Где она задерживается

Октябрь 1942 года Дни Тома стали легче. Не в смысле солнечного света или радости, а в том смысле, что бремя становится терпимым, когда его затмевает одержимость. Тайная комната могла подождать. Он продолжал придумывать новые причины, чтобы не продолжать. Причины, предназначенные, в основном, для того, чтобы убедить самого себя. Дамблдор наблюдал за ним внимательнее, чем обычно. Взгляд мужчины задерживался, любопытный и пронзительный, словно он знал. Поэтому Том решил, что ему следует подождать, следует тщательно изучить василисков. Ему следует учесть возможность того, что легенды неверны, что что-то еще таится в темноте, или что ничего вообще. Ему нужна была идеальная история, идеальное алиби, идеальный час. Да. Время еще есть. А тем временем он обрел новый вид силы. Более тихий, медленно разгорающийся, но не менее опьяняющий. Сила, которая обвивала его грудь, когда она смотрела на него, вздрагивая и польщенная. Сила, которую он держал между пальцами, когда поднимал ее подбородок. Уоррен стала для него тайной. И все же, как ни странно, она оставалась самой собой. Он использовал почти любую возможность, чтобы затащить её за большие гобелены или в старые шкафы, и она следовала за ним. Иногда испуганная, иногда яростно краснеющая, но всегда уступчивая. Он заставал её идущей в одиночестве после уроков, всегда слишком погружённой в свои мысли, сжимающей книги слишком крепко, плечи сжаты, словно она готовилась к какому-то воображаемому удару. Он выходил из тени, и у неё перехватывало дыхание — то самое чувство, к которому он пристрастился. Она перестала спрашивать «почему». Она никогда не сопротивлялась. И каким-то образом это приглашение, робкое и безмолвное, сводило его с ума. Он придумывал причины, чтобы уйти из Рыцарей пораньше. Пропустить приёмы пищи. Свернуть с пути. Просто чтобы застать её врасплох, когда она пробирается в библиотеку или оставляет туалет одну, и загнать её туда. Прижать её к затенённым нишам. Прижать губы к её шее, чтобы почувствовать, как она дрожит. Целовать её, пока она не растает в его руках, словно что-то сделанное из снега и доверия. Когда он был с ней, он должен был прикасаться к ней. Постоянно. Навязчиво. Будь то сидение за учебниками до позднего вечера, когда ее пальцы были испачканы чернилами, а брови нахмурены от сосредоточения, или просто молчаливое сидение на холодном камне Астрономической башни, он держал ее рядом. Достаточно близко, чтобы слышать ее дыхание. Достаточно близко, чтобы чувствовать ее тепло. Его рука находила ее талию, лениво обводила изгиб бедра. Или это был его большой палец, скользящий по ее бледным костяшкам пальцев, или его ладонь, положенная на ее бедро с таким невысказанным требованием, от которого у нее учащалось сердцебиение. Она никогда не отстранялась. Ее руки все еще колебались, когда тянулись к нему, медленно и нервно, но через несколько дней они все же тянулись. Иногда, когда она была довольно уставшей, она даже прижималась к нему под мышкой без всякого побуждения, закрыв глаза и тяжело дыша, словно не совсем верила, что ей позволено это делать. А Том, который никогда не любил прикосновений, который годами убеждал себя, что ему никто не нужен, крепче сжимал ее с чем-то вроде отчаяния. Не то чтобы он когда-либо говорил что-то. Он только смотрел на нее. Собственнический. Голодный. Желающий чего-то, что он даже не может определить. Она говорила тихо, но была умна. Умна в тихих деталях. Когда ей казалось, что он не обращает внимания, она задавала самые обезоруживающие вопросы. « Ты когда-нибудь задумывался, почему волшебники не используют электричество?» или «Ты когда-нибудь видел сны в цвете?» Ее ум блуждал по странным тропам, и иногда ему даже хотелось понять. Узнать, как она думает. Что ее пугает. Что заставляет ее смеяться, хотя она смеялась нечасто. Но когда она смеялась, у него что-то болезненно сжималось в животе. Он ненавидел это. Он ненавидел, что она могла так с ним поступать. Он ненавидел еще больше то, что когда она была вне поля его зрения, в своей комнате в общежитии, или на уроке, который он не посещал, или, не дай бог, разговаривала с кем-то еще, он чувствовал себя хуже. Как будто ему чего-то не хватало. Как будто ему нужно было снова увидеть ее, чтобы ясно мыслить. Это чувство было неприемлемо. Поэтому он прижался ближе. Он заявлял о своих правах поцелуями, прикосновениями, взглядом, который предупреждал ее. Всеми своими стонами: «Ты моя». И она никогда не убегала. Она медленно и с опаской, но она тянулась к нему. Какая-то часть её хотела, чтобы её любили. Какая-то часть, возможно, самая одинокая, казалось, жаждала, чтобы её держали взаперти. Она всё ещё нервничала. Всё ещё колебалась. Всё ещё не была уверена в правилах. Но она была его. И этого было достаточно. Пока что. Но время шло, и мир за пределами их укромных уголков не замер перед новой одержимостью Тома Риддла. Тайная комната ждала. Рыцари перешептывались. Дамблдор наблюдал. И Том начал задумываться, как далеко он готов зайти, чтобы сохранить то, что каким-то образом стало его собственностью . Рыцари Вальпургиевой секции снова собрались в следующую субботу, созванные Томом с помощью пергамента, передаваемого из рук в руки. Они собрались в темной аудитории рядом с подземельями, их голоса были тихими, а мантии развевались, словно тени. В центре завис единственный шар зелено-голубого света, исходящий от палочки Риддла. От него каменные стены мерцали, как озеро над головой. Он уже был там, когда прибыли последние из них. Сидя, скрестив ноги, на дальнем конце стола, он сложил пальцы под подбородком. Малфой справа от него, всегда первый. Лестранж напротив него, холодный и наблюдающий. «Это первое полноценное собрание за долгое время», — прямо сказал Лестранж после того, как вступительные формальности были завершены. Его пальцы рассеянно постукивали по столу, тон был тщательно нейтральным. Том поднял бровь. «И все же ты жив. Значит, ты явно не пропал без меня». Остальные усмехнулись, но Лестранж — нет. Его глаза слегка сузились. «Люди сплетничают. О том, за кем мы следим». Вот оно. Граница перейдена. В уголке рта Тома мелькнула легкая дрожь, что-то вроде веселья, но под этим скрывалось нечто гораздо более мрачное. «Пусть говорят», — тихо сказал он. «Нет власти там, где никто не знает твоего имени». «Они говорят о том, что ты проводишь время с грязнокровкой», — настаивал Лестранж. Взгляд Тома обострился. «Ты думаешь, я буду тратить время на то, что мне не служит?» Лестранж помедлил, и Том встал. Он медленно обошел стол, позволяя тишине окутать его, словно дым. «Она полезна. Она подчиняется. В отличие от некоторых из вас, она не задает мне вопросов на каждом шагу». Лестранж напрягся. «Ты говоришь так, будто она равна…» — «Я говорю, что она знает свое место», — перебил Том, его голос все еще был мягким, все еще спокойным, но теперь пронизанным ядом. «А если бы ты знал своего Икара, ты бы не спрашивал меня, не потерял ли я сосредоточенность. Ты бы спрашивал, что будет дальше». Последовала абсолютная тишина. Том вернулся на свое место, грациозно сел и снова сложил руки на груди. «Теперь. Начнем». Они говорили о политике, о профессорах, за которыми стоило наблюдать, о мальчике из Гриффиндора, который слишком громко задавал вопросы о родословных. О Дамблдоре. Всегда Дамблдор. Окружающий их мир был игрой теней и шепота, и Том Риддл был полон решимости освоить каждую доску. Нотт предложил привлечь Розье и Эйвери с четвертого курса. Но за всем этим, за каждым продуманным предложением и жестом, его мысли постоянно возвращались к ней. К ощущению ее руки в его. К легкому перехватыванию дыхания, когда он прижимался слишком близко. У него была власть. Уже так много. Но никогда власть не ощущалась такой осязаемой, такой опьяняющей, как когда она была окутана образом Миртл Уоррен. Орион Блэк прервал его мысли. «Слагхорн и Бири устраивают маскарадный бал на Хэллоуин», — сказал он скучающим, но внимательным голосом. «Немного Самайна. Какое-то представление традиций и утонченной морали. Танцы и тыквенный пунш. Ритуалы ухаживания для четырнадцатилетних». «Отвратительно», — протянул Нотт. «Нам обязательно идти?» Орион поднял бровь. «Только если ты планируешь выжить в этом году в обществе». «Звучит ужасно», — пробормотал Нотт. Блэк усмехнулся. «Вальбурга планирует прийти. Что, конечно же, включает меня в качестве сопровождающего». Это вызвало смех. Но выражение лица Тома не изменилось. Он не упустил из виду проблеск рвения в голосе Ориона, когда тот произнес ее имя. Эта смесь высокомерия и роковой преданности, которую Блэки так хорошо взращивали. «Бал», — повторил Нотт, фыркнув. «В разгар войны». «Ты что, буквально утруждаешь себя магловской войной, когда можешь напоить милую даму на вечеринке?» Лестранж усмехнулся. Том сидел неподвижно. Один палец нервно скользил по краю бокала. «Там будут все». «Да», — подтвердил Блэк. «Диппет даже пригласила призраков». «Ещё лучше», — пробормотал Том. «Все важные персоны будут отвлечены». Лестранж тихонько хмыкнула от удовольствия. «Значит, мы не пойдём?» — тёмные глаза Тома медленно поднялись. «Совсем наоборот, мой друг. Мы пойдём». Затем Том медленно повернул голову к Малфою, который немного выпрямился, чувствуя, что от него чего-то ожидают. «Малфой», — мягко сказал он, — «ты знаешь этикет подобных мероприятий. Как они устроены, куда люди перемещаются. Я хочу, чтобы ты всё обдумал. Входы. Отвлекающие факторы. Кто где, скорее всего, задержится». Абраксас озарился, словно получив корону. «Да. Конечно. Мой отец всегда говорил…» — «Хорошо», — перебил Том, прежде чем тот успел начать. «Принеси мне что-нибудь полезное». Затем он повернулся к Нотту. «Не мог бы ты понаблюдать за Эйвери и Розье? Если мы позволим им присоединиться, мы должны быть уверены. Рыцари — это не светский клуб». «У Розье есть определенное влияние. А дядя Эйвери занимает высокое положение в Департаменте международного магического сотрудничества», — начал сдержанный благородный юноша, но Том даже глазом не моргнул. «Меня не интересуют их семьи. Меня интересуют они сами. Спокойствие. Видение. Интеллект. Верность ли они. Будут ли они действовать, если им скажут действовать. Я хочу, чтобы вы наблюдали». «С удовольствием», — Нотт поднял бокал, делая шутливый тост. «Что именно мы будем делать на этом балу?» Лестранж поправил манжету мантии. Том наконец повернулся к нему. «Мы будем наблюдать. Слушать. Двигаться. Профессора будут заняты. Дамблдор будет опьянен ностальгией и тыквенным медом. Слагхорн будет занят тем, что будет льстить всем и сводить студентов. Это оставляет остальную часть замка… податливой». Пауза. «И», — добавил Том с леденящей душу мягкостью, — «маски делают людей глупыми». «Или храбрыми», — усмехнулся Лестранж. «Или и тем, и другим», — сказал Том. Свет свечей слегка мерцал. Тени медленно и длинно ползли по каменному полу. Том стоял спокойно и тихо, словно идея, обретающая форму. Он остановился у двери, спиной к ним. «Ах да, и Блэк, — сказал он, не глядя, — обязательно проверь Икара и его пьяных дам, мы же не устраиваем хаос напрямую». Их смех эхом разнесся по залу, когда Том исчез . Том снова оказался в ожидании за каменной аркой ниши на третьем этаже. Подол его мантии неподвижно покачивался в тишине, дыхание его было беззвучным. Он почти не видел ее весь день, они не ходили на одни и те же занятия все утро, и он сходил с ума. Но первым раздался не ее голос. «Привет, Миртл». Скамандер. Челюсть Тома сжалась. Теперь он слышал их обоих, совсем рядом, за поворотом коридора. Он не двигался. «Я хотел спросить, — начал Скамандер, притворно небрежным тоном, — не могла бы ты оставить мне место на танце на Хэллоуинском балу?» Наступила тишина, от которой у Тома дернулись пальцы. «Я… я не думала о том, чтобы пойти», — тихо сказала она. Том представил ее: нервную, сжимающую книги в руках, слегка сдвинутые набок очки. Она даже не лгала. Вероятно, она не смела надеяться на что-то настолько социальное, настолько открытое. И дело было не в отсутствии желания, а в том, что мир внушил ей, что ей там не место. «Пойдем», — продолжил Скамандер. «Будет весело. Я позабочусь о том, чтобы тебе понравилось». Вот оно. Самоуверенность. Высокомерие. Уверенность человека, который считал, что мир ему что-то должен, потому что он всегда был на своем месте. «Не думаю», — сказала девушка, на этот раз голос ее был тверже. «Но спасибо». Пауза. Затем холодность. «Ты серьезно говоришь «нет»?» — сказал Малкольм, его голос стал жестче. «Ты предпочла бы пойти одна, или что… сидеть в библиотеке, как урод, что-то там рисовать в своем маленьком блокноте?» Спина Тома напряглась. «Знаешь, я думал, может быть, я сделаю что-нибудь хорошее», — горько продолжил Скамандер. «Но Мерлин, ты невыносим. Неудивительно, что никто никогда…» «Стоп», — тихо, но дрожа, сказала Миртл. «Пожалуйста, не надо…» «В смысле, посмотри на себя». В этих четырех словах было что-то особенное. Низкое, жестокое и пропитанное унижением. От этого зрение Тома обострилось, словно от внезапного шипения клинка, выходящего из ножен. Его пальцы медленно сжались, костяшки пальцев напряглись от напряжения. Это было бы так просто. Один шепот заклинания, и Скамандер подавится собственным языком. Или споткнется на лестнице и разобьет себе голову, как упавший фрукт. А еще лучше — что-то неуловимое, что-то медленное, тихое и нечестивое. Том не двигался. Пока нет. Потому что ее голос снова раздался, тихий, но ровный. «Я сказала нет, Малкольм. Этого должно было быть достаточно». Он услышал её шаги. Быстрые, удаляющиеся. Он подождал пять секунд. Десять. Затем он вышел из ниши и увидел, как силуэт Скамандера исчез в противоположном коридоре, хмурясь и бормоча что-то себе под нос. Том не последовал за ним. Ему никогда не приходилось бежать за добычей. Вместо этого он повернулся в том направлении, куда ушла девушка, его глаза потемнели. Она сказала «нет». Она была его. Скамандер мог подождать. Эхо тихих рыданий едва слышно было сквозь капание старых кранов в унитазе, но Том услышал их еще до того, как открыл дверь. Он не издал ни звука, войдя, лишь позволил двери захлопнуться за ним с низким скрипом, заявив о своем присутствии не словами, а молчанием. Звук рыданий затих, словно она узнала эту тишину. Он нашел ее в последней кабинке, дверь была приоткрыта, колени подтянуты к груди на старом каменном выступе, очки сдвинуты в волосы, лицо спрятано в рукавах. Кардиган сполз с одного плеча. Она даже не услышала его шагов и выглядела такой маленькой. До смешного маленькой. Он мог бы обернуться. Мог бы притвориться, что ничего не знает. Но вместо этого он подошел ближе. «Тебе нехорошо», — просто сказал он. Это был не вопрос. Уоррен вздрогнула, подняв голову. Ее лицо было покрыто слезами, глаза покраснели. Она попыталась выпрямиться, словно ее никто не заметил. «Просто… просто устала», — пробормотала она. «Я плохо спала, вот и все». Он не ответил. Он просто вошел в кабинку. Она напряглась, но не двинулась с места. Он прислонился к двери, закрывая ее, и посмотрел на нее сверху вниз сквозь прищуренные ресницы, изучая изгиб ее губ, напряжение в челюсти, то, как она пыталась сдержать дрожь в губах. Его голос был тихим. Почти слишком мягким. «Пригнись». Это заставило ее снова посмотреть на него, внимательно, настороженно. «Я не…» — «Ты…», — просто сказал он. «Но я не буду спрашивать. Если бы это имело значение, ты бы сказала». Она прикусила губу. Он видел, что она задумалась. Возможно, хотела что-то сказать или признаться. Но она лишь кивнула один раз, тяжело сглотнув. «Ты выглядишь жалко в таком виде», — сказал он. «Как будто тебя выбросили». Ее плечи слегка сжались, словно она была ранена. «Но ты этого не сделала», — продолжил он. «Потому что я тебя не бросил». От этих слов она замерла. Он медленно шагнул вперед, положил одну руку на ее подбородок, наклонив ее лицо к себе. Его большой палец почти благоговейно провел по слезной полоске на ее щеке. От этого прикосновения у нее перехватило дыхание. Губы приоткрылись, но слов не вышло. А затем, потому что по какой-то причине ему было больно видеть ее такой, он поднял свою палочку. Между ними в воздухе возникло слабое мерцание. Мягкое зеленое свечение, нежно переливающееся и искрящееся. Ее дыхание перехватило, когда оно приняло форму. Легкий, нежный и призрачный аромат ландышей распустился с кончика его палочки и завис в воздухе перед ней. «Ты…», — ее губы приоткрылись. «Мне было скучно», — сказал Том, прежде чем она успела закончить. «Не все, чему я учусь, происходит не просто так». Это была ложь. Даже она это знала. Он сказал это так, будто не запомнил точную кривую аромата ее духов еще несколько недель назад. И она не спросила, потому что ей было достаточно. Потому что он сделал то, чего никто другой в её жизни, по сути, никогда не делал. Он остался. — На следующий день Том нашёл мальчика из Хаффлпаффа у теплиц. Было ещё до ужина. Большинство студентов уже были в замке, воздух был влажным от запаха дождя и листьев. Том ждал, прислонившись к углу стены теплицы, словно тень, вырвавшаяся из-под камня. Его руки были в карманах, спина расслаблена, выражение лица нечитаемо. Малкольм Скамандер даже не ожидал этого. «Скамандер», — тихо сказал Том, когда мальчик проходил мимо. Малкольм обернулся, испуганный. «Риддл? Что ты…» Том ударил его. Не было никакой подготовки. Никаких слов. Никакого предупреждения. Его кулак ударил со звуком, похожим на сломанную ветку, костяшки пальцев ударились о хрящи, челюсть, скулу, и голова Скамандера дёрнулась в сторону от силы удара. Он пошатнулся назад, ухватившись за поросший мхом край стены. «Что за черт…!» Ещё один удар. На этот раз в живот. Скамандер согнулся пополам от резкого выдоха, но Том не дал ему времени прийти в себя. Он схватил мальчика за мантию, швырнул его назад на холодный камень оранжереи, одной рукой вцепившись в ткань, а другой — в синяки от удара. «Я должен сломать тебе ребра», — прошипел Том. «И никто не будет задавать вопросов». Кровь выступила в уголке рта Малкольма. Дыхание было прерывистым. «Что… что я…» — «Знаешь что», — прорычал Том. Малкольм поднял глаза, широко раскрыв их. В его избитом лице начало появляться понимание. «Это из-за Миртл? Она грязнокровка, с каких это пор…» Том ударил его снова. Быстрее и резче. Голова Скамандера ударилась о стену, оставив красное пятно. «Ты не имеешь права произносить ее имя». Голос Тома стал зловеще тихим, как ветер перед раскатом грома. «Не сейчас. Не снова. Никогда». «Она мне отказала. Я даже не прикоснулся к ней…» — Скамандер сплюнул кровь на траву. «Ты унизил ее», — прорычал Том. «Она выставила меня дураком!» — рявкнул Малкольм сквозь кровь. «Я даже не знал… Я думал, ты ненавидишь…» Рука Тома сжалась у него на горле. Он не сжал. Пока нет. Просто прижал ладонь к уязвимой коже, чувствуя трепет паники под пальцами. Контролируемый. Доминирующий. Холодный. «То, что я делаю, тебя не касается», — прошептал он. Глаза Малкольма расширились, и Том наклонился ближе, так близко, что Скамандер почувствовал слабый запах мяты от его дыхания. «Ты забудешь ее. Ты забудешь, что она когда-либо смотрела на тебя. Ты никогда больше не будешь говорить о ней. Никому». Он надавил сильнее, всего на секунду. Достаточно, чтобы мальчик задохнулся. «А если ты все-таки забудешь», — продолжил Том ледяным голосом, — «ты пожалеешь, что я не оставил тебя здесь с чем-то вроде синяка под глазом». Он отпустил. Скамандер рухнул на землю, кашляя и задыхаясь. Кровь медленно стекала по его лицу липкой полосой. Его руки дрожали. Том посмотрел на него с холодным удовлетворением. «Здесь никого нет», — тихо добавил он. «Никто ничего не видел. Никто тебе не поверит. Скажешь хоть слово, и я что-нибудь у тебя заберу, вернуть уже не получится. Я всегда что-нибудь найду». Затем, не оглядываясь, он повернулся и ушёл. Не торопясь. Не теряя уверенности. С триумфом. Ужин в Большом зале был скучным. Потолок был затянут мрачными серыми облаками, отражающими настроение дождливого октябрьского вечера. Студенты цокали столовыми приборами и зевали, глядя в свои тарелки с кашей, совы кружили над головой, и разговоры шли как обычно. Всё было совершенно обыденно. За исключением одного едва заметного изменения. Том сидел на своём обычном месте среди слизеринцев, подперев подбородок пальцами, расслабившись, хотя каждая мышца была напряжена, словно в ожидании заклинания. Его взгляд, полуприкрытый и нечитаемый, оставался прикованным к залу. На Скамандера. Малкольм сидел за столом Хаффлпаффа, бледный и сгорбленный, с открытой, но нетронутой книгой перед собой. Его правый глаз был обрамлён расцветающими фиолетовыми и синими красками, оттенок которых лишь наполовину скрывал слабый целительный чары, которые он пытался наложить. Он постоянно моргал, словно свет причинял ему боль. Его челюсть слегка распухла, и когда он, морщась, поднимал свой бокал с тыквенным соком, Том почувствовал, как под ребрами пробежала искорка удовлетворения. Вся та хрупкая смелость, которую он когда-то черпал из доброты Уоррен, разбилась вдребезги в тот момент, когда кулак Тома коснулся его лица. Он сделал это не из любви. Он не верил в такие глупости. Он сделал это ради порядка. Ради обладания. Ради тихой, жгучей несправедливости, когда видишь, как кто-то пытается дотянуться до того, что принадлежит ему. Он перевел взгляд на Когтевранцев. Уоррен там не было. Пока нет. Уголок его губ дернулся. Не совсем улыбка, но что-то более резкое. Она, вероятно, все еще наверху, расчесывает волосы, завязывает галстук или смотрит в зеркало и сомневается в том, что он в ней видит. Он сам не был уверен, но определенно что-то. Он высек доказательство в тишине. Малкольм Скамандер больше не попытается. Никто не попытается. Том позаботится об этом. «Что случилось со Скамандером?» — лениво спросил Нотт, оторвав взгляд от супа. «Появился синяк. Очень неприятный». «Практически врезался в меня», — добавил Розье, сидевший теперь рядом с ним. «Бедняга так сильно вздрогнул, что можно было подумать, будто кто-то собирается ослепить его заклятием», — закончил он с ухмылкой. Том выпрямился, словно принц, спускающийся на темный трон, не пытаясь скрыть ушибленные костяшки пальцев. Орион, как всегда наблюдательный, посмотрел на него. «Вижу, ты с этим разобрался», — спокойно сказал он. «Что бы это ни было». Его взгляд встретился с взглядом Тома, без обвинений и вопросов. Просто с пониманием. И с весельем. Между ними повисла пауза. Лестранж тихо присвистнул, пытаясь понять, что произошло. «Проблема решена?» — спросил Абраксас, его голос был резче обычного, наполовину заинтригованный, наполовину встревоженный. «Проблема?» Том тихо произнес, растягивая слово, словно медленный нож: «Я не знал, что оно было». Еще одна пауза. Нервная дрожь. «Ты же понимаешь, — сказал Орион, все еще расслабленный, но теперь наблюдающий за Томом с опасным интересом, который обычно испытывают к проклятым предметам, — он богатый чистокровный волшебник». В глазах Тома мелькнуло что-то, не гнев. Скорее, веселье. Или предупреждение. «Он переступил черту, — просто сказал Том, поправляя манжеты рукавов, словно это ему наскучило. — А мне не нравится, когда что-то остается без внимания». «Он, должно быть, сказал что-то особенно глупое, — протянул Нотт, ухмыляясь. — Обычно ты не пачкаешь руки». Он многозначительно взглянул на распухшую руку Тома. «Крови было немного, — пробормотал Том, и несколько человек усмехнулись. Только Орион продолжал смотреть на него своим полуприкрытым, змеиным взглядом. «Просто будь осторожен, Том, — наконец сказал он. «Если мы начнём истекать кровью из-за наших маленьких увлечений, рано или поздно кто-нибудь заметит пятно». «До свидания, джентльмены», — сказал Том и ушёл с едва заметной ухмылкой в ​​уголке рта. Выходя из Большого Зала, он не ожидал её. Не там, не тогда. Не с пальцами, сжатыми в рукаве его мантии, словно она владела им по праву. Словно она не дрожала. Словно она не провела все свои дни, прячась от мира. Но теперь она стояла перед ним, её лицо было бледным от решимости, а маленькая, упрямая рука лежала на его руке. «Туда», — робко сказала она, потянув его к пустой аудитории рядом с коридором Трансфигурации. Он не двинулся с места. Она посмотрела на него, её стеклянные карие глаза вспыхнули нерешительностью. Но что-то в них изменилось. «Сейчас», — повторила она. Не громче. Не умоляюще. Властно. Этого единственного слова, такого тихого и смелого в её голосе, было достаточно. Он самодовольно усмехнулся и последовал за ней. В классе было темно и тепло, покрыто старой пылью, всего несколько парт. Вероятно, его даже не использовали в этом году. Она вошла первой, дверь захлопнулась за ними, словно заклинание. К его удивлению, она вытащила свою изящную палочку и быстрым движением запястья заблокировала её. Он замер, наблюдая за ней. Ждал. Затем она нервно подошла ближе и взяла его за руку. Она осмотрела его посиневшие костяшки пальцев, затем мягко, успокаивающе провела бледными пальцами по ране. «Я видела Скамандера», — сказала она после паузы. Том ничего не ответил. Воздух между ними сгустился. Она прикусила губу. «Тебе не нужно было… Ты в порядке?» — внезапно спросила она. Этот вопрос остановил что-то в нём. Не почему ты это сделал или как ты мог. Не то, что ты зашёл слишком далеко. Просто : «Ты в порядке?» Из всего, что её беспокоило, она волновалась за Него. Даже когда синяки были его виной. Даже когда кровь была не его. Она должна была бояться его. Должна была смотреть на него так, как другие, с подозрением или отстранённо. Но вместо этого её голос дрожал от беспокойства. Она была его, полностью. Это сломило его. Его рука резко вытянулась, схватила её за талию, притянула к себе одним резким движением. Их губы соприкоснулись, не поцелуй, а завоевание. Ее вздох был прерван, не успев вырваться из горла. Его пальцы впились ей в ребра. Ее спина с глухим стуком ударилась о запертую дверь. Она позволила ему. Ни заикания. Ни протеста. И это было еще хуже. Его магия хлынула в пространство между ними, словно дым. Темный, изменчивый, полный шипов. Ее магия встретила его тихой силой, серебристой и мягкой, как лунный свет на воде. Но она не отступила. Она приветствовала его, и он поцеловал ее, словно в наказание. Словно в доказательство. Словно ему нужно было высечь память об этом на ее губах, легких и позвоночнике. Его губы оторвались от её губ, скользнули к челюсти, вниз к горлу. Она запрокинула голову назад, инстинктивно обнажив перед ним шею. Его зубы коснулись кожи чуть ниже уха. Она тихонько всхлипнула, её тихий, прерывистый стон разлился по его груди. Его рука обхватила её затылок. Не грубо, но крепко. Нежно. Она прижалась к нему. Он чувствовал пульсацию её тела под кончиками пальцев, быструю, полную и полностью принадлежащую ему. «Почему ты втянула меня сюда?» — спросил он, прижимаясь губами к ее коже, его рот коснулся ключицы, зубы зацепились за ее край. «Я…» — она запнулась. «Из-за этого и… я хотела…» — «Ты хотела меня». Его голос был едва слышен, но в нем звучала ярость, смешанная с гордостью. «Скажи это». Она отчаянно задыхалась. «Ты хотела меня», — повторил он, скорее с требованием, чем с утверждением. Она кивнула, губы приоткрылись, дыхание перехватило. «Да». «Скажи это». «Я хотела тебя». Он снова поцеловал ее, теперь медленнее. С открытым ртом, благоговейно и яростно одновременно. Его руки зарылись в ее волосы, затем на талию, затем притянули ее к себе, словно расстояние между ними было физически невыносимым. Она издала еще один тихий звук, звук, которого он раньше от нее не слышал, стон, который она пыталась подавить, и его самообладание пошатнулось. Он наклонил ее голову, чтобы поцеловать глубже, его язык ласкал ее язык так, что у нее подкосились колени, и, конечно же, он поймал ее, обняв одной рукой за спину. «Ты сводишь меня с ума», — прошептал он, прижимаясь губами к ее губам. Он поцеловал ее челюсть, висок, щеку. Его рука поднялась, чтобы снова обхватить ее челюсть, большой палец скользнул по нижней губе. Она задрожала, глаза широко раскрылись, зрачки расширились. Страх и тоска переплелись в ее взгляде, когда она всматривалась в его лицо. «Ты… ненавидишь меня?» На мгновение он промолчал, лишь смотрел ей в глаза, пока его большой палец нежно, ужасно скользил по щеке. Затем он наклонился, его голос был разрушительным признанием, звучащим в уголке ее губ. «Так сильно. Я так сильно тебя ненавижу». Он снова поцеловал ее. Жестко, болезненно и отчаянно, словно ненависть могла быть сладкой, словно ненависть могла спасти его от чего-то гораздо худшего. Потому что он не ненавидел ее так, как ненавидел всех остальных. Он ненавидел её так, как звёзды ненавидят ночь за то, что она в ней нуждается. Он ненавидел её до тех пор, пока это слово не стало означать желание, до тех пор, пока оно не стало означать принадлежность. Она была всем. Дрожащая, слишком тёплая, покрасневшая, растрепанная и его. «Я тебя уничтожу», — прошептал он ей на шею. «Мне всё равно», — отчаянно, преданно выдохнула она. Том резко выдохнул, словно его ударили, и тут же снова поцеловал её, сильнее, глубже, с чем-то, граничащим с безумием. Её рот мгновенно открылся навстречу ему, без раздумий, и он воспользовался этим сполна, прижимая её ещё сильнее к себе. Она снова почувствовала себя маленькой в ​​его объятиях, невероятно тёплой, мягкой и живой. И его. Он целовал ее челюсть, шею, слегка покусывая там, где кожа истончалась над пульсирующей точкой. От этого она снова застонала. Его руки, теперь на ее бедрах, крепко сжали ее, одна скользнула под блузку, проводя пальцами по изгибу ее спины. Он хотел оставить на ней свои отпечатки пальцев. Она сильно дрожала в его объятиях, вцепилась в его плечи, ноги дрожали. Его рука теперь ласкала обнаженную кожу, грубые ладони по шелковисто-мягкой нежности. И она все еще не отстранялась. Она все еще смотрела на него, стеклянные глаза, покрасневшая, и дышала так, словно не могла решить, испугана она или отчаяна. «Ты не должна этого хотеть», — вдруг прошипел он, скорее себе, чем ей. Его лоб прижался к ее лбу. «Ты не должна меня хотеть». «Хочу», — сказала она. Так тихо. Так страстно. Ее руки на его челюсти. «Хочу». Он зарычал в ответ, звук, полный недоверия, победы и страсти, а затем прижал ее бедра к себе. Без усилий. Он прильнул к её губам в поцелуе, таком мучительном, что его едва можно было назвать поцелуем. Это было всепоглощающее чувство. Язык, зубы, тихие стоны. Одна его рука сжала её бедро, другая зарылась в волосы, когда он ещё сильнее запрокинул её голову назад. «Том…» Он вздрогнул. Она произнесла его имя как мольбу, и он не выдержал. Его рука снова скользнула под её блузку, ладонь коснулась её рёбер, её сердце билось быстро и трепетало, как у птицы в клетке, под его прикосновением. И он никогда не позволит ему перестать биться. Не потому, что он был добр, а потому, что не был уверен, сможет ли он жить в тишине, которая останется после этого. А Уоррен, с широко раскрытыми глазами, дрожащая, почти задыхающаяся, обняла его крепче. Словно ему тоже нужно было, чтобы его обняли. В малоиспользуемой классной комнате все еще теплился призрак их томного голода, их беспокойного прикосновения, их соприкосновения губ, словно обещаний, обреченных на разрушение. Том откинулся назад, раскинувшись с расчетливой элегантностью на одном из старых стульев, темные мантии были сдвинуты набок, воротник расстегнут. Его палочка лежала брошенной на столе рядом с ним, но его взгляд не отрывался от нее. Она стояла в нескольких шагах от него, раскрасневшаяся и сияющая так, как никогда не осознавала. Ее галстук был расстегнут, блузка слегка выправлена, а на ее губах остался глубокий красный поцелуй его губ. Она потянулась, чтобы поправить рубашку дрожащими пальцами, но его взгляд заставил ее замереть. Она покраснела еще сильнее. Это никогда не переставало его сковывать. То, как она смущалась под тяжестью его взгляда. Она попыталась отвести взгляд, теребя пальцами манжету рукава, но затем подошла ближе. Она всегда так делала. Она никогда не убегала. Даже когда следовало бы. Том протянул руку и обнял ее за талию, притянув к себе. Ему нравилось обнимать ее вот так. Не обязательно в пылу всего этого, но потом. Когда он смог увидеть свой след на ней. Когда он смог напомнить себе, что она настоящая. Он просунул руку ей под мантию и лениво нарисовал узоры на ее пояснице поверх ткани рубашки. «Ты правда не пойдешь на этот Хэллоуинский бал?» Она моргнула и сделала прерывистый вдох. «Хелен Эбботт хотела пойти со мной в Хогсмид за платьями», — пробормотала она, поправляя очки. «Но я… наверное, не пойду». Что-то у него в челюсти дернулось. Он ненавидел то, что все это заставляло ее чувствовать себя такой неуверенной, что она так низко оценивала себя даже на маскарадном балу. Он наклонил голову, темные глаза были неподвижны. «Пойдем с ней за покупками». Она выглядела удивленной. «Что?» Он опасно сжал пальцы ниже на ее спине, вероятно, неуместно. «Ты пойдешь со мной», — тихо сказал он. «В масках есть смысл. Никто не узнает, что это ты. Или я. Мы могли бы незаметно войти и незаметно выйти». Его голос понизился. «Никто не смотрит. Никаких вопросов. Только твои тени». Она посмотрела на него сверху вниз, медленно моргая. Он видел, как в ее взгляде мелькают мысли, как она неуверенно смотрит. Он поднял руку и большим пальцем погладил ткань ее воротника, все еще смятую от того, как он прижал ее к двери. «Тебе не нужно ни с кем разговаривать». Он почувствовал, как у нее перехватило дыхание. Ее губы приоткрылись, мягкие и неуверенные. «И кроме того…» Его пальцы коснулись ее шеи, затем челюсти. «Я хотел бы увидеть тебя в маскировке. Мы могли бы потанцевать, если хочешь… хотя бы раз». Казалось, она вот-вот растает от его внимания. Она открыла рот, чтобы ответить, но замялась. Он воспользовался моментом, чтобы наклониться вперед и поцеловать ее живот сквозь тонкую блузку. Она тихо ахнула, и он улыбнулся, прижавшись к ткани. «Пойдешь со мной», — просто сказал он. Это был не вопрос. С той же тихой силой, с которой он мог изменять мир, он осторожно, обдуманно направил ее к себе на бедро. Движение было легким. Естественным. Словно она всегда была здесь. Она села, испуганная, неуверенно передвигая бедра. Ее рука ухватилась за его плечо для равновесия. Он ничего не сказал. Просто положил ладонь на ее бедро, большим пальцем погладив край блузки, который слегка задрался. Впервые он позволил времени замедлиться. Или, может быть, оно только сузилось. До жара, дыхания и едва уловимого аромата лилий в ее волосах. Это не причинит боли, правда? Это всего лишь на мгновение. Просто мелочь для нее. Вероятно, это было самое меньшее, что он мог сделать. Спрятаться под маской на один вечер. Потанцевать с ней один раз, безликой для остального мира. Это было бы излишним. Слабо. Но, боги, он этого хотел. Хотел ее. И тут она двинулась. Не говоря ни слова, Уоррен наклонился и нежно коснулся губами его шеи. Том замер. На мгновение, а может, и на несколько, он перестал дышать. Она никогда раньше так не делала. Не спонтанно. Не так. И это не было таким лихорадочным или напористым, как их тайные поцелуи в шкафах и коридорах. Это было медленно. Нежно. Искренне. Он не знал, что сказать об искренности. Он слегка наклонил голову, неосознанно, просто достаточно, чтобы дать ей лучший доступ, чтобы обнажить свою шею. Его хватка на ее бедре усилилась. Крепко. Словно, если он не будет держаться, он сделает что-то опасное. Ее губы снова двинулись, мягко касаясь его кожи. Еще один поцелуй. А потом еще один, теперь выше, чуть ниже челюсти. Ее дыхание было теплым, ее смелость дрожала, но была неоспорима, а ее маленькие руки крепко держались за его грудь, пока она с нежным обожанием исследовала форму его шеи. Он был неисправен. Никакое другое слово не могло подобрать подходящего ответа. Она даже не понимала, что делает с ним. Против его воли. Против всего. Его дыхание участилось. Из горла вырвался тихий, раздраженный, низкий звук. Она слегка пошевелилась у него на коленях, и он, сжимая ее бедро сквозь ткань форменных брюк, попытался успокоиться. «Ты не должна…» Его голос был едва слышен. Хриплый. Но он не закончил. Потому что не хотел, чтобы она останавливалась. Она что-то прошептала, может быть, его имя, но оно затерялось на его коже, заглушенное ревом в ушах и потоком чего-то темного и голодного, что тянуло его за грудь. Он закрыл глаза. Он не дышал. Не смел. Ее губы снова сжались, теперь ниже, и что-то первобытное внутри него сжалось. Мерлин знал, что он поглотил ее губы в каждом уголке этого замка. Но это было другое. Это была Уоррен, невидимая, неуклюжая девушка из Равенкло, нежно целующая его шею, словно он был единственным важным в ее мире. Может быть, так оно и было. Она нежно поцеловала его ниже уха, и он издал тихий стон, прежде чем успел остановиться. Едва слышный стон, но достаточный. Она замерла. Ее губы зависли прямо над его кожей, глаза широко раскрыты, отчасти испуганные, отчасти смущенные. Она начала откидываться назад, словно зашла слишком далеко, словно ожидала, что ее отругают или оттолкнут. Рука Тома резко вытянулась и крепче обхватила ее талию, прижимая к себе. «Давай», — прошептал он хриплым голосом, скорее приказом, чем просьбой. Его дыхание коснулось ее мочки уха, горячее и дрожащее. «Сделай это снова». Ее глаза расширились, она искала его взгляд. Но его было нечитаемо. Только его челюсть была напряжена, только его хватка на ее бедрах выдавала, насколько сильно это ему стоило сдерживания. Она сглотнула, щеки покраснели сильнее, чем он мог себе представить, и снова поцеловала его в это место. Он откинул голову назад, обнажив перед ней горло движением, которое казалось опасным. Он не понимал, что это такое. Как она могла так сломить его, по одному теплому поцелую за раз. Он научился сопротивляться искушению, управлять им, превращать его в инструменты. Но она не была искушением. Она была чем-то более мягким. Более странным. Ловушкой без острых краев, которая медленно захлопывалась вокруг него, пока он не забыл, что такое побег. Ее губы опустились ниже, скользя к ямочке на его горле. Он ненавидел ее. Потому что во всей власти, которой он жаждал, во всем тщательном контроле, который он поддерживал, была она. Ее руки на его плечах, ее теплое дыхание на его коже, ее губы на его горле, как будто она имела на это полное право. «В следующий раз, когда Скамандер посмотрит на тебя, я убью его». Слова сорвались с его губ, словно проклятие. Не в той драматичной манере, в которой это могли бы пробормотать некоторые мальчишки, а с мертвой уверенностью человека, который вложил в них смысл каждого слова. Это была не фигура речи. Это было обещание. Она слегка замерла, и у нее перехватило дыхание. Но она не протестовала. Она даже не вздрогнула. Где-то глубоко внутри она знала. Знала, кто он, и все равно осталась. Челюсть Тома сжалась. Его пальцы уже впивались в мягкость ее бедра сквозь брюки, но теперь он полностью притянул ее к себе на колени, сместив так, чтобы она села на него верхом. Она издала тихий звук, наполовину удивленный, наполовину капитуляционный, и он проглотил его, снова пожирая ее, словно подавляя любое возможное возражение еще до того, как оно могло возникнуть. Ее колени уперлись в деревянные края стула, руки прижались к его груди для равновесия. Теперь он чувствовал ее повсюду. Ее тело прижималось к его, тепло ее тела в таких местах заставляло его мысли сливаться воедино, образуя нечто гораздо менее святое, чем следовало бы думать любому благородному человеку. Возможно, именно поэтому это его так волновало. Он ничего этого не планировал. Ничего подобного. Комната по-прежнему выглядела как заброшенный класс, холодный, тусклый и совершенно ничем не примечательный, но она ощущалась как исповедальня, место, где грехи не только шепчутся, но и умоляют о них. Тяжесть её над ним была головокружительной, опьяняющей так, как не мог ни один магический ритуал. И это всё ещё ощущалось как власть. Он даже не знал, что можно испытывать такое сильное тепло в животе и при этом думать, планировать. Он осознавал всё. Её румянец. Её дрожащие пальцы. Как её губы стали ещё краснее, словно их целовали слишком много раз и никогда не хватало. Как, вероятно, никто никогда раньше не смотрел на неё так, по-настоящему. И ему нравилось, что никто другой этого не делал. Что никто другой не знал мягкости её шеи, формы её вздоха, едва уловимого аромата ландышей, впитавшегося в её волосы. Он прижал руку к ее спине, прижимая к себе, а другой рукой осторожно провел очками по переносице, а затем скользнул вдоль челюсти. Она смотрела на него сверху вниз, ошеломленная, почти не верящая, губы слегка дрожали. «Ты даже не представляешь, — прошептал он ей в губы гортанным голосом, — насколько это неуместно». Ее глаза слегка расширились. «Но…» — начала она тихо, растерянно. Он мрачно усмехнулся и провел губами по ее подбородку. «Ты у меня на коленях, — сказал он, голос его был словно бархат, скользящий по камню. — Сидишь на мне верхом. В классе. Даже после комендантского часа». Она покраснела. «Я… я не…» Он мрачно усмехнулся, но в его тоне было что-то среднее между насмешкой и обожанием. «За это мне следует снять несколько баллов с факультета Равенкло, — сказал он почти лениво, — за то, что ты такая безрассудная девчонка». Он снова поцеловал ее, прежде чем она успела ответить. Медленно, глубоко, его рука скользнула в ее волосы. Его сдержанность скользила, как шелк сквозь пальцы, и он даже не пытался остановить это сейчас. Он хотел ее такой, горячей и с широко раскрытыми глазами, цепляющейся за него, словно он был одновременно проклятием и убежищем. Он отстранился ровно настолько, чтобы тихо прошептать ей на ухо: «Скажи, что ты моя». И когда она, дрожа и задыхаясь, сказала это, он поцеловал её, словно это был обет, скрепленный кровью. Он поцеловал её на ночь на краю башни Равенкло, на этот раз ничего греховного. Просто её лицо в его ладонях, мимолетное прикосновение губ к её лбу и тихий шепот, который могла услышать только она. Она улыбнулась, застенчивая и сияющая, прежде чем исчезнуть за бронзовой дверью. Том обернулся. Но он не вернулся в подземелья. Его шаги вели вниз, но недостаточно далеко. На развилке возле Большого Зала он остановился и повернулся к библиотеке. Всего на мгновение. Просто чтобы вспомнить о себе. О своей цели. Было поздно. Коридоры были тихими. И мадам Скрибнер давно закрылась на ночь, но Том Риддл знал не один путь внутрь. Прошептанное «Алохомора» , бесшумное движение его палочки, и библиотека распахнулась для него, словно возлюбленный, знающий, что рано или поздно он придёт. Он шёл с заклинанием «Люмос» по Запретной секции, разыскивая несколько запрещённых текстов. Мальчик пришел в поисках родословных, ритуальных фрагментов Divinatio Sanguinis , которые могли бы раскрыть каждую ветвь его родословной без необходимости обращаться в архивы Министерства. Один хрупкий том обещал заклинание гадания. Все, что требовалось, — это отражающая поверхность и собственная кровь заклинателя. Том ни разу не отступил от необходимого. Он расчистил пространство и превратил потускневшую серебряную чернильницу в широкую чашу, наполнив её водой, навеянной шепотом его волшебной палочки. Поверхность замерла, превратившись в тёмное зеркало. Он надрезал внутреннюю сторону ладони, достаточно неглубоко, достаточно чисто, и позволил каплям упасть в наколдованную серебряную чашу. Вода внутри жадно приняла её, извиваясь, словно чернила, пролитые по вене. Затем он начертил в воздухе рунический символ родословной. Три штриха, круг, завершающий крюк. Но он замешкался, потерял концентрацию, подумал о её губах на своей шее, о её дрожании под его прикосновением. Его рука напряглась. Круг символа заколебался, завершающий крюк слился в непреднамеренный угол. Тонко, но достаточно, чтобы изменить смысл. Видения мгновенно завладели им. Коридор, скользкий от лунно-холодной плитки. Круглые разбитые стаканы. Уоррен лежала, раскинувшись, на пороге каменного дверного проема, которого не должно было существовать. Под ней скапливалась вода, мерцающая, как ртуть. Где-то под полом извивалось огромное тело, мышцы которого двигались с древней грацией. Зеленое солнце открылось ровно настолько, чтобы Том почувствовал, как его ненависть пронзает его грудь. … Разрушенный туалет. Фарфор разбит, фонтаны воды хлещут из треснувших раковин. Сотни бледных змеечатся по ее неподвижному холодному телу. Они полностью игнорировали Тома, вместо этого кружа вокруг нее узорами, пугающе похожими на руны. Когда они шипели, он понял их хор на парселтанге: «Недостойна хозяина. Грязная грязнокровка». … Большой зал превратился в бальный зал, переполненный масками и свечами. Миртл стояла в центре под переплетением плавающих тыкв-фонарей. Ее маска была белым кружевом, платье ниспадало жемчужинами инея. Танцоры кружились вокруг нее, не касаясь друг друга. Ее улыбка была хрупким льдом. Каждый поворот ее юбки оставлял маленькие снежинки. Когда она наконец повернулась к нему, ее глаза были пустыми, безжизненными. Она парила, как призрак. Его ноги проваливались сквозь полированный пол; черная вода поднималась вверх, поглощая музыку, свет, воздух… Миртл Уоррен, бледная и напряженная, губы слегка синие, словно поцелованные зимой. Он наклонился, чтобы прижать свои губы к ее губам, отчаянно желая согреть ее, разбудить. Ее кожа была ледяной даже под его обычно холодными ладонями. Его собственное дыхание затуманивало воздух, но ее дыхание не отвечало. Ее грудь не поднималась. Он ударил кулаками по мокрому полу, когда где-то в неведомом месте раздался голос миссис Коул: «С этим мальчиком что-то не так — он приносит с собой холод, никогда не тепло…» … Видение содрогнулось. Вода и лед разлетелись на осколки воспоминаний и отбросили его назад, сквозь время, и он снова оказался в приюте Вула. Ему было восемь. Чердак часовни пах плесенью и ламповым маслом, окна были прибиты газетами, чтобы сквозняки не задували свечи. Двое добровольцев из прихода прижали его руки к треснувшим половицам. Третий, потея под кривым распятием, бормотал что-то на латыни, чего не понимал. Он помнил ледяной привкус железа от того, что ему впихнули в зубы, помнил, как миссис Коул заламывала руки в дверном проеме, настаивая: «Это ради его души». Он помнил, как задыхался от святой воды, кашляя черными нитями, стекающими на облачение священника. Он помнил, как пытался поджечь их одной мыслью. Что угодно, лишь бы они остановились. И когда пламя свечей потянулось к нему, словно отчаянные пальцы, оно лишь громче закричало, что в нем живет дьявол. Холодная веревка. Тяжесть тел. Рука снова и снова била его по голове, пока они молили о пощаде, которую он никогда не проявит. Затем последний запах горелого белья и страха, когда веревка ослабла, и все разбежались, клянясь, что он выл, как животное. Он лежал на полу до утра, уставившись в потолок, где штукатурка потрескалась, приняв форму змеиной ухмылки. А потом снова ее пустые, широко раскрытые глаза … Он отшатнулся от стола, чаша разбилась. Вода и кровь, словно внутренности, хлынули через край. Его грудь тяжело вздымалась. Свет свечи вспыхнул слишком ярко, затем слишком тускло. Тени исказились, так что полки стали похожи на ряды виселиц. Паника, древняя и запретная, пронзила его грудную клетку. Не страх, пытался он убедить себя, но воздух был горячим и разреженным. Холод видения все еще терзал его, вызывая запах плесени и стыда, как в приюте. Уоррен безжизненный и холодный. Миссис Коул кричит. Змеи шипят, отказываясь. Пророчества. Судьба. Видения. Он презирал их. Они претендовали на то, чтобы править им, диктовать конец. Он сам определил свой путь. Не магия, не древние руны, не болезненные воспоминания о чердаке часовни. Он был наследником Слизерина, он будет править. Уперевшись ладонями в стол, он с трудом вдохнул воздух, пока черные пятна не исчезли. Затем он взмахнул палочкой. Разлитая вода испарилась, чаша сама собой превратилась в чернильницу, символы поблекли. Дверь библиотеки захлопнулась за ним, когда он выбежал в коридор, и мантия щёлкнула. Он поднимался по лестнице за лестницей, быстрее дыхания, пока не оказался перед башней Равенкло. Теперь его преграждал только бронзовый дверной молоток в виде орла. Но он хорошо знал пароль. Он слышал его почти каждую ночь из её губ после того, как целовал их. Тёплая, говорил он себе. Она тёплая. Ему нужно было увидеть это. Почувствовать это. Он разбудит её, если придётся, оттащит к ближайшему очагу, прижмёт её пульс к своим губам… Потому что, если судьба подумает лишить его того единственного хрупкого уголька, который он допустил в свою жизнь, она узнает, что значит гнев, когда им владеет Том Марволо Риддл.