шею Сокджина, что его рука лежала на голой груди. Ничего не было, — решил Сокджин. — Просто сон. Просто инстинкты. Он даже не заметил. Они провели день в переговорах, презентациях, встречах с партнёрами. Сокджин работал безупречно — как всегда. Тэхён был внимателен, профессионален, ни разу не позволил себе лишнего взгляда. К вечеру Сокджин почти убедил себя, что вчерашняя ночь была просто игрой его воображения. Когда они вернулись в номер, Сокджин открыл шкаф, чтобы достать пижаму — и замер. — Простите, — голос Тэхёна прозвучал из ванной, куда он ушёл переодеваться. — Я сегодня утром отдал вещи в химчистку. Думал, что пижаму тоже нужно. Сокджин обернулся. Тэхён стоял в дверях ванной, уже в плавках, с полотенцем на плече, и его лицо было абсолютно невинным. — Пижаму? — переспросил Сокджин, чувствуя, как внутри поднимается паника. — Вы… вы отдали мою пижаму в химчистку? — Я подумал, что раз мы всё равно сдаём вещи… — Тэхён пожал плечами. — Извините, надо было спросить. Но она вернётся только завтра утром, к вылету. Сокджин смотрел на него, пытаясь понять, было ли это случайностью или… но лицо Тэхёна ничего не выражало, кроме лёгкого смущения. — Ничего страшного, — сказал Сокджин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я… у меня есть что надеть. Он открыл сумку и перебрал содержимое. Сменное бельё. Носки. Рубашки. И больше ничего. Пижама была единственной. — Я могу попросить в отеле… — Не нужно, — перебил Тэхён, уже забираясь под одеяло. — Спите в чём удобно. Мы же взрослые люди. Сокджин кивнул, чувствуя, как краснеет. Он подождал, пока Тэхён отвернётся к стене, и быстро снял рубашку, оставшись в одних трусах. Шёлковых, чёрных, которые он взял на всякий случай, думая, что никто их не увидит. Он скользнул под одеяло, на свою половину, и замер, чувствуя, как каждый нерв обнажённой кожи реагирует на близость Тэхёна. Тот лежал на своей стороне, спиной к нему, и Сокджин благодарил судьбу за эту маленькую милость. — Выключаю свет? — спросил Тэхён. — Да, пожалуйста. Тьма опустилась на комнату, и Сокджин выдохнул. Он лежал на спине, глядя в потолок, и думал о том, что завтра они улетают. Завтра всё вернётся на круги своя. Он снова будет видеть Тэхёна только в кабинете, на совещаниях, в коридорах. И эта командировка станет просто странным сном. Он начал проваливаться в дремоту, когда услышал, как Тэхён завозился. Сначала Сокджин подумал, что ему показалось. Но потом кровать прогнулась, и он почувствовал, как горячее тело придвигается к нему. Тэхён перевернулся на бок, и его рука легла на живот Сокджина. Опять, — подумал Сокджин, замирая. — Он спит. Он просто спит. Тэхён придвинулся ближе, и его нос упёрся в шею Сокджина. В запаховую железу. Сокджин чувствовал, как его пульс участился, как запах начал меняться, становясь гуще, слаще. Надо отодвинуться, — приказал он себе. — Надо… Он попытался осторожно сдвинуть руку Тэхёна, но тот зарычал. Тихо, низко, во сне — но это был рык альфы. Не агрессивный, нет. Собственнический. Мой. Не трогай. Не уходи. Сокджин замер. Он знал этот рык. Это было чистое, животное, альфа-поведение. Так альфы реагировали на омег в течке. Но он был альфой. И Тэхён был альфой. Это не имело смысла. А потом Тэхён прикусил его шею. Зубы сомкнулись на коже над запаховой железой — не сильно, не до крови, но достаточно, чтобы оставить след. Сокджин зашипел от неожиданности и боли, но Тэхён тут же лизнул укус, успокаивая, и прижался к нему всем телом. Его руки обвились вокруг Сокджина, притягивая ближе. Пальцы скользнули по животу, поднялись выше, к груди, и замерли, расслабленно поглаживая. Тэхён что-то пробормотал во сне — неразборчиво, но тон был довольным, почти мурлыкающим. Сокджин лежал, не дыша. Его тело дрожало от напряжения, от желания, от невозможности этого желания. В паху стало тяжело, и он молился, чтобы Тэхён не почувствовал этого, не понял, не проснулся. Но Тэхён не просыпался. Он только сопел в шею Сокджина, поглаживая его грудь и живот, и его дыхание становилось всё ровнее, всё глубже. Через несколько минут он затих, окончательно провалившись в глубокий сон. Сокджин не спал всю ночь. Он лежал в кольце этих рук, чувствуя тепло, запах, укус на шее, который пульсировал в такт сердцу. И думал о том, что завтра он сделает вид, что ничего не было. Потому что это единственное, что он умел делать хорошо.

***

Утром Сокджин выскользнул из объятий Тэхёна, когда первые лучи солнца только начали проникать в номер. На этот раз ему потребовалось больше времени — Тэхён держал крепко, и когда Сокджин убирал его руку, альфа хмурился и притягивал его обратно. Но Сокджин был терпелив. Он ждал, пока дыхание Тэхёна станет глубоким и ровным, и тогда, миллиметр за миллиметром, освободился. В ванной он посмотрел на своё отражение и замер. На шее, чуть ниже уха, красовался отчётливый след. Не просто покраснение — укус. Зубы Тэхёна оставили вмятины на коже, и вокруг них начинал проступать синяк. — Чёрт, — прошептал Сокджин, проводя пальцами по следу. Кожа была чувствительной, и от прикосновения по телу пробежала дрожь. Он порылся в своей косметичке — маленькой, которую всегда возил в командировки на всякий случай — и нашёл пластырь. Тщательно заклеил укус и даже придумал оправдание ношению пластыря — порезался, когда брился. При свете дня, если не присматриваться, можно было подумать, что это просто тень или неровность кожи. Когда он вышел из ванной, полностью одетый, с причёсанными волосами и безупречным воротничком, Тэхён уже проснулся. Он сидел на кровати, растрёпанный, со следами подушки на щеке, и выглядел таким домашним, что у Сокджина сжалось сердце. — Доброе утро, — сказал Тэхён, потягиваясь. Его халат распахнулся, открывая грудь и живот, и Сокджин быстро отвернулся к окну. — Доброе. Я заказал завтрак, если вы не против. — Отлично. — Тэхён встал и направился в ванную, но на полпути обернулся. — Сокджин-щи, вы хорошо спали? Сокджин заставил себя улыбнуться. — Отлично. А вы? — Как убитый, — Тэхён зевнул. — Впервые за долгое время. Он скрылся в ванной, а Сокджин выдохнул, прислоняясь к подоконнику. Всё в порядке. Он ничего не помнит. Всё хорошо. За завтраком Тэхён был сама деловитость. Обсуждал итоги командировки, планы на следующую неделю, распределение задач. Ни одного намёка на то, что ночью он прижимал Сокджина к себе, кусал его шею и поглаживал его тело во сне. Сокджин отвечал, кивал, делал пометки в телефоне. И чувствовал, как под воротничком рубашки пульсирует укус — напоминание о том, чего не было.

***

В Сеул они вернулись вечером. В самолёте Тэхён работал на ноутбуке, Сокджин делал вид, что читает отчёт, но на самом деле смотрел в иллюминатор и думал. Они приземлились, попрощались в аэропорту — сухо, официально, как и подобает начальнику и подчинённому. Тэхён сел в служебную машину, Сокджин взял такси.

***

В квартире Мин Юнги утро началось не с солнца — плотные шторы не пропускали свет, — а с запаха. Юнги проснулся от запаха грейпфрута. Сладкого, тягучего, такого сильного, что он забивался в лёгкие, путал мысли, сводил с ума. Он открыл глаза и увидел Чимина — тот лежал рядом, на его подушке, и спал, раскинувшись так, будто всегда здесь был. Светлые волосы разметались по белой наволочке, губы приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на скулы. На Чимине была только его футболка — белая, с короткими рукавами, которая доставала ему до середины бедра. Вчера ночью они так и не дошли до спальни сразу — целовались в коридоре, потом на кухне, потом на диване, и только под утро Юнги смог уговорить Чимина лечь в кровать. Чтобы просто тот поспал. Он смотрел на него и не мог поверить, что это реальность. Что этот омега — прекрасный, смелый, сводящий с ума — сейчас спит в его кровати, в его футболке, пахнет им и своей сладостью, и никуда не уходит. Чимин пошевелился, и футболка задралась, открывая бедро — гладкое, тёплое, невероятно аппетитное. Юнги почувствовал, как клыки заныли, а в паху стало тяжело. — Чимин, — позвал он тихо. Чимин сморщил нос, перевернулся на живот, подмяв под себя подушку. Футболка задралась ещё выше, открывая ягодицы — круглые, упругие, и между ними… Ниточки на омеге, которые в современном мире величались трусами, скорее были намеком, что Чимин планировал оказаться здесь. Юнги замер. Между ягодиц Чимина блестело. Влажно. И запах грейпфрута стал почти невыносимым. — Чимин, — повторил он, и голос его сел. Чимин приоткрыл один глаз, посмотрел на Юнги, и на его лице расцвела ленивая, счастливая улыбка. — Доброе утро, — прошептал он, и его голос был хриплым после сна. — Ты… — Юнги сглотнул, чувствуя, как пульс стучит в висках. — Ты весь такой… влажный. Чимин моргнул, потом его глаза расширились, и он резко сел, прижимая футболку к бёдрам. — О боже, — выдохнул он, и его щёки залились краской. — Это… это всегда так. Утром, когда я… рядом с альфой, который мне нравится… это само… Он не договорил, зажмурившись от смущения. Юнги смотрел на него. На этого омегу, который вчера приказывал таксисту ехать быстрее, который заявлял, что будет делать с ним всё, что захочет, и который сейчас сидел в его кровати, красный до корней волос, и пытался прикрыть бёдра, которые всё равно блестели в утреннем полумраке. — Чимин, — сказал Юнги, и его голос был низким, почти рычащим. — Ты вчера дал мне разрешение делать всё, что я захочу. Чимин открыл глаза. В них был страх? Нет. Ожидание. И желание. — Да, — выдохнул он. — Это всё ещё в силе? Чимин кивнул. Медленно, не отводя взгляда. Юнги подвинулся к нему, положил ладонь на бедро, и Чимин вздрогнул, но не отодвинулся. Пальцы Юнги скользнули по гладкой коже, поддели край футболки, оголяя ягодицы. Пак приподнял бедра, помогая стянуть с себя трусики, а затем чувствовал как медленным движением лишается и футболки, полностью оголяясь перед альфой. — Ты не представляешь, — сказал Юнги, наклоняясь к самому уху Чимина, — как долго я хотел это сделать. Он перевернул Чимина на спину, навис сверху, и поцеловал — не в губы, а в шею, в ключицу, в грудь, спускаясь всё ниже по бледной, тёплой кожи. Чимин выгнулся под ним, пальцами вцепившись в простыни. — Юнги… — Тсс, — Юнги поцеловал его живот, провёл языком по чувствительной линии ниже пупка. — Дай мне насладиться. Он спустился к бёдрам. К тем самым бёдрам, которые так аппетитно выглядывали из-под рубашки. Юнги провёл ладонями по внешней стороне, сжимая, массируя, и Чимин застонал, разводя ноги шире. — Такие красивые бёдра, — сказал Юнги, и его голос был хриплым, почти пьяным от желания. — Такие мягкие, такие тёплые. Я представлял их сотни раз. Представлял, как кусаю их, оставляю следы, чтобы все знали, чей ты. — Юнги… — Чимин выдохнул его имя, и оно прозвучало как молитва. Юнги наклонился и прикусил внутреннюю сторону бедра — не сильно, но достаточно, чтобы остался след. Чимин вскрикнул, дёрнулся, но Юнги придержал его за бёдра, не давая закрыться. — Не двигайся, — приказал он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая альфа-нота, от которой Чимин замер, задышал чаще. — Я хочу попробовать тебя, — сказал Юнги, глядя на Чимина снизу вверх. — Можно? Чимин прикусил губу и кивнул, не в силах говорить. Юнги развёл его ягодицы и замер. Дырочка Чимина была влажной, блестящей, розовой, и из неё действительно текла смазка — прозрачная, сладко пахнущая, такая обильная, что стекала по промежности на простыни. А выше, над влажным входом, покоился его член — изящный, аккуратный, с розовой головкой, выглядывающей из-под крайней плоти. Член омеги. Меньше, чем у альфы, но такой же чувствительный, такой же твёрдый сейчас от возбуждения. — Боже, — выдохнул Юнги, чувствуя, как клыки пульсируют, а член в домашних штанах становится невыносимо твёрдым. — Ты весь мокрый. Для меня. Чимин закрыл лицо руками, но ноги развёл ещё шире. — Не смотри так, — прошептал он. — Мне стыдно. — Не стыдись, — Юнги провёл пальцем по влажной коже, собирая смазку, и Чимин всхлипнул. — Это самое красивое, что я видел. И пахнет… боже, Чимин, как ты пахнешь. Сладко. Как грейпфрутовый мёд. Он наклонился и провёл языком по влажной дырочке. Чимин выгнулся дугой, вскрикнув так громко, что, наверное, соседи услышали. — Тише, — Юнги усмехнулся, чувствуя вкус смазки на губах — сладкий, терпкий, совершенно пьянящий. — Мы только начали. Он лизнул снова, на этот раз медленнее, чувствуя, как мышцы Чимина сжимаются под языком, как омега дрожит, как его пальцы вцепляются в его волосы, не зная, то ли оттолкнуть, то ли прижать ближе. — Такой сладкий омега, — пробормотал Юнги между лижущими движениями. — Течёт так вкусно, прямо для меня. Думал обо мне, пока спал? — Юнги, — Чимин почти плакал, его голос срывался на стоны, — пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Юнги оторвался от его дырочки, посмотрел на Чимина. Тот был красным, мокрым от слёз, с закушенной губой, и выглядел так неприлично красиво, что у Юнги перехватило дыхание. — Хочу тебя, — выдохнул Чимин. — Внутри. Пожалуйста. — Не сейчас, — Юнги снова наклонился, проникая языком глубже, чувствуя, как смазка течёт ему в рот. — Сначала я хочу попробовать тебя всего. Каждый раз, когда я представлял тебя, я думал, какой ты на вкус. Я представлял, что ты сладкий. Но реальность… реальность лучше, чем любой сон. Он лизал и посасывал, водил языком по краю дырочки, проникал внутрь, чувствуя, как Чимин сжимается вокруг него, как его стоны становятся всё громче, как ноги начинают дрожать. — Твоя смазка, — Юнги говорил между движениями языка, и его голос был низким, грязным, пьяным от желания, — она течёт так, будто твоё тело знает, что я рядом. Будто оно ждало меня. Такая сладкая, такая тёплая. Я мог бы пить тебя часами. — Юнги, я сейчас… — Чимин задохнулся, его бёдра задрожали, и Юнги почувствовал, как стенки дырочки начали пульсировать. Он отстранился, глядя на то, как смазка продолжает вытекать, блестя в полумраке. Потом перевёл взгляд выше, на член Чимина — твёрдый, пульсирующий, с прозрачной каплей на головке. — Ты хочешь кончить, да? — спросил Юнги, проводя пальцем по влажному стволу. — Да, — простонал Чимин. — Пожалуйста… — Я хочу, чтобы ты кончил, когда я буду внутри тебя, — сказал Юнги, поднимаясь и стягивая с себя штаны и бельё. Его член выскользнул наружу — больше, чем у Чимина, с уже начинающим набухать узлом у основания. — Или когда ты будешь кончать на мой член. Или… — он усмехнулся, глядя в затуманенные глаза Чимина, — может быть, несколько раз. У нас всё утро впереди. Чимин потянулся к нему, обхватил руками за шею, притягивая для поцелуя. На губах Юнги был его собственный вкус, и от этого Чимин застонал громче, вжимаясь в него всем телом. — Ты такой грязный, — прошептал Чимин между поцелуями. — Кто бы мог подумать, что Мин Юнги, который даже «доброе утро» не мог мне сказать, будет так… так… — Что? — Юнги прикусил его нижнюю губу. — Будет вылизывать тебя и говорить, какой ты сладкий? Будет просить разрешения сделать то, о чём мечтал полгода? — Да, — выдохнул Чимин, и его руки скользнули вниз, к члену Юнги. Он взял его в ладонь, провёл большим пальцем по головке, собирая прозрачную каплю. — Но теперь моя очередь. Он хотел перевернуть их, но Юнги не позволил. — В другой раз, — сказал он, нависая над Чимином. — Сейчас я хочу быть внутри тебя. Я не могу больше ждать. Он приподнял бедра Чимина, устраивая их удобнее на подушке, и посмотрел в его глаза. — Ты уверен? Чимин обвил ногами его талию, прижимая к себе, и его влажная дырочка коснулась головки члена Юнги. — Более чем, — прошептал он. Юнги вошёл в него одним движением, и оба замерли, чувствуя, как мир схлопывается до точки их соприкосновения. Чимин был горячим, влажным, невероятно тесным. Его смазка обволокла член Юнги, и он чувствовал, как мышцы омеги сжимаются, притягивают, требуют больше. Член Чимина, зажатый между их животами, пульсировал, оставляя влажный след на коже Юнги. — Чёрт, — выдохнул Юнги, утыкаясь лбом в плечо Чимина. — Ты такой… ты… — Двигайся, — прошептал Чимин, его голос дрожал. — Пожалуйста. Юнги начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя каждый миллиметр, каждый спазм. Чимин стонал, запрокинув голову, и его ноги крепче сжимались на талии Юнги. — Сильнее, — прошептал он. — Я не сломаюсь. Юнги подчинился. Он ускорил темп, входя резче, глубже, и Чимин закричал — от удовольствия, от переполняющих чувств. Его член, скользящий по животу Юнги, был твёрдым и горячим, и Юнги чувствовал, как он пульсирует в такт толчкам. — Ты чувствуешь? — прорычал Юнги, чувствуя, как узел начинает набухать. — Как ты меня принимаешь? Как твоё тело просит мой узел? — Да, — Чимин плакал, царапая спину Юнги. — Да, пожалуйста, Юнги, пожалуйста, узел, я хочу… — Юнги взял член Чимина в руку, сжимая его в такт своим толчкам. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на меня. Хочу увидеть, как ты вытекаешь. Чимин развалился под ним, не в силах ничего контролировать. Его глаза закатились, рот открылся в беззвучном крике, и когда Юнги сжал основание его члена, он кончил — громко, с криком, изливаясь себе на живот и на руку Юнги. Его сперма была густой, белой, и она смешалась с потом и со смазкой, которая всё ещё текла из его дырочки. — Вот так, — прошептал Юнги, не останавливая движений. — Хороший омега. И в этот момент он вошёл в него до конца, и узел, набухший и пульсирующий застрял внутри, привязывая их друг к другу. Юнги кончил с низким, гортанным рыком, чувствуя, как оргазм прокатывается по телу, как сперма наполняет Чимина, горячая, обильная. — Боже, — прошептал Чимин, чувствуя, как узел расширяется внутри него, как сперма смешивается со смазкой, вытекая по ягодицам, как Юнги дрожит над ним, тяжело дыша. Юнги упал на него, и они лежали так, связанные узлом, чувствуя, как пульсация передаётся от одного к другому. — Я люблю тебя, — прошептал Юнги в шею Чимина, прежде чем успел подумать. Чимин замер. Потом его руки обвились вокруг Юнги, сжимая так крепко, будто он боялся, что тот исчезнет. — Я тоже, — ответил он так же тихо. — Я люблю тебя, Мин Юнги. Даже если ты кот. Юнги усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее ничего общего с только что пережитым оргазмом. — Если ты ещё раз назовёшь меня котом, — пробормотал он, — я не выпущу тебя из этой постели до вечера. — Звучит как угроза, — прошептал Чимин, улыбаясь в его волосы. — Это обещание. Они лежали в тишине, связанные узлом, и слушали, как за окном просыпается город. В этой квартире, которая ещё вчера была просто местом, где Юнги прятался от всех, теперь пахла грейпфрутом и дождём. И этот запах был уже не одиноким, а общим, смешанным, домашним.

***

На следующее утро понедельника в офисе всё было как обычно. Чимин, который пришёл на работу с сияющими глазами и странной улыбкой, перехватил Сокджина в коридоре, но тот отмахнулся, сказав, что отчитается позже. Джин сидел за своим столом, разбирал накопившиеся бумаги, когда в кабинет заглянул секретарь Тэхёна — молодой бета по имени Минджэ. — Сокджин-щи, извините, что отвлекаю, — сказал он, протягивая папку. — Это документы по командировке, их нужно отнести в бухгалтерию до обеда. Я очень занят, директор Ким загрузил меня отчётами. Не могли бы вы… — Конечно, — Сокджин взял папку. — Я сам туда собирался. Минджэ благодарно кивнул и убежал. Сокджин открыл папку, чтобы на автомате проверить, всё ли на месте, прежде чем нести в бухгалтерию. Счёт за отель, билеты, акты выполненных работ… и заказ номера. Он пробежал глазами по строчкам и замер. В графе «тип номера» было чётко написано: Deluxe Double, one king-size bed. Одна кровать. Не две. Изначально. С самого начала. Сокджин перечитал документ трижды. Потом набрал номер Минджэ. — Минджэ-щи, у меня вопрос по документам, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Здесь указан один номер на двоих. Это вы бронировали? — Да, я, — голос Минджэ звучал устало. — Но ошибки нет, Сокджин-щи. Директор Ким сказал мне забронировать один номер. Сокджин почувствовал, как сердце пропустило удар. — Он сказал… почему? — Сказал, что остановится у родственников, поэтому номер нужен только для вас. Но указать, что проживание двоих, двое же ездили, поэтому и в отчете должны фигурировать двое. — Минджэ помолчал. — А что, что-то не так? — Нет, — Сокджин сглотнул. — Всё в порядке, просто удивился. Спасибо. Он положил трубку и уставился на документы. Остановится у родственников. Номер только для меня. Одна кровать. Тэхён соврал. С самого начала. Он заказал один номер, одну кровать, а потом сделал вид, что это ошибка. Он сдал пижаму в химчистку, чтобы Сокджин спал без неё. Он… Сокджин прижал руку к шее, к тому месту, где под воротничком рубашки всё ещё был спрятан укус. Который Тэхён оставил во сне. Или… Не во сне? Он закрыл глаза, чувствуя, как глупое сердце начинает биться быстрее. Надежда, которую он душил четыре месяца, пробивалась сквозь все преграды, сквозь субординацию, сквозь «мы оба альфы», сквозь «он мой начальник». Что, если?.. Что, если всё это было не случайно? Что, если он… Сокджин убрал документы в папку и встал. Нужно было идти в бухгалтерию. Нужно было работать. Нужно было делать вид, что ничего не изменилось. Но в груди, там, где четыре месяца было пусто и холодно, теперь разгорался маленький, робкий огонёк надежды.