Неправильный

Белоснежные густые волосы, заплетённые в тугую косу, покоились у него на плече. Даже в заплетенном виде они доставали ему до пояса. До куда тогда распущенные? Он, сгорбившись, старательно вырисовывал на полях тетради какие-то завитушки. Чёлка спадала ему на лицо, он сдувал её, заправлял за ухо и продолжал свой рисунок. Он высокого роста, худой. Даже слишком худой. Бледный, а мешки под глазами такие, будто он не спал уже пару недель. Глаза разного цвета. Один серый, второй постоянно менялся. То зелёным покажется, то голубым. Неясно. Летом на лице появлялись веснушки. Такие выраженные, что казались поцелуями солнца, а не особенностью организма. Это был Николай Гоголь. Странный, то не общался ни с кем, то слишком много со всеми общался. Только подумаешь, что нарядился нормально, так он на следующий день придёт в юбке. Тем не менее, сегодня было «нормально». Ну, относительно. Черные клеш брюки, на них кожаный ремень. Рубашка, по всей видимости, на пару размеров больше, чем следует. Когда Николай переходил из кабинета в кабинет, на его плече всегда болтался полупустой портфель. «Ну а на кой мне таскать все учебники, когда можно принести только все самое нужное, а остальное попросить у соседки?» — твердил он всем, снисходительно улыбаясь, будто говорил самую очевидную истину. Однако, не он один был странным экспонатом в его классе. Кроме него есть ещё и Фёдор Достоевский. Замкнутый, ни с кем не общающийся. Носит всегда одно и то же — прямые брюки, рубашка. На улице ходит в пальто, даже когда слишком холодно или, напротив, тепло. Волосы до плеч, прямые и чёрные, как смоль, на солнце — с фиолетовым отливом. Он всех игнорировал. Даже учителей, когда те задавали ему вопросы вне урока. Нет, конечно, не то, чтобы прям игнорировал, но одно слово за диалог считать нельзя, верно? На переменах, ложась на свои локти и уставившись в одну точку в стене, он создавал своего рода вакуум, где до него никто не мог докоснуться, никто ничего не мог сказать и, тем более, посмеяться. С первого взгляда он — идеальный объект для травли. Но его настолько отстраненное поведение вызывало всеобщий страх, возникший ни от чего и ниоткуда, что про него просто забывали, пока дело не доходило до переклички. Юноши учились в девятом классе. Первые по-настоящему значимые экзамены, ОГЭ. Задачки там простые до чёртиков, однако его все так боятся, что смешно. Но ни Николай, ни Фёдор, не были из тех, кто боится. Глупо это. Ну, ясное дело, до первого открытия кима. Да и рановато думать об этом, начало ноября, второй четверти. Ещё столько времени! Вот, собственно, какими мыслями они руководствовались, никак не готовясь. Но одно «но» всё таки было. Оценки Фёдора в разы лучше оценок Николая. — Доброе утро, дети, — В класс забежала запыхавшаяся Инга Ивановна, упитанная женщина в весьма солидном возрасте, которой уже точно не следовало бы брать классное руководство, но та упорно брала и, кажется, планировала делать это до самой своей смерти. До звонка, оповещающем о начале первого урока, оставалось ещё минут десять. Больше половины мест в классе ещё пустовало, что совершенно неудивительно, особенно, для старшей школы. — Дайте-ка я вас пересчитаю... А? Она вопросительно уставилась на своих учеников. Нет, дело было не в том, что в классе человек семь сидело, а в том, что сидели они как раньше. — Почему это вы сидите по старой рассадке? Я же вам отправляла в чат класса ваши новые места! — Произнесла она с упрёком, смотря на несчастных ребят, который понятия не имели, о чём она говорит. «Вы ничего нам не отправляли...» — донеслось с дальних парт, возможно, малость неуверенно. «Как это я не отправляла?» — возмущенным тоном переспросила Инга Ивановна и начала усердно выискивать новую рассадку в группе класса. Ну, что ожидаемо, не нашла. — А, ну что ж вы молчите-то! Ну сейчас, сейчас пересадим. И она, поставив свою огромную сумку на край первой парты третьего ряда, достала оттуда папку с целой дюжиной каких-то бумаг внутри, как важных, так и не очень, и начала искать в ней несчастный листик с пересадкой. Спустя несколько мучительного поиска лист, к несчастью, нашелся. Повесив лист на доску, Инга Ивановна подняла учеников со своих мест и, не обращая внимания на недовольные стоны всех на данный момент присутствующих, погнала их пересаживаться. — А почему Фёдор и Коля вместе сидят? Они оба парня! Я тоже тогда с Юлей сидеть хочу! — Воскликнула Лера, пискляво растягивая гласные и испепеляя взглядом Достоевского, который лениво брёл на четвёртую парту. Гоголь уже был там и занимал место у окна. Инга Ивановна благополучно проигнорировала Леру и, нахмурив брови, писала кому-то сообщение. — Я у окна сидеть буду, — Произнёс Фёдор, и Гоголь чуть не подпрыгнул от его голоса. Он был приглушенным, с легкой хрипотцой, будто бы им давно не пользовались. — Нет, я у окна! Во-первых, я выше, и задней парте видно не будет, во-вторых... Достоевский вздохнул и, решив не дослушивать остальные сто аргументов, почему именно он должен сидеть у прохода, сел рядом с Николаем, не говоря не слова. Тот, в свою очередь, был доволен своим отвоёванным местом и произнеся какой-то неразборчивый победный возглас, уткнулся в телефон. Однако, молчание начало давить, атмосфера стала вязкой, и, несмотря на прибавляющихся людей в классе, за партой парней было очень... Неуютно. Прозвенел звонок. На протяжении всего занятия оба не проронили ни слова. В конце урока, когда упражнение по русскому уже никого особо не интересовало, Гоголь решил, что ума лишится от такой тишины. «Вот как хорошо было с Машкой! И бабл ти обсудить можно было, и историка...» — думал Николай, прожигая Фёдора взглядом в надежде на какую-либо реакции. Однако, реакции не последовало. — Эй, Фёдор. А ты знал, что кенгуру... — Знал. Николай потупил глаза. — Я ещё даже ничего не сказал! Да и вообще. Вот других ты игнорируешь, а мне... — Он демонстративно начал загибать пальцы, старательно считая что-то в уме. — сказал уже шесть слов! Я, конечно... — Твои попытки разговорить всех выглядят, кого не попадя, выглядят... жалко. — Это я вызываю жалость? — возмущённо произнёс Гоголь, смотря жалостливыми глазами на Достоевского. Тот, в свою очередь, окинул Гоголя многозначительным взглядом и отвернулся в другую сторону, будто устал от разговора. — Ну, тогда прискорбно, — сказал Гоголь невзначай и, как только прозвенел звонок на перемену, он весело поскакал к парням в другом конце кабинета. — Предлагаю устроить казино! Кто со мной в дурака на сотку?

***

В детстве у Николая был друг, Павел. Все звали его Павлушей. Кудрявые волосы рыжего цвета, настолько непослушные, что торчали в разные стороны, как ни пытайся их успокоить. Курносый нос, веснушки по плечам, шее и всему лицу. Яркие голубые глаза и приятные черты лица. Будучи четвероклассником, Коля идёт в гости к Павлу, угрюмо думая над словами матери, произнесёнными еще несколько недель назад. Руки в карманах, волосы, которые ещё едва доходили до плеч, растрепались из-за ветра, глаза выглядели тусклыми и грустными, плечи поникли, будто бы на них свалились беды всего мира разом. — Коля, почему ты не ешь? — спросил Павлуша, глядя на друга и ковыряя вилкой в тарелке с пловом, который был разогрет на себя и на друга, пока тот шел к нему. — Мама сказала, что мне нельзя больше есть, — неуверенно произнёс маленький Коля, косясь на друга и не знаю, как тот отреагирует. Павлуша потупил глаза и какое-то время молчал. Даже вилку отложил, обдумывая сказанное. — В смысле? Нельзя? Ну то есть, совсем? Это как это? Ты же, ну... типа, умрёшь тогда, нет? Павел поморгал, смотря на друга в недоумении. Кажется, он всё ещё не был уверен, что расслышал правильно. Коля в это время сидел, не шевелясь и не зная, что ответить. Чтобы как-то занять руки, он стянул с запястья резинку и собрал волосы в лёгкий хвостик, пытаясь в это время найти слова. Однако он и сам не знал, как это. Не знал, что имела ввиду мама, почему еда — это плохо, почему он должен этого бояться и, в конце концов, что не так с ним самим. — Ну... Мама сказала, что если я буду много есть, — Он сглотнул, не находя нужных слов. Слова матери точь в точь готовы были вырваться из горла, но он изменил на более... лаконичные. — То я буду некрасивым, понимаешь? — Ну, это всем ясно. Но здесь обычная порция вроде, что такого? — Павел вопросительно взглянул на Колю, жуя свой плов. — Ну не так... Она... В общем, у тебя же тоже четвёрки и тройки одни по физре? — Ага! Эта новая училка — такая дура! Мы что ей, олимпийские чемпионы? Не знаю, кем надо быть, чтобы получить у неё пять! — Да, да... Верно. Коля задумался, стоит ли говорить дальше или закрыть эту тему. Он снова поник. «Учительницу физкультуры обсуждать было бы безопаснее, чем разговор с мамой. Ну, меньше вопросов там, меньше объяснений... но её я тоже не хочу! Из-за неё... Много чего из-за неё!» — думает Николай и тоскливо наклоняет голову вправо, глядя на Павла, который ждал дальнейшего разъяснения. — Я пытался сказать об этом маме, но она меня не послушала. И сказала, что, ну, раз у меня тройка по физкультуре, значит... значит, дело в еде. Ты как считаешь, это так? — Это глупо. Неужели она тебя не послушала? — Нет, — кратко ответил Коля. — Ну, это её загоны, вроде все девчонки переживают из-за фигуры, знаешь. Походу, взрослые тоже. Вот она и на тебя так, — он демонстративно прожевал плов во рту, делая вид, будто о чём-то очень серьёзно раздумывает, и в итоге произнёс. — Я так считаю. — Ну, возможно ты прав. Тема уже было закрылась, однако Коля зачем-то спросил, не подумав: — Но ты не думал, что дело реально во мне? — сказано было с опаской и почему-то Гоголь сразу пожалел, что произнёс это. Стыд облипляет... чувство стыда всегда осязаемо. Оно липкое, тягучее, тяжёлое, оно всегда оставляет осадок жгучий и неприятный, даже если и стыдиться-то и нечего. — В тебе? Повисла пауза. С каждой секундой она давила всё сильнее. Воздуха стало слишком много. Павел с сомнением оглядывал своего друга и не понимал, почему тот вообще задаётся таким вопросом. «Он же худой? Почему его мама говорит ему такое и он верит ей?» — проносится в голове Павлуши. Этот вопрос сбил его с толку настолько, что он просто глядел на Гоголя и молчал, не находя нужных слов. А Коля сжался под этим взглядом. Тишина давила, атмосфера была слишком плотной. По коже пошли мурашки. Сам он воспринял молчание Павла совершенно не так, как воспринимал его Павел. Молчание звучало громче любых слов, которые могли быть сейчас произнесены. И звучало оно сейчас никак иначе, как приговор. Жестокий и неопровергаемый. — Да ты же нормальный? — Прозвучало это не так уверенно, как хотелось бы Павлуше, чтобы развеять сомнения друга. Коля посмотрел на Павла и с унынием прочёл в его взгляде никак не то, что имел ввиду сам Павел. — Ну, в любом случае, если ты поешь, она же всё равно не узнает, правда? Тогда Гоголя осенило. Верно. Что если поесть хотя бы один раз? «По крайней мере, иначе я умру. Я поем немного».

***

Вина. Она расползается в твоей голове и обхватывает её своими щупальцами целиком и полностью. Она впитывается в каждую клетку мозга, тем самым поражая его, а затем идёт по телу дальше. Пропитывает всё: от макушки до пят. Ты чувствуешь её привкус на кончике языка. Она связывает руки, от неё столбенешь. Вина парализует, а затем заставляет что-то делать под воздействием паники. От вины не избавиться просто так. Вина следует за тобой, как брошенный котёнок, стоит погладить его хоть раз. Всасываться и затекает под кожу, раздирая твою плоть изнутри и мешая ходу мысли. Она полностью перестраивает твоё мышление, позволь ей раз — и она не остановится, пока не доведёт начатое до конца. Быстро попрощавшись и проигнорировав недоумённый взгляд Павла, Коля выбежал из его дома, поправляя на бегу волосы и в панике ища в интернете, как избавиться от еды, которую только что съел.

«О, вот оно что».

Добежав до дома, он открыл дверь, пару раз не попав в разъём для ключа дрожащей рукой. Скинув обувь и прибежав на кухню, Коля судорожно выпил два полных стакана воды, а потом, сбросив куртку на пуфик у входной двери, забежал в туалет. Присев и облокотивший на унитаз, он засунул в рот указательный и средний палец, растирая язык. Давясь слюнями, он сунул пальцы глубже к горлу, вызывая рвотные позывы. Слёзы текли по щекам и капали в унитаз. Изо рта текла слюна. Совершенно не понимая, как и куда нужно давить, чтобы вызвать рвоту, он давился и закашливался, в отчаянии пытаясь вызвать хоть какой-то слабый позыв. «Может быть, слишком много времени после еды прошло?» Во рту начал ощущаться железный привкус крови. На костяшках пальцев образовалась ранка. Первый позыв. Половина руки оказалась в неприятной субстанции из желудочного сока и прожеванной еды. На языке и в горле ощущалась горечь, вкус блевотины. Это вызвало второй позыв. Третий. Исходил тошнотворный запах. Слюни, рвота и кровь смешивались с горячими слезами, стекали изо рта по подбородку, а затем капали в унитаз. Он сотрясался от рвотных позывов и рыданий, вони и чувствовал отвращение, видя и ощущая, как вся эта дрянь, выходящая из него самого, сползает по его руке и лицу. Это выглядело отчаянно и жалко. Из всех способов, что существуют для избавления от съеденного, он выбрал именно этот. Шатаясь, он поднялся. По коже шли мурашки. Коля подставил левую ладонь под правую, чтобы месиво не капало на пол, затем включил кран, помыл руку, умыл лицо, прополоскал рот. Однако от горечи во рту избавиться не удалось, а кроме горечи появилось ещё и неприятное жжение в горле. Рана на костяшках была небольшой, но во время очищения она казалась вселенских масштабов за счёт её... вкуса. Железный привкус всё ещё остался на языке, от чего тянуло пойти и проблеваться снова. Умывшись, Гоголь облокотился обеими руками о края раковины и всмотрелся в своё лицо. Пряди у висков были мокрыми, по подбородку стекала вода. Глаза, кажется, никогда не были такими пустыми. Он всматривался в своё лицо до тех пор, пока вся вода не высохла самостоятельно, но стоя перед зеркалом, Коля не ощущал «мокрости» и, кажется, даже того, что дрожит от холода, так как умывался ледяной водой. Он пронизывающе смотрел на своё отражение, а в голове вертелось лишь одно гадкое:

«Я неправильный».