Где она задерживается

Октябрь 1942 года В кабинете Защиты от Темных Искусств царила редкая энергия, словно на уроке для хвастунов. Стулья были отодвинуты, палочки сжаты в кулаки. В центре комнаты освободилось место, и запах свечного дыма смешивался с резким электрическим током, который всегда появлялся перед применением магии. Даже Блэк выглядел немного заинтересованным. Гриффиндорский мальчик у окна возбужденно что-то прошептал своему другу, а кто-то в задней части комнаты уже призвал серебристого лиса, который, дрожа, пробежал по полу, прежде чем исчезнуть. Впереди, в мантии Дамблдора, развевавшейся, словно синее пламя, он расхаживал взад-вперед, слабо улыбаясь всеобщему волнению. «Экспекто Патронум», — сказал он теплым, но резким голосом. «Прекрасное заклинание. Редкое. Оно требует ясности. Чистоты. Воспоминания не просто счастливых, а поистине легких и чистых». Том Риддл смотрел прямо перед собой, сжав челюсти, пальцы сжимали палочку под столом. Дамблдор повернулся, его пронзительные голубые глаза пристально смотрели на него. «Кто-нибудь хочет попробовать первым?» — легкомысленно спросил Дамблдор, но следующие его слова были отнюдь не небрежными. «А как насчет тебя, Том?» По комнате прокатилась волна волнения. Несколько студентов повернулись на своих местах, подняв брови, губы уже изогнулись в усмешке. Грудь Тома горела. Он знал, что это произойдет. Он предупреждал его. Прямо говорил ему, что он не хочет использовать это заклинание, и теперь Дамблдор провоцировал его на глазах у всех. Он не двигался. Его лицо было гладким, выражение — холодным, но пульс бешено колотил в горле. Он не мог позволить никому увидеть его неудачу ни в чем. «Хорошо», — раздался сбоку унылый голос, тонкий, но достаточно громкий, чтобы нарушить тишину. Миртл Уоррен подняла руку. Она стояла, мантия слегка сползла, щеки уже покраснели, глаза за очками были слишком широко раскрыты. Даже Дамблдор моргнул. Едва заметное разочарование мелькнуло на его лице, прежде чем он скрыл его своим обычным теплым кивком. «Хорошо, мисс Уоррен. Продолжайте». Она подошла к центру комнаты. Несколько студентов громко фыркнули. «О, это будет здорово», — пробормотала Олив Хорнби, прикрывая рот рукой. Том почувствовал, как что-то холодное и тяжелое опустилось ему в живот. Миртл подняла палочку, плечи напряглись. Несмотря на то, что она должна была думать о чем-то радостном, она выглядела совершенно несчастной. « Экспекто Патронум!» Ничего не произошло. Несколько искр серебристого тумана погасли, замерцали, как угасающая свеча, и исчезли. Смех раздался мгновенно. Кто-то рявкнул, пока Олив Хорнби и ее друзья объясняли, насколько это было ожидаемо. — Довольно, — сказал Дамблдор чуть резче обычного. — Это очень сложное заклинание. Даже лучшие волшебники не могут освоить его сразу. Это была достойная попытка, мисс Уоррен. Девушка с каштановыми волосами опустила голову и поспешно вернулась на свое место. Она ни на кого не смотрела. Даже на Тома. Но он смотрел на нее. Потому что в тот абсурдный, унизительный момент она защитила его. Перетянула на себя внимание. Приняла вину на себя. Она стояла в тихом углу, ее руки слегка дрожали. «Хорошо», — Дамблдор хлопнул в ладоши, снова улыбаясь, и класс снова оживился. «Разбивайтесь на пары или работайте в одиночку. Попробуйте призвать своего Патронуса. Вы можете использовать любое место в классе. У вас будет двадцать минут». Комната ожила. Искры света, крики «Экспекто Патронум!» , кто-то случайно запустил свою палочку в книжную полку. Мальчик из Гриффиндора призвал светящегося сокола и получил в ответ восхищенные возгласы «ооо». Никто больше не смотрел на Тома. И с него было достаточно. Он вышел из класса и не вернулся, пока урок не закончился. После урока он решил поговорить с Дамблдором. Профессор задержался у своего стола, спокойный, невозмутимый, словно только что не устроил публичный тест, замаскированный под урок. «Надеюсь, — сказал Дамблдор мягким, но обдуманным тоном, — что сегодняшний день не был похож на засаду». Том откашлялся. «Нет. Но я лучше получу более низкую оценку, чем буду устраивать какой-нибудь сентиментальный цирковой трюк», — холодно сказал он. Затем, с большей резкостью: «И я, конечно, лучше провалюсь, чем буду унижен, как та девушка из Равенкло, которой вы позволили пройти первой». Дамблдор долго молчал. Затем он шагнул вперед, его голос по-прежнему был спокойным, но теперь в нем чувствовалась тихая сталь. «Я позволил ей попробовать, — сказал он, — потому что она была достаточно смелой, чтобы поднять руку». Том медленно повернулся, его черные глаза были плоскими и пронзительными. В глубине души он знал, почему Уоррен подняла руку, и это определенно было не потому, что она хотела попробовать. «Она провалилась». «Она пыталась, — снова слишком мягко поправил Дамблдор, — а это, мистер Риддл, вам еще предстоит сделать». Их взгляды встретились, лед против огня. Голос Тома понизился, стал тихим и резким. «Тогда поставьте мне плохую оценку. Это будет первая и последняя». Дамблдор не улыбнулся. «Как пожелаете. Но есть вещи, которые даже идеальные оценки не заменят». Том не ответил. Он просто повернулся, пальто хлынуло за ним, и вышел за дверь, словно буря в бутылке. Воздух в коридоре казался густым. Том шел быстро, бесшумно, его каблуки эхом отдавались по камню. Высокомерный старый дурак, подумал он про себя. Голос Дамблдора все еще звенел у него в ушах, спокойный и снисходительный, пропитанный той сводящей с ума праведностью, которую он носил как вторую мантию. Всегда наблюдал. Всегда делал вид, что понимает. Но чего Дамблдор не понимал, чего он отказывался видеть, так это то, что некоторые из них созданы не для того, чтобы стоять на свету и чирикать серебряными птичками из своих палочек. Некоторые из них рождены, чтобы выживать. Чтобы побеждать. Пальцы Тома крепче сжали палочку. Ему не нужен был Патронус. Он не хотел его. Свет ему был не нужен. И он скорее сожжет солнце с неба, чем выдержит наставления и подозрительные лекции седовласого волшебника. Он даже не смотрел, куда идет. Его ботинки стучали по камням отрывистыми, целенаправленными шагами, но его мысли все еще были в той аудитории. Чертовски спокойный голос Дамблдора, эта наглость попросить Тома сначала продемонстрировать заклинание. И жалкое лицемерие человека, который якобы заботится о добре, но позволяет ученикам смеяться над Уорреном. « Достаточно смелая, чтобы поднять руку» , — сказал он. Том фыркнул себе под нос, слишком резко свернул за угол и остановился. Уоррен стояла, прижавшись спиной к стене, в окружении Олив Хорнби и её четырёх вездесущих теней. Её мантия была перекручена, сумка висела на одном плече на ниточке. Одна из девушек толкнула её, и Миртл споткнулась, тихо всхлипнув. «Да ладно, Миртл, это было жалко», — говорила Олив. «Всхлип, мерцание и ничего. Я думала, мы сейчас увидим твоего воображаемого друга». Снова раздался взрыв смеха. Одна из девушек дёрнула Миртл за сумку, и её книги разлетелись по полу. «Может, её Патронус — это пыльный комочек», — сказала одна из них, и остальные завыли. «Или мёртвая золотая рыбка», — добавила Олив, подойдя ближе. «У тебя вообще есть хоть одно счастливое воспоминание? Или ты родилась несчастной?» Миртл попыталась прорваться, но Олив сильно толкнула её в ответ, а другая девушка схватила её за рукав и толкнула в сторону. «Прекрати…» — закричала Миртл. «Прекрати», — насмешливо ответила Олив жалобным тоном. «Прекрати! Ты такой маленький…» Взмахнув светлыми волосами, которые стали короче после инцидента с пламенем, она заметила его. Ее ухмылка померкла, она вспомнила его предупреждения. Но другие девушки не вспомнили. Они все еще смеялись. Ждали, когда их королева пчел снова ужалит. Поэтому Олив выпрямилась, подавила нерешительность и заставила ухмылку снова появиться на губах. «Ну, привет, Том», — проворковала она. «Ты, должно быть, совсем с ума сошел, если снова пришел сюда играть в героя. Жаль, что…» Том ничего не ответил. Он даже не дал ей договорить. Его палочка уже была наготове, рука горела, когда его голос прозвучал тихо и резко: «Фурнункулус». Заклинание поразило Олив, словно кнут. Она вскрикнула, когда на ее щеке и виске появились красные, покрытые волдырями и отвратительные язвы. Она отшатнулась назад, тяжело дыша, схватившись за лицо руками, пока ее подруги кричали. Но Том не сдался. Он резко повернулся, подняв палочку, с хладнокровным выражением лица, и направил ее на следующую девушку в очереди, которая стояла, застыв, бледная как мел. Голос Миртл прорезал ее. «Том…» Он был тихим, но с твердой настойчивостью. Это не звучало как мольба. Это звучало как черта, которую она просила его не переступать, не ради нее, а ради него. Его палочка замерла в воздухе, и коридор на секунду погрузился в тишину, единственными звуками были жалкие рыдания Олив. Глаза Тома потемнели от ярости, и на долгое мгновение он замер. Затем он слегка повернул лицо, достаточно, чтобы взглянуть на Уоррен, и увидел выражение ее лица. Не страх. Не осуждение. Просто знакомая тревога снова. Его пальцы крепче сжали палочку. Он сжал челюсти и медленно опустил её. «Я не герой», — процедил он сквозь зубы, глядя на Хорнби. Затем его взгляд снова остановился на дрожащей девушке, которая должна была быть следующей. «У героев есть границы. Уверен, ты не хочешь снова проверять мои». Он повернулся к Уоррену. «Пошли». Точным взмахом палочки разбросанные книги Миртл взлетели с пола и аккуратно полетели ему в руку. Его движения были плавными, неторопливыми, и в то же время опасными, как едва сдерживаемая буря. Миртл пошла рядом с ним, сжимая сумку. Они прошли мимо сбившихся в кучу девушек в молчании, нарушаемом лишь приглушенными всхлипами Олив, которая держалась за своё обветренное лицо. Том остановился. Всего один раз. Он с отвращением посмотрел на Хорнби: её глаза были широко раскрыты и влажные, на скулах и лбу виднелись фурункулы. «Попробуй донести», — холодно сказал он. «Посмотрим, что будет». Без акцента. Без повышения голоса. Просто обещание, мрачное и окончательное. Том шел молча, его шаг был резким и решительным, книги Миртл он держал под мышкой, а она тихонько спотыкаясь шла рядом. Он злился на нее. Злился на то, что она подняла руку. Злился на то, что вызвалась только для того, чтобы унизить себя. Злился на то, что позволил Хорнби издеваться над ней. Он чувствовал, что она вот-вот что-то скажет, но перебил ее, прежде чем она успела начать. «Не сейчас», — пробормотал он сквозь стиснутые зубы и повел ее дальше. В конце концов, они добрались до библиотеки и автоматически направились в самый конец, где начинался Запретный раздел. Он крепко бросил ее книги на письменный стол и повернулся, чтобы испепелить ее взглядом. «Зачем, во имя Мерлина, ты вызвалась добровольно?» Миртл сначала не ответила. Ее изящные пальцы нервно скользили по корешку одной из книг. «Может, я просто хотела попробовать…» — сказала она, пожав плечами, пытаясь говорить непринужденно. Том издал пустой, почти отчаянный смех. «Ты даже не попыталась!» «Ну… дело не в этом. Мне не понравилось, что сделал Дамблдор. Он всё знал и специально тебя разоблачил. Это было несправедливо», — защищалась она. Том потёр глаза и вздохнул. Он не мог больше злиться на неё. Если бы не она, всё могло бы обернуться для него гораздо хуже. Но всё же она выставила себя дурой без всякой причины, и теперь смотрела на него этими заплаканными глазами. И ему не должно было быть до этого дела, ему не должно было быть стыдно. «Это было моё дело», — прошипел он. «Тебе следовало держаться подальше. Боже, если бы ты хотя бы знала заклинание…» Он остановился на полуслове. Два старых голоса эхом разнеслись по библиотеке. Выражение лица Миртл сменилось с вызывающего на растерянное, как раз в тот момент, когда Том расширил глаза в знак предупреждения и быстро закрыл ей рот рукой. Он поднес палец к губам, давая ей знак молчать, и прислушался. Голоса приближались, и он узнал Дамблдора со Слагхорном. В одно мгновение Том резко повалил ее на пол, и они присели под столом как раз в тот момент, когда два профессора прошли мимо и вошли в Запретную секцию. Убедившись, что их не заметили, Том посмотрел на девушку, присевшую рядом с ним. Только тогда он понял, что его рука все еще закрывает ей рот. Он почувствовал ее теплое дыхание на своей ладони, мягкое прикосновение губ и почти смущенно опустил взгляд, прежде чем медленно убрать руку. Затем она что-то прошептала. Он растерянно моргнул и посмотрел на нее. «Я спросила, следует ли нам следовать за ними», — повторила она шепотом. Том ухмыльнулся, и в его серых глазах мелькнул хитрый огонек. Они проскользнули в один из самых темных углов Запретной секции, за высокой полкой с пыльными гримуарами. Места едва хватало для одного, и Миртл прижалась к каменной стене, ее плечо задело его грудь, дыхание было поверхностным и прерывистым. Том стоял перед ней неподвижно, его взгляд был устремлен в проход, пока он слушал. «…Я не понимаю, что именно ты имеешь в виду, Альбус», — раздался тихий, но обиженный голос Слагхорна. «Я ничего не имею в виду, Гораций. Я говорю прямо. Есть признаки. Мальчик гениален, да, но холоден. Расчетлив. Его неудача с Патронусом только подтвердила мои опасения». Челюсти Тома сжались. «Он под давлением», — возразил Слагхорн. «Мы оба видели, насколько высоки его стандарты. И, конечно же, это не значит…» — перебил Дамблдор спокойно, но твердо. «Патронус — это не проверка интеллекта, Гораций. Он требует чего-то другого. И я думаю, что… это именно то, чего не хватает Тому Риддлу». Том медленно выдохнул через нос, в нём кипела ярость. «Я всё ещё не вижу в этом Альбуса никакой срочности», — прохрипел Слагхорн слегка хриплым голосом. «Студенты же не беспрепятственно бродят по Запретной секции». Мальчик и девочка, прятавшиеся за одним из рядов, замерли и не смели пошевелиться. Пульс Тома громко колотил в ушах. Он чувствовал, как Уоррен замер рядом с ним. Ему было ясно. Мужчины пришли за книгой. Он наблюдал за ними сквозь узкий зазор между полками, пока они не добрались до нужного раздела. «…Странно», — пробормотал Слагхорн. Том практически слышал нахмуренное лицо Дамблдора. «Она должна быть здесь, «Жизнь Салазара Слизерина». Зеленый кожаный переплет, серебряные руны на…» — «Я знаю, какая», — коротко ответил Дамблдор. — «И ее здесь нет». Они уставились на место на полке, где когда-то стояла биография. Долгое время никто не говорил. Том медленно повернул голову к Уоррену. Их тела были почти прижаты друг к другу, всего лишь на расстоянии выдоха. Он чувствовал тепло, исходящее от неё сквозь ткань её одеяния. Её грудь мягко приподнялась, когда она пыталась оставаться неподвижной и молчаливой, но даже это небольшое движение заставило его резко осознать, как близко они находятся. Слишком близко. Её дыхание коснулось его ключицы. Он не хотел опускать взгляд, но сделал это. Её фигура плотно прижалась между ним и стеной, став меньше, чем когда-либо, изогнутой там, где он раньше не обращал внимания. Не позволял себе. А теперь, когда он это заметил, он не мог этого не заметить. Он сглотнул. Что-то скрутило внизу живота, чуждое, нежелательное, отвлекающее. Его пальцы коснулись её свободного одеяния, челюсть сжалась. Это было не то, что ему нужно. Не сейчас. Никогда. Она слегка пошевелилась и посмотрела на него широко раскрытыми глазами, не замечая нарастающего напряжения в нём. Вероятно, это только усугубило ситуацию. Он начал думать о других способах испортить ей жизнь. О других способах, которыми она могла быть его… Голос Дамблдора вернул его в настоящее. «Кто-то её забрал». «…Ученик?» «Нет. Конечно, нет, я бы заметил. И никто из них не знал бы, какую книгу искать и зачем». Том почувствовал, как Миртл взглянула на него. «Пойдем», — резко сказал Дамблдор. «Мы проверим инвентарь в моем кабинете. Возможно, он неправильно размещен». Их шаги затихли, но Том застыл на месте, взгляд его был рассеянным, все нервы горели. Он не двигался. Не сразу. Тишина сжималась, становясь еще гуще после ухода мужчин. Он слышал лишь слабый шорох ее рукава о камень, поверхностный вдох. Он хотел обвинить ее. В жаре, разливающемся по его животу, в учащенном сердцебиении, в том, как она на него смотрела. Его рука двинулась, прежде чем он успел ее остановить, отводя прядь волос с ее лица, его холодные пальцы коснулись мочки ее уха. Она слегка вздрогнула, не от страха, а скорее от удивления. И она не отвела взгляд. «Ты должна была позволить мне потерпеть неудачу», — внезапно сказал он, голос его прозвучал хриплым шепотом в темноте. Она нахмурилась. «Что?» «Я же тебя предупреждал». Его голос стал тише. Сдержанный и опасный. «Ты не понимаешь, кто я», — прошептал он напряженно, — «кем я стану». «Знаю», — ответила она с усталостью в карих глазах. Усталость, накопившаяся за годы игнорирования. Вот почему. Люди слишком долго считали её никем. Они перестали для неё иметь значение. Ей было всё равно. Ей было всё равно, что происходит с другими. Ей было всё равно, кто он, лишь бы он не смотрел сквозь неё. Лишь бы он смотрел на неё как на настоящую. Та же самая сводящая с ума мягкость в её взгляде оставалась непоколебимой, и она царапала что-то ранимое внутри него. Руки Тома сжались по бокам. «Ну и что? Ты предпочла бы, чтобы я тебя ненавидел, чем чтобы они тебя игнорировали?» И она встретилась с ним взглядом. «Да». Это не было драматическим признанием. Просто правда. Чистая и безжалостная. Ей не нужна была привязанность. Ей не нужна была доброта. Ей просто нужно было быть важной для кого-то, для кого угодно. Он сжал челюсти, глядя на неё сверху вниз. На то, как её ресницы отражали слабый свет лампы, на изгиб её щеки, на то, как сводяще близко она всё ещё была. Он мог бы её поцеловать. Эта мысль была внезапной, шокирующей. Неприятной. Он мог бы. Прямо здесь. Сейчас. Просто чтобы она перестала так на него смотреть. Просто чтобы заставить ее замолчать. Просто чтобы напомнить ей, что если она думает, что это какая-то история спасения, то она ошибается. Вместо этого он отступил назад и кивнул. Ему не нужно было проверять, последовала ли она за ним. Ее шаги уже эхом разносились вслед за его. Но огонь не покидал его. Не тогда, когда они бесшумно проскользнули обратно сквозь лабиринт книжных полок библиотеки. Не тогда, когда они прошли мимо нескольких студентов, которые даже не подняли глаз. Не тогда, когда тяжелая дверь закрылась за ними, и холод замка наконец-то окутал его кожу, словно иней. Потому что даже сейчас, спустя несколько часов, этажами дальше от нее, он все еще чувствовал тепло ее дыхания на своей ключице. И это приводило его в ярость. — Шторы вокруг его кровати были задернуты, словно замуровывая его в бархатную пустоту. Он сидел на краю матраса, локти упирались в колени, пальцы крепко сплетались в его черных волосах. Это было нелепо. Это было ничто. Она была ничем. Просто глупая, неуклюжая девушка из Равенкло с огромными очками, мягкими руками и голосом, который не переставал эхом отдаваться в его голове. Он фыркнул себе под нос, отдернул руки и с глухим стуком опустил их на кровать. Не было никаких причин, по которым его кожа все еще горела от того места, где ее плечо уперлось ему в грудь. Он должен был думать о книге. О книге и Тайной комнате. Именно это должно было бесконечно крутиться у него в голове. А не то, как перехватило дыхание, когда он коснулся ее лица. Не то, как она не вздрогнула, когда он огрызнулся на нее ранее в тот день. Не то, как она смотрела на него, словно не знала, насколько он опасен, или, что еще хуже, словно знала, и все равно оставалась. Он резко, прерывисто встал и, двигаясь взад-вперед, прошелся между кроватью и высоким книжным шкафом, прижатым к стене общежития. Его мантия была все еще наполовину застегнута, галстук болтался и сдавливал тело. Он сорвал его и бросил на кровать. «Ты не пришёл на учебный кружок. Лестранж обречён без тебя», — мрачно усмехнулся Блэк, входя в комнату. После недолгого раздумья Том наконец заговорил: «Ты собираешься жениться на Вальбурге. Ты её желаешь. Тебе это когда-нибудь… доставляет неудобства?» Орион поднял бровь через всю комнату. «Что ты имеешь в виду?» «Желание». «Ты имеешь в виду неудобства, например, когда я пытаюсь сосредоточиться на эссе, а у неё блузка расстёгнута сильнее обычного?» — самодовольно усмехнулся Орион, и губы Тома едва заметно изогнулись в улыбке. «Что-то вроде этого». Блэк задумчиво откинулся назад. «Это не неудобство. Просто неудобство. Ты чего-то хочешь, ты это чувствуешь. Ты берёшь это или нет. Это как со всем остальным. Попытка не желать чего-то только ухудшает ситуацию». Том молчал, сжав челюсти. Блэк тихонько усмехнулся и прищурился. «Кто это? Неужели этот „недоступный холодный джентльмен“ решил, что ему кто-то нужен?» Голос Тома был ледяным. «Мне никто не нужен», — рявкнул Орион, смеясь. «Ты не понимаешь. У меня нет времени на такие вещи». «Ты не можешь контролировать инстинкты, приятель. Ты можешь только решать, что с ними делать», — его сосед по комнате откинулся на своей кровати. «Честно говоря, ни одна девушка тебе не откажет. Это тоже сила. Наслаждайся этим». Он лукаво улыбнулся и задернул шторы. Том ничего не ответил и тоже удалился. Он не был каким-то ребёнком, погрязшим во власти своих импульсов. Он не был ими. Он не был одним из тех мальчишек, которые растрачивают власть на влюблённость и пару губ. Он изучал окклюменцию. Превратил свой разум в железное хранилище. Ничто не могло проникнуть внутрь, если он сам этого не позволит. Так почему же, закрыв глаза, он не видел Тайной комнаты, или родословную в слизеринском завещании, или трон, который он собирался высечь из крови и пепла, а её? Её слегка печальную улыбку. То, как она смотрела на него снизу вверх из-под того стола, широко раскрытыми глазами и слишком близко. Он отбросил эту мысль. Она вернулась. Он попытался заглушить её. Она всплыла с большей ясностью. Том Риддл лёг, дыша носом. Он потянулся за палочкой и быстро наложил заклинание тишины на занавески. А потом сдался. Он думал о ней. Он ненавидел это. Он ненавидел её. И всё же что-то глубоко внутри него, что-то собственническое и голодающее, хотело разрушить её во многих отношениях . Следующее утро было серым и тихим. Тонкая полоска дождя на окнах. Холод в воздухе. Такая суббота, когда замок больше походил на мавзолей, чем на школу. Том избегал её. Ему удавалось её не видеть. Ни за завтраком. Ни в библиотеке. Даже в коридорах, где она обычно бродила, словно какой-то начитанный полтергейст. Хорошо. Он убеждал себя, что хорошо. Ему нужна была ясность. Сосредоточенность. Тишина. Ему нужен был воздух. Это не имело к ней никакого отношения. К тому времени, как он добрался до озера, замок почти скрылся за склоном. Деревья были истощены. Голые ветви цеплялись за бледное небо. Черное озеро простиралось перед ним, словно стекло, совершенно неподвижное, обманчиво глубокое. Том стоял на краю, руки в карманах плаща, глаза устремлены на темную воду. Он сел на одну из немногих деревянных скамеек и открыл ещё одну запретную старую книгу, которую взял с собой. Он прочитал несколько фраз на парселтанге. Перевел еще одну надпись из потайной арки возле подземелий. Вглядывался в ее рисунок раковины в туалете. Он мог открыть Камеру. Он должен был. Он был уверен, что знает путь. У него был язык, кровь, рисунок. И все же… Легкий ветерок с озера коснулся его щеки. Он снова увидел ее лицо, прижавшееся к нему под столом, глаза широко раскрыты, дыхание поверхностное. Мягкий изгиб ее шеи, где почти покоилась его рука. Как легко она прижалась к нему, словно это было естественно. Словно она доверяла ему. Словно она последует за ним во тьму, даже не зная, кто он на самом деле. Она не сказала «нет». Она никогда не говорила «нет». Она никогда бы не сказала. Эта мысль была искрой. Он почувствовал, как она пронзает его грудь, словно пульс. Орион говорил, что это сила. Но Том не хотел ее так, как Орион, не был мягким, простым или опьяненным похотью. Он не хотел ее вопреки своей силе. Он хотел ее из-за нее. Вместе с ней. Подчиненный ей. Бывали и худшие способы подчинить кого-то себе. На мгновение, в угасающих остатках солнечных дней, Том Риддл позволил себе представить, каково это — стереть грань между доминированием и желанием. Почувствовать её дыхание на своих губах, не от страха, а от капитуляции. В горле пересохло. Это было безумие. Он откроет Тайную комнату. Он заставит это замолчать. Он повернулся спиной к Черному озеру, где ветер уже начал поднимать более сильные волны, и направился обратно к замку. Было уже почти вечер, и Том пошел прямо в сломанный женский туалет. Все его внимание было сосредоточено на Покое, его единственной цели. Он так настойчиво пытался вытеснить Уоррен из своих мыслей, что ему даже в голову не приходило, что он может столкнуться с ней. Когда он ступил на белую плитку, пересекая большую лужу, его черные глаза остановились на мраморной статуе раковины. «Что ты здесь делаешь?» — тихий голос испугал его. Он резко обернулся. Только сейчас он заметил ее, сидящую под бирюзовым витражным окном и что-то рисующую. Какой бы план он ни задумал, на мгновение он растерялся, и он не знал, что сказать. «Я не видел тебя весь день», — наконец сказал он. На самом деле, это было потому, что он избегал ее, но он умолчал об этом. «Я была в Хогсмиде», — просто ответила она, молча наблюдая за ним. Том нахмурился. Большинство учеников уезжали в Хогсмид на выходные, но Уоррен — нет. «Почему?» — тут же спросил он. Девушка покраснела, дергая себя за рукав, как всегда делала, когда нервничала. «Мне нужно было кое-что… А еще я тебе кое-что принесла», — выпалила она, и Том, которому почему-то показалось, что его только что поймали на чем-то противозаконном, попытался собраться с мыслями. «Ты не собираешься смотреть?» — спросила она немного расстроенно, и он понял, что все еще стоит напряженно у раковин. Он растерянно кивнул, пересек расстояние между ними и сел на выступ напротив нее у витражного стекла. Ее бледные руки были испачканы золотой краской, а рядом лежало несколько кисточек. Она достала толстый, элегантный блокнот в черном кожаном переплете. Она повернула его так, чтобы корешок был обращен к нему, и Том увидел золотые буквы, аккуратно нарисованные на обложке. «Я подумала, может быть, тебе пригодится что-нибудь для записей… когда ты обнаружишь что-то важное», — нервно сказала она и протянула ему толстый дневник. «Я знаю, тебе не нравится твое имя, но так оно будет по праву твоим», — добавила она, бросив взгляд на золотые буквы. Том взял дневник в руки, и его тяжесть неожиданно укрепила его. Черная кожа была гладкой и прохладной, золотые буквы — невероятно аккуратными. Его имя смотрело на него в ответ. Но оно было написано ею, а не теми, кого он так презирал. Его первым инстинктом было подозрение. Но Уоррен не была хитрой, как манипуляторы. Она не строила козней. Она предложила. Он провел большим пальцем по корешку. Он был хорошо сделан. Тщательно подобран. Как будто кто-то внимательно за ним наблюдал, слишком внимательно. Ему следовало отвергнуть это, усмехнуться, сказать что-нибудь холодное и едкое. Но голос застрял в горле. Он не заслуживал этой мягкости. Он не хотел её заслуживать, не просил её. Но вот она, смотрит на него золотыми чернилами. Его взгляд скользнул к ней. Она ждала, словно сама никогда ничего не получала взамен. Этот взгляд пробудил в нём что-то острое и невыносимое. Он откашлялся, не отрывая взгляда от дневника. «Спасибо». Это прозвучало чуждо, скованно, непривычно. Слова не казались его собственными. И всё же они были настоящими. Девушка резко подняла глаза, удивлённая, словно совсем не ожидала от него этих слов. Он не смотрел ей в глаза. Вместо этого он снова провёл большим пальцем по уголку дневника, словно ему нужно было чем-то занять руки. «Это… практично», — быстро добавил он, как будто полезность подарка оправдывала благодарность. Она тихонько рассмеялась, не насмешливо, а нежно. Том неловко заерзал и наконец посмотрел на нее. «Не нужно смеяться», — сказал он, слегка напрягая челюсть. «Не смеюсь», — тихо ответила она. «Просто… не ожидала, что ты что-нибудь скажешь». Он сжимал дневник, словно это было что-то опасное. Возможно, так оно и было. Затем его взгляд упал на ее руки. Бледные. Элегантные. С полосами увядающего золота, словно она держала в руках сам солнечный свет. Если ты чего-то хочешь, ты это чувствуешь. Ты берешь это или нет. Он протянул руку, прежде чем успел остановиться. Его пальцы сомкнулись на ее запястье, прохладные на тепло ее кожи. Она замерла. Легким движением пальцев и дыханием магии без палочки золото поднялось с ее кожи, как пыль на ветру, растворилось в воздухе мерцанием и исчезло. Но он не отпустил. Ее пульс трепетал под его большим пальцем. Он чувствовал это. Хрупкое и настоящее. Она медленно повернула голову. Наблюдала за ним. Ждала. С широко раскрытыми глазами и молча. И все же он не отпустил ее. «Я не умею… благодарить», — сказал он тихим голосом. Уоррен слабо улыбнулся, не самодовольно, не прощающе. Просто с пониманием. «Все в порядке». Это было не так. Ничто в этом не было в порядке. Это был Том Риддл. Точность и целеустремленность. Ему не суждено было сидеть под витражом рядом с девушкой с руками, покрытыми золотыми разводами, и позволять ей заставлять его чувствовать. Но ее кожа была мягкой и теплой под его холодными пальцами. Он осторожно опустил ее руку, и его взгляд следил за ней, словно изучая. Слишком нежная. Его большой палец еще раз коснулся линии ее костяшек пальцев, и на этот раз он не остановился. «Я тебе ничего не должен», — тихо сказал он. «Я не говорил, что ты мне должен». Ее голос был настолько спокойным, что у него сжались челюсти. В ее глазах должен был быть страх, какой-то знак того, что она понимает, на что идет. Но его не было. Она не вздрогнула. Она слегка наклонилась ближе, не настолько, чтобы нарушить равновесие, но достаточно, чтобы он почувствовал это. Губы Тома приоткрылись. Вдох. Его взгляд опустился, на мгновение скользнул к ее губам, а затем вернулся обратно. Его рука все еще была на ее руке. Она моргнула, глядя на него. Она ничего не сказала. И он не двигался. Пока нет. Еще секунду. Вместо этого он слегка опустил их соединенные руки на прохладный камень между ними, словно это делало прикосновение случайным, незначительным. Его пальцы расслабились, едва заметно, но не отпускали. Тонкий, но безошибочный жест. Тихое чувство привязанности. Затем, словно внутри него ничего не разрывалось, он заговорил: «Все в порядке после вчерашнего?» Его голос был мягким. Почти ленивым. Словно они обсуждали что-то смутно забавное, а не жестокое проклятие, которое он наложил на другую ученицу. «Ты имеешь в виду Хорнби?» Том кивнул, слегка коснувшись большим пальцем ее костяшек пальцев, словно пытаясь удержать ее. «Эти фурункулы расцвели, как проклятые розы». На его губах появилась эта усмешка. Это маленькое, ужасное удовлетворение, которое он даже не пытался скрыть. «Она плакала всю ночь, и какая-то семиклассница пыталась ей помочь, потому что она боялась идти в больничное крыло», — тихо призналась Миртл. «Это было… тяжело». Взгляд Тома все еще был прикован к ней, не к ее руке, а к маленькой руке в его. «Хорошо», — просто сказал он. Слово повисло между ними, тяжелое и резкое. «Ты не боишься, что попадешь в неприятности?» — тихо спросила она. Затем он наконец посмотрел на нее. Не сердито. Не защищаясь. Просто уверенно. Холодно, спокойно, почти самодовольно. «Я в неприятностях», — мрачно усмехнулся он, наклонив голову. «Но не из-за этого. Пока нет». Она не ответила. Она и не отдернула руку. «Я сказал ей оставить тебя в покое. Я предупредил ее. Это была милость», — добавил он, и его голос слегка понизился, стал темнее и тяжелее. «Я мог бы сделать хуже». Затем его взгляд метнулся к ее глазам, резким и нечитаемым. Она не отвела взгляд. Она не стала его ругать. Конечно, не стала. Потому что ей было наплевать на них. Ей было все равно, что он с ними сделает. Главное, чтобы он не причинил ей вреда. И он это знал. Это было опасно и вызывало привыкание. Он медленно отпустил её руку, пальцы скользили по её коже, словно ему было больно это делать. Ему нужно было дышать. Ему нужно было перестать думать о том, как чувствуется её пульс под кончиками пальцев. Ему нужно было, чтобы воздух стал разреженнее, напряжение спало, чтобы она была дальше. Он одной рукой слегка коснулся передней части своей мантии, ненужный, контролируемый жест, а другой взял дневник, который она ему дала. Он пришёл сюда не за этим. Он пришёл сюда не ради неё. Он ещё раз взглянул на раковину с вырезанными змеями и почувствовал себя заблокированным. Не страхом. Даже не сомнением. Просто перенаправленным. Заражённым. Он ненавидел это. «Мне пора идти», — резко сказал он, и в его голосе снова появилась отточенная резкость. «Сегодня моя очередь патрулировать». Он повернулся, сунув дневник под мышку, как будто он всегда принадлежал ему. Но как только он подошёл к арке, что-то предательское заставило его остановиться. Он наполовину повернул голову, избегая ее взгляда, но не тишины. «Хочешь присоединиться ко мне?» — спросил он безэмоционально. «В патруль». Это вырвалось слишком быстро. Это было глупо. Он понял это в ту же секунду, как произнес. Это противоречило здравому смыслу, противоречило всему, о чем он должен был думать. Последовала пауза. Затем улыбка, он услышал ее в ее голосе еще до того, как увидел. «Хорошо». Она наклонилась, чтобы собрать свой альбом для эскизов и кисти, торопливо, но осторожно. Он не смотрел на нее прямо. Только на движение. На его мягкость. На то, как она никогда не нарушала тишину, словно ей место в тени замка. Он проклинал себя и слова Блэка. Но что он предпочтет? Вежливый отказ? Безразличие? Может, стоит взять свои слова обратно? «Встретимся у лестницы к Астрономической башне где-нибудь после комендантского часа. Мне нужно договориться с другим префектом, чтобы никто не узнал». Она остановилась рядом с ним и вдруг мягко коснулась тыльной стороны его ладони. Ничего особенного. Это было всё. «Хорошо», — прошептала она. Он не двинулся с места. Не произнес ни слова. Только наблюдал, как она вышла из туалета перед ним, с той едва заметной улыбкой на губах. А Том Риддл последовал за ней, ненавидя то тихое чувство удовлетворения, которое он испытывал. Комната осталась нетронутой. Змей продолжал спать. Еще одна ночь. Он разбудит его в другую ночь.