Неправильный

— Почему это я не могу решить это через дискриминант? Ответ будет таким же, — Возмущался Николай, смотря на Достоевского. Фёдор и Николай сидели за одной партой уже целый месяц. За это время Николаю удалось научиться вытягивать больше трёх слов за день, и теперь они часто вели беседы на уроках. Чаще всего разговоры относились к тому уроку, на котором они находились. — Да даже в задании написано через Виету, ты прочесть не можешь? Повисло молчание. Гоголь кинул взгляд на лист с упражнениями. — А, ну, ты бы сразу сказал... Фёдор цокнул, продолжая писать. Николай сначала молчал и незаметно пытался подсмотреть в тетрадь Достоевского, пока тот не бросил на Гоголя хмурый взгляд. — Ну я не умею так решать. — Списывать ты тоже не умеешь. Николай улыбнулся и, пододвинув к себе тетрадь Фёдора, выводил решение на свой помятый лист, ведь оставил тетрадь дома. Он писал крупным и кривым почерком, за что Достоевский постоянно сверлил его осуждающим взглядом, но комментировал редко. — Вот... спасибо, Федечка! — произнёс Коля задорным тоном, акцентируя на последнем слове. Фёдор скривился, но ничего не сказал на это, а лишь продолжил скептично оглядывать листок своего соеда по парте. — Ты реально собираешься сдать ей это? — Да. А что? — Да ладно. Просто не удивляйся, если она прикрепит этот лист к твоему лбу канцелярской кнопкой. — Той, которую я подложил ей на стул? Николай рассмеялся от собственной же шутки, а Фёдор лишь тяжело вздохнул и уткнулся взглядом в парту. До конца этого урока они не промолвились больше ни словом. Как только прозвенел звонок, Гоголь вскочил, чтобы начать собирать вещи в рюкзак и скорее покинуть этот проклятый кабинет математики, но увидев, что все просто покидают класс без портфелей, взглянул на Достоевского и разочарованно спросил: — А какой следующий урок? Достоевский, всё это время наблюдая за Николаем и слегка улыбаясь краешком рта, кратко ответил: — Геометрия. Коля полупробормотал, полупростонал что-то абсолютно нечленораздельное насчёт того, насколько он устал учить математику, и уселся обратно на стул, кладя локти на парту и ложась на них. Вскоре в кабинете остались они вдвоём: даже учительница пошла в учительскую, кажется, до конца перемены. Достоевский не спускал с Николая взгляда, желая остаться одному хотя бы на несколько минут, но никак не мог поймать его глаза, так что вскоре нехотя произнёс что-то на подобие: «Почему не идёшь в столовую со своими друзьями, сейчас большая перемена». Гоголь повернулся к Фёдору и, ухмыляясь, ответил: — Не хочу. А я уже настолько тебе надоел? — Да. — Ну, извини. Сказал Коля, и повисло молчание, которое не нарушалось до конца перемены и следующего урока, да и в целом до конца этого учебного дня.

***

Последний восьмой урок. Весь класс уже совершенно не слушал учителя, кто-то шуршал упаковкой от какой-то еды, кто-то разговаривал, а некоторые и вовсе спешили собрать все вещи и по окончании урока первыми добежать до гардероба. Николая положил голову на руку, вытянную вдоль своей половины парты, и мучался, кажется, добровольно. Желудок сводило, ведь еды туда не поступало примерно с позавчера. Гоголь чувствал тошноту, посему он и вёл себя непривычно для всего класса тихо и спокойно, хотя спокойно вообще не было. Фёдор тоже заметил эту перемену в настроении, однако задавать вопросов не стал. В любом случае, такое случалось и до их соседства, и чем-то новым это ни для кого не являлось, но каждый раз всех поражало. Да и как тут не удивиться: вечно неугомонный Гоголь, даже не смотря на номер урока — восьмой, вдруг затих, сидит и смотрит куда-то вдаль, призадумавшись. Зато друзья Гоголя молчать не стали, и по завершении занятия сразу же подбежали к парте Коли и Достоевского, игнорируя при том второго, неторопливо складывавшего принадлежности в портфель. — Снова хандришь? — Спросил один из них, складывая брови домиком и смотря на друга своими прозрачными глазами. — Да ну чё ты, реально. Прекращай давай, вечно ты это, — невпопад произнёс крепкий парень грубоватым голосом, так что на утешение, совершенно Николаю ненужное, это было не совсем похоже. — Да с чего вы взяли? — Растерянно задал вопрос Гоголь, не требуя ответа. — Нормально же всё. — Нормально? — Нормально. — Мы серьёзно. Правда всё в порядке? — Вполне. Вы серьёзно подняли панику из-за того, что я не срываю восьмой урок? — сказал Гоголь, снисходительно улыбаясь и глядя на друзей. — Ты четыре урока так сидишь уже. Фёдор молча наблюдал за ними, медленно застёгивая рюкзак и вслушиваясь в легкомысленные слова Гоголя. Он поднялся и, не оборачиваясь и не поощаясь, вышел из кабинета, предварительно задвинув стул.

***

— Эй, Фёдор! — Послышалось где-то за спиной. Достоевский, не оборачиваясь, пробормотал «привет» и уткнулся носом в тёмно-фиолетовый шарф. Достоевский ничего не говорил и просто шёл, сунув руки в карманы своего вечного пальто. Гоголь шёл в смятении позади, не зная, как Федора разговорить. В молчании идти не хотелось, но и разговаривать было не о чем. — И без шапки, ну и бунтарь, Фёдор, — начал Николай тихим голосом, слабо посмеиваясь. — Ну уж лучше, чем с помпоном на голове, знаешь. Тебе же ой, как плохо на уроке было. Что, полегчало? — С иронией в голосе отвечал Достоевский. Коля сначала нахмурился, но всё же, решил не обращать внимания на такую ерунду, а потом, и вовсе, счёл это за заботу: — Наверное... полегчало. А ты где живёшь? — Я не домой иду. — А куда? — А тебе есть до этого дело? Чего ты привязался за мной? Я разговариваю с тобой только потому, что нам приходится сидеть за одной партой, не более. — Я просто спросил. И мне, вообще-то, по пути, — произнёс Николай уже не так радушно, но как бы отступая, а не обижаясь. Достоевский угрюмо промолчал и ускорил шаг. Свидания с Гоголем за пределах школы он не искал, а сейчас этот недоумок прётся за ним по предлогом: «Ну нам же по пути». Это злило Достоевского, весь день желавшего остаться одним, во-первых, потому что постоянно приходилось поддерживать диалог, во-вторых, потому что Гоголь просто ему надоел. Первые четыре урока трындит, не затыкаясь, остальные с места не двигается, строя из себя величайшего страдалица. Никакой тишины. Когда он разговаривает — это одно — но когда он рта не открывает — это не просто не тишина, это крики, давящие и портящие всю атмосферу. Достоевский просто не мог больше укрыться от всего мира разом в своём «аквариуме». Они шли около храма, Гоголь поднял голову и посмотрел на крест на вершине церкви. Он было о чем-то задумался, но вдруг Фёдор стремительно направился внутрь, даже не попрощавшись. Николай растерялся и тоже не сказал ничего на прощание. Гоголь шел и смотрел под ноги, задумавшись. По дороге он чуть не сбил какую-то старушку и, пробормотав какие-то извинения, побрёл дальше. Он шёл медленным размеренным шагом, потому что не мог отделаться от мысли, что если ускорится — упадёт без сознания, и тогда беды не избежать. Придя, наконец, домой, Николай сначала пошёл в комнату, но через пару часов голод начал давать о себе знать, и это стало невыносимо. Коля то и дело принимал позу креветки, а когда спазмы стали до того невыносимыми, что терпеть стало невозможно — ему пришлось сдаться, и он направился на кухню.

«Я съем только йогурт, перебью аппетит — и всё. Ремиссии до добра никогда не доводят. Плюс четыре. Так не должно быть. Если мама заметит? Не должно...».

Йогурт? Да, пожалуй. Ну, может ещё один. Печенье? Ну, от пару штук с чаем ничего не случится. Фрукты? Да, это можно, как раз дома есть виноград и бананы! Сыр, колбаса... Ну, из этого можно сделать бутерброды, ничего страшного. С майонезом. О, а что насчёт бутербродов с маслом? С кусочками масла побольше, верно? И хлеб... тоже выглядит неплохо. Может съесть пару кусков? Давнишние макароны из холодильника, про которые все давно забыли? Ну, с кетчупом будет неплохо. Упаковка конфет, подаренная кем-то на какой-то праздник? Да, на десерт неплохо. И плитки две шоколада, что скажешь? Те самые, что тебе принесла какая-то подруга мамы, а ты спрятал их в ящик подальше. О, ты, верно, откладывал на чёрный день. Что же, он наступил.

***

Оно всегда приходит резко, когда ты думаешь, что вот, наконец-то получается держаться! Это происходит не единожды, не дважды. Редко только трижды. Оно повторяется, раз за разом. Ты ешь, ешь. Ты не чувствуешь насыщения, даже когда сам организм уже кричит — перестань. Ты идёшь в туалет, очищаешься, ешь ещё. В какой-то момент перестаёшь очищаться. Ты перестаёшь чувствовать вину или, если выражаться яснее, заталкиваешь её поглубже в глотку, но только вина — это то, что не переварить. Она съедает изнутри. Селится в животе и мучает, мучает... мучает. Она просыпается резко. К примеру, когда шестой день подряд бессознательно запихиваешь в себя пищу и хочешь потянуться ещё за кусочком, но вдруг вспоминаешь, чего тебе это стоит. Вилка выпадает из трясущихся рук, а в голове зреет тревога. Ты также бессознательно, как пару минут назад съедал всю еду, что была в доме, подходишь к зеркалу. Смотришь на свою так быстро, но, казалось бы, незаметно для тебя самого изменившееся тело. И чувствуешь неприязнь. Ты чувствуешь, что новобретённое тебе не принадлежит — оно чужое, новое, оно хуже того, что было, что, вероятно, безвозвратно утеряно. Утеряно. Это слово звенит в голове, как напоминание о том, кем ты стал, и от этого «стал» горько становится на языке, на котором, вроде как, минут несколько назад была сладость. Ты достаёшь весы, про которые по каким-то неясным причинам забыл, трясёшься, жиуришь глаза, не можешь решиться, но встаёшь. Зачем? Чтобы помучать себя? Да, вероятно, затем. Чтобы заставить себя снова неделями ходить, ничего не ев? Да, наверное, затем. Чтобы прижиматься к стенам каждые десять минут, а то и чаще, ведь в глазах постоянно темнеет? Чтобы заказать сомнительные таблетки с маркетплейса и начать их принимать, а потом увидеть сгнившие зубы и желтую кожу. Затем? Ты встаёшь на весы, и вместо того, чтобы трястись, замираешь в ужасе. Что же такого произошло, всего лишь шесть дней? Да, впрочем, неважно сколько времени прошло. Ты смотришь цифру и, странно, словосочетание, звучавшее раньше всего лишь как «плюс четыре», теперь звучит для тебя иначе: плюс восемь.

***

— Коля, что с тобой? — спросил друг Гоголя, когда они вместе шли по школьному коридору. «Заметили?» — пронеслось в голове, и Николай содрогнулся в ужасе. Он ответил, хмурясь: — А что не так, по твоему? — Ты вечно хмуришься, ходишь, страдаешь. И молчишь, почему.

«А, и всего-то? Это ладно. Это ничего...»

— Всё в порядке, я повторял уже десять раз, сколько можно возвращаться к этой теме? — Гоголь повысил тон, взглянув на друга. Но он тут же погасил эту вспышку гнева и продолжил уже виновато. — Извини, я взаправду в последнее время сам не свой. — Я могу тебе чем-нибудь помочь? Скажи мне, пожалуйста. У этого есть какая-то причина? — Обеспокоенно желал помочб приятель. — Нет, — соврал Николай и отвёл взгляд в сторону. Достоевский тоже заметил перемены. Гоголь сел себя иначе, да и выглядел... по-другому. Но получше. «Раньше совсем болезненный вид был, сейчас, вроде, ничего,» — размышлял Фёдор, время от времени поглядывая на своего соседа по парте. Возможно, постоянные разговоры тоже раздражали Достоевского, но он сам и не заметил, как успел в ним прикипеть душой за один месяц, и теперь за столь болтливой ранее партой было очень уныло и тихо. В какой-то степени Фёдор из-за этого разочаровывался, но сам, само собой, в этом себе не признавался. Но, справедливости ради, даже не смотря на мизерный отголосок какого-то подобного только что названного чувства, Достоевский успевал пользоваться подаренной, кажется, самим богом ему тишиной, и самостоятельно её не нарушал. Теперь он снова мог забраться в свою берлогу и жить там, никого не впуская, оттого был даже, в какой-то степени, счастлив. За партой всегда сидело двое — но шума от этого не прибавлялось. Помимо отсутствия любых диалогов, парни даже какие-либо действия совершали максимально бесшумно. Вот так и стена «тишины», через которую Гоголь целый месяц поэтапно пробивался, им же самим и отстроилась заново.