Где она задерживается

Сентябрь 1942 года Том на мгновение собрался с мыслями, осматривая странную комнату, но вскоре его внимание переключилось на изумлённое выражение лица Миртл. Заметив, что его взгляд задержался на ней, она помрачнела. Она резко повернулась и направилась к сиденьям, скрестив руки в молчаливом протесте. Том закатил глаза и повернулся обратно к стене, через которую они прошли, теперь пустой, без дверей и каких-либо входов. «Мы спускались со второго этажа… но лестница повернула на север… потом мы повернули снова…», — пробормотал он, прищурив глаза от оценки. «Это бессмысленно», — резко ответила Миртл, явно не впечатленная. Том оглянулся на нее через плечо, приподняв одну бровь. Она театрально вздохнула и откинула голову на спинку дивана. «Неважно, где мы его нашли. Выручай-комната появляется, где ей вздумается. Как только мы уйдем, если нам удастся уйти, мы, скорее всего, больше ее не найдем», — в ее голосе слышалось раздражение, и она тут же снова стала его игнорировать. «Если бы ты не отреагировала так бурно, мы могли бы остаться в туалете», — пробормотал Том, опускаясь на диван рядом с ней. Она что-то неприличное прошипела себе под нос, но он промолчал. Последовавшая тишина вскоре стала гнетущей. Наконец, Миртл выдохнула с чувством смирения. «Знаешь», — сказала она тихим голосом, отводя взгляд от него, — «ты мог просто извиниться». «Я не извиняюсь», — холодно ответил Том тихим, твердым голосом. Он увидел, как ее взгляд опустился на колени, пальцы задрожали, голова склонилась в напряженном, побежденном кивке. Это раздражало его. Он не хотел такой реакции. С раздраженным вздохом он прижал пальцы к переносице. «Но я был не прав», — процедил он сквозь стиснутые зубы. Миртл удивленно моргнула. «Не стоило называть тебя наивной», — добавил он, на этот раз отвернувшись, чтобы скрыть свое выражение лица. Последовала долгая тишина, и впервые Тому она показалась невыносимой. Но он больше ничего ей не скажет, извинений просто не было в его лексиконе. «Хорошо», — наконец прошептала она, и только тогда он понял, что затаил дыхание. Она спросила, нашел ли он что-нибудь полезное в книге Скамандера, и он лишь кивнул. Но тут Том начал задумываться, не собирается ли она вернуть книгу. Вернется ли она к этому дураку Скамандеру, улыбнется ли ему благодарными глазами, пока он будет смотреть на нее, как жалкий идиот. Эта мысль скрутила что-то внутри него. Если бы у него была такая возможность, он бы сделал ее невидимой для всех, кроме себя. Она была его открытием. И он не собирался ею делиться. Да, возможно, он ошибался, называя ее наивной, но насчет Скамандера он определенно не ошибался. Погруженный в этот водоворот собственнических мыслей, он почти не заметил, как Миртл поднялась и начала осматривать стену, через которую они вошли. «Это ужасно», — прошептала она, в голосе слышалась паника. «Как нам отсюда выбраться?» Том ещё глубже откинулся на диван, решив, что на сегодня достаточно забот. Как ни странно, мысль о том, что мы оказались здесь в ловушке вместе с ней, ничуть его не беспокоила. «Мы нашли эту комнату, потому что оба хотели сбежать», — задумчиво произнес он вслух, уголки его губ подёргались. «Может быть, она предполагает, что мы всё ещё не хотим уходить. Или, может быть, — добавил он, в голосе прозвучала озорная нотка, — ты не против быть здесь со мной. И Комната об этом знает». Её щёки залились ярко-красным румянцем. Тому это показалось восхитительным. «Как будто!» — рявкнула она, падая на дальний край дивана. Том мрачно усмехнулся, но решил перейти к делу. «Ну же, Уоррен. Что ты от меня скрываешь?» Он повернулся к ней лицом, его взгляд был острым, пронзительным. Легкая игривость исчезла, и на ее место пришло что-то темное. Только он мог так легко переключаться. Миртл настороженно повернулась к нему, отступая все дальше в угол. «Ничего. Я до сих пор не понимаю, чего ты от меня хочешь», — прошептала она, опустив глаза. Она так плохо умела лгать, что он не мог поверить, что не заметил этого раньше. Том подвинулся ближе, положив руку на спинку дивана, словно прижав ее к себе. Ей некуда было деваться. «Не оскорбляй меня, притворяясь глупой», — сказал он с мрачным смехом. «Мы оба знаем, что ты не глупая». Она подняла на него взгляд. Хотя он уже знал большинство её выражений лица, это было что-то новое. Её щёки были раскрасневшимися, дыхание поверхностным, а в этих широко раскрытых глазах читалось что-то среднее между ужасом и вызовом. Это вызвало у него чувство, которое он не мог точно определить. «Ты не хочешь мне мешать», — пробормотал он. Его голос был тихим, почти нежным, но в нём звучало предупреждение. Он наблюдал за мерцанием света в её очках, за веснушками и пятнышками на её бледной коже, за тем, как страх постепенно затмевал её преданность, за изгибом её носа, за напряжением в челюсти. И когда страх в её взгляде стал невыносимым, когда он превратился в нечто почти болезненное, он отпрянул, словно обожжённый. Он резко встал, ругаясь себе под нос, и зашагал взад-вперед, как беспокойный зверь. Его пальцы в беспокойном отчаянии рвали его чёрные волосы. «Что с тобой не так, Уоррен? К черту Скамандера и остальных. Я тоже дал клятву, я не дал тебе повода мне не доверять!» — простонал Том, и в его голосе чувствовалась скорее отчаянность, чем гнев. Он смотрел на нее, на его лице явно читалось разочарование, пока она все глубже погружалась в подушки. «Хотя бы не игнорируй меня!» — наконец прошипел он, и его голос эхом разнесся по комнате, словно заклинание. Миртл прижала сумку к груди и посмотрела на него. Ее глаза снова были стеклянными, как это часто бывало, но на этот раз она не заплакала. «Какой смысл тебе доверять?» — спросила она дрожащим, но громким голосом. «Ты ненавидишь маглов! Ты и твои драгоценные последователи. Что будет, когда ты со мной покончишь? Ты позволишь Малфою снова внести меня в свой знаменитый список? Ты хочешь, чтобы я перестала быть наивной, но когда я пытаюсь защитить себя, ты ведёшь себя так, будто я тебя предала! Хочешь знать, почему я никогда не задаю вопросов? Потому что я боюсь! Потому что такие, как ты, думают, что мне не место в этом мире! И я не хочу знать, что такие, как ты, приготовили для меня!» Слезы подступили к ее ресницам, но не потекли. Она боялась, но еще больше ее бесила ярость. Она кричала на Тома Риддла, а он стоял там, ошеломленный. Ошеломленный огнем в ее голосе, страстным гневом невидимой, плачущей Миртл Уоррен, которая вдруг показалась ему прекрасной. Сбитый с толку ее появлением, он почему-то забыл, каким был бы самый стратегический ответ. «Ради Мерлина, Уоррен, — прорычал он хриплым голосом, — ты во всем разбираешься, а в этом нет? Я сам наполовину маггл! Думаешь, я не способен делать исключения? Думаешь, я бы тратил на тебя все это время, слушал тебя, говорил с тобой, если бы видел только грязную грязнокровку?! Таких, как я, не существует». Миртл еще мгновение смотрела на него, ее лицо все еще было раскрасневшимся после спора, но дыхание замедлилось. В комнате воцарилась напряженная тишина, словно затаенное дыхание. Каждый вернулся на свой конец дивана, тишина повисла между ними густой и неуверенной. Краем глаза Том увидел ее, вытирающую щеки ладонями, с напряженным и задумчивым выражением лица. Он отвел взгляд. «Так в чём же дело?» — спросила она неожиданно. Её голос был мягким, почти небрежным, но вопрос поразил её как удар. Том повернулся к ней, ошеломлённый. Из всего, чего он ожидал, это точно не входило в планы. Сначала он не ответил. Не потому, что был зол, хотя часто зол, а потому, что искренне не знал, как ответить. Никто никогда не спрашивал. Даже рыцари. Эта часть его всегда была скрыта, как постыдная реликвия, погребённая под отполированной поверхностью того, кем он хотел быть. Он почувствовал, как сжались его челюсти. Это было ниже его достоинства. Он ничего ей не был должен. Правда была пятном на его теле. Шрамом. И всё же, что она могла с этим сделать? Она была связана их магией и не могла говорить о нём. У неё не было связей, не было статуса. По общему мнению, её было легко забыть. И она не смотрела на него с жалостью, пока нет. Даже её гнев утих. А Том устал. Устал до костей. Было поздно, и Миртл Уоррен, раздражающая, угрюмая, любопытная Уоррен, сумела сломить его бдительность сильнее, чем любой Дамблдор когда-либо. «Моя мать была Меропа Гаунт», — он не смотрел на неё, но продолжил холодным и ровным голосом. «Дом Гаунтов входит в число Священных Двадцати Восьми», — добавил он, словно бросая ей вызов забыть об этом. «Но, по словам Дамблдора и некоторым записям Министерства, моя мать жила в семье, где царило насилие. После того, как моего деда и дядю арестовали и отправили в Азкабан, она связалась с богатым маглом из сельской местности. Вышла за него замуж. И прокляла меня позорным именем Риддл». Это имя оставило горький привкус во рту, словно ржавчина. «Где-то во время беременности мой высокомерный отец выгнал её, и она умерла вскоре после того, как родила меня. На ступенях магловского приюта в Лондоне», — его тон теперь стал отстранённым, словно он зачитывал медицинский факт. — «Они ничего о ней не знали. Меня нашёл Дамблдор». Он замолчал. Это признание прозвучало в нём, как пустой колокол. Он ненавидел каждое слово. Когда Миртл посмотрела на него с чем-то опасно близким к сочувствию, у Тома сжалилось сердце. «Если ты скажешь, что тебе меня жаль, — резко сказал он, — я сотру с тебя память так основательно, что ты забудешь собственное имя». Её глаза расширились. Она нерешительно кивнула, и он немного расслабился. «Разве ты не могла жить со своим отцом?» «Я не хочу иметь ничего общего с этим жалким подобием мужчины», — тут же сказал юноша из Слизерина низким, ядовитым голосом. Он не сказал ей, что скоро ему не придётся этого делать. Что проблема скоро решится сама собой, навсегда. Он взглянул на карманные часы. Полночь. Откинувшись на спинку кресла, слегка скучая, он всё ещё не хотел уходить. Когда он понял, что брюнетка уже давно ничего не говорит, он повернулся к ней, устав от её молчания. «Ну?» — холодно спросил он. «Ты собираешься рассказать мне свою историю или это просто односторонний допрос?» И хотя она была явно удивлена ​​и ошеломлена его вопросами, она всё же рассказала . Миртл Уоррен происходила из семьи маглов, живших на окраине Лондона. От отца она унаследовала плохое зрение и неудачные очки, которые обрамляли её лицо. От матери — веснушки, покрывавшие её нос и щёки, те самые, которые она так ненавидела. С самого детства всем было ясно, что Миртл отличается от других. Но люди реагировали на это совершенно по-разному. Родители её не понимали. Она никогда не чувствовала, что важна для них. Вероятно, они лишь мечтали, чтобы она была немного больше похожа на своего идеального старшего брата Альберта. Дети в округе, а позже и в школе, либо насмехались над ней, либо избегали её, либо полностью игнорировали. Альберту она, может быть, и нравилась по-своему, но он был слишком популярен, чтобы проводить время со своей младшей сестрой. Поэтому Миртл научилась быть одной. Несколько книг, блокнот для зарисовок и карандаш обычно были достаточны. Когда пришло письмо из Хогвартса, она поверила, что это ответ на все вопросы. Наконец-то место, где она сможет чувствовать себя как дома. Но все обернулось не совсем так. Дети в Хогвартсе, особенно чистокровные волшебники, проявляли к ней мало уважения. Остальные маглорожденные в основном держались особняком. Ее родители, вместо того чтобы гордиться ею, стали относиться к ней с опаской, к миру, которого они не понимали. Она их не винила. Альберт же, напротив, был очарован магией. Он часто умолял ее рассказать ему все. Но с началом войны ему пришлось вступить в армию. А затем появились Олив Хорнби и ее друзья, которые с самого первого курса решили, что издеваться над Миртл — самое занимательное развлечение, которое может предложить Хогвартс. Когда её брат погиб в Дюнкерке, хотя родители время от времени писали ей письма и, конечно же, по-своему любили её, она перестала даже тосковать по дому. Она даже не была уверена, где её дом, если он вообще где-то есть. Нет, Миртл Уоррен нигде не чувствовала себя как дома. Ни в мире маглов, ни в волшебном мире. Большую часть времени она проводила в библиотеке Хогвартса. В первые годы — просто чтобы избежать Хорнби и её ужасных друзей. Но позже она начала получать от неё настоящее удовольствие. От книг, тишины и того странного ощущения уединения, которое она предлагала. Вскоре мадам Агнес Скрибнер прониклась к ней симпатией, и Миртл начала помогать в библиотеке, в основном расставляя книги на полках и сортируя их. Со временем она получила регулярный доступ в Запретный раздел, и вскоре знала его лучше, чем сама старая библиотекарь. Ещё одним местом, куда она часто уединялась, был разрушенный женский туалет. Он стал для неё местом, где можно было поплакать, побыть наедине с собой, спокойно порисовать. Никто её там никогда не беспокоил, за исключением редких случаев, когда Олив, особенно скучая, приходила её там поиздеваться . Том Риддл слушал её. Не столько слова, сколько интонацию голоса, ритм, движение губ во время разговора, нервные движения пальцев по краю рукава. Он не говорил слов утешения, не выражал сочувствия. Он не обещал ей лучших дней и не пытался её подбодрить. Том Риддл был совсем не таким человеком. Для него прошлое имело мало значения. Дом, семья, дружба — всё это были ненужные якоря. Когда она закончила, он лишь тихонько кивнул в знак согласия и мысленно отнёс её рассказ к категории «незначительно важных». «Я взяла биографию», — внезапно прошептала она. Том выпрямился, повернувшись к ней лицом. Он не стал ни огрызаться, ни обвинять. Споры не сработали, а угрозы оказались бесполезными. Поэтому на этот раз он ждал, наблюдая за каждым ее движением, каждой паузой. «Когда ты случайно наткнулся на меня в библиотеке… в конце лета, — продолжила она, опустив взгляд, — я поняла, что ты, вероятно, не знаешь. И, может быть, это было глупо, но я… я подумала, что это может быть хорошей подстраховкой. Поэтому я взяла ее». Она по-прежнему не осмеливалась встретиться с ним взглядом. Снова у него возникло странное ощущение, будто она сжимается перед ним, становится меньше, вот-вот исчезнет. Он не испытывал особой злости. Скорее, он был слегка впечатлен. В конце концов, это был стратегический ход, и это он, по крайней мере, мог уважать. «Чего я не знал?» — тихо спросил Том, стараясь сохранить нейтральный и спокойный тон, чтобы дать понять, что он не собирается накладывать на нее заклятие. Она помедлила. Затем подняла на него взгляд, и боль в ее выражении остановила его. Что-то древнее и мучительное всплыло в ее глазах, что-то, с чем он не знал, как справиться. Он чуть было не потянулся к ней. Его рука поднялась, словно его что-то тянуло, на что он не давал согласия. Но он остановился, не зная, что бы он сделал, если бы не остановился. Вместо этого она полезла в свою школьную сумку и достала потрепанный экземпляр «Макбета». «Шекспир?» — почти с улыбкой спросил Том. Миртл подняла палочку, и, прошептав «Ревелио», иллюзия рассеялась. На месте трагедии Шекспира внезапно появилась «Жизнь Салазара Слизерина». Она поставила сумку на пол и слегка подвинулась к нему. «Я читала её некоторое время назад», — пробормотала она. «Там много всего, конечно, но эта часть…» Она открыла книгу на отмеченной странице и показала ему огромное генеалогическое древо. «Там полная генеалогия. Где-то по линии Гаунтов есть связь, кровная линия. Похоже, Салазар Слизерин — твой прямой предок. Вот почему я назвала тебя «Наследником Слизерина» в тот день. Но когда ты выглядел растерянным… я подумала, может быть, ты не знаешь». Наконец она подняла на него взгляд, неуверенный, почти испуганный. Том Риддл редко испытывал какие-либо приятные чувства. Но, слушая мягкий голос Миртл Уоррен, видя её изящные пальцы, держащие ключ ко всему, священное доказательство наследия, родословной, власти, которая по праву принадлежала ему, он почувствовал, как что-то зашевелилось внутри него. Странное, трепетное волнение. Он изо всех сил старался сохранять спокойствие, невозмутимое выражение лица. И всё же не знал, что делать с этой непривычной смесью чувств не только по отношению к откровению, но и к девушке, которая так охотно его ему подарила. Затем он понял, что она смотрит на него, и их взгляды встретились. Её взгляд был полон вопросов. Сомнения, страха, странной грусти. Словно ей было больно смотреть на него слишком долго, она отвернулась, слегка отстранившись. Том не был из тех мальчиков, кто давал обещания. Он даже не умел утешать. И всё же, почти не задумываясь, он осторожно и медленно поднял руку, приподнял её подбородок и направил её широко раскрытые глаза к своим. Её кожа была тёплой на ощупь. Его же рука, напротив, была ледяной. Теперь он понял, почему она была так ошеломлена в тот день в библиотеке. «Я всё равно буду о тебе заботиться», — твёрдо сказал он. Это было что-то среднее между обещанием и угрозой. «Ты не такая, как другие». Он с каким-то странным удовлетворением наблюдал, как её щёки снова покраснели, а на губах появилась лёгкая улыбка. Этот вид пробудил в ней что-то, что он не мог объяснить, и он быстро убрал руку. Уоррен не сопротивлялся, когда тот потянулся к священной книге. Она позволила ему взять ее без слов и повернулась к своей сумке. Из нее она нарисовала эскизный блокнот и свернулась калачиком в своем углу дивана. Положив блокнот на колени, она тихо начала рисовать. Том был почти заворожен. Она больше ничего не сказала и просто предположила, что он захочет начать читать. Она просто тихо удалилась. Том открыл книгу, имя Салазара слабо блестело в тусклом свете, но его взгляд, сам того не желая, постоянно возвращался к ней. В маленькой девочке была мягкость и спокойствие. Прежде чем она успела почувствовать его взгляд и спросить, почему он смотрит, он заставил себя снова сосредоточиться на странице. Вот и всё. Книга тяжело лежала у него на коленях, кожа потертая, но величественная, словно осознавая прожитые века. «Жизнь Салазара Слизерина». Его пальцы, вопреки себе, благоговейно коснулись имени. Он открыл книгу на помеченной странице. Вот оно. Не громко, не триумфально, просто тихие чернила, размеренный почерк. Но для него оно звучало как рев. Слизерин. Изможденный. Он смотрел на него неподвижно, пока тишина сжимала его, словно бархат, густой и удушающий, но в то же время странно роскошный. Том всегда знал, что он другой. Приют пытался убедить его в обратном. Преподаватели пытались запереть его в чопорных коридорах образования. Но теперь это было неоспоримо. Это была не гордость, не заблуждение. Это была его кровь. Прямой наследник. Не просто факультета, а видения. Основателя. Человека, который увидел гниль в самом сердце магического мира и осмелился мечтать о более чистом мире. Том медленно выдохнул, его дыхание едва было слышно в тишине. Сердце билось не быстрее, а тяжелее, каждый пульс — как барабан древнего грома в ушах. Теперь все изменилось. Он больше не был блестящим мальчиком с темными глазами и опасными талантами. Больше не был просто умным слизеринцем с последователями и сплетнями за спиной. Теперь он был чем-то большим. Чем-то, что вошло в историю. Его имя, некогда пятно, можно было перековать. Не просто уважать, а бояться. Он уже что-то создавал. Союзы, влияние, знания. Но всё это было прахом без наследия. А теперь у него это было. Теперь у него были корни. Даже у Абраксаса с его древним и благородным домом Малфоев не было таких могущественных предков. Том осторожно закрыл книгу и положил её себе на колени. У него было достаточно времени, чтобы её прочитать. Воздух казался чище. В комнате было тише. Он посмотрел на девушку напротив. Она уснула. Голова мягко склонилась на подлокотнике дивана, блокнот для зарисовок все еще аккуратно лежал у коленей, хотя карандаш выскользнул из ее руки. На одной странице было начало чего-то теперь незаконченного, забытого. Очки слегка сползли с переносицы. И Том Риддл наблюдал за ней. Он сидел неподвижно, книга лежала у него на коленях, одна рука покоилась на ней, словно печать. Комната Требований, откликаясь на их тишину, приглушила свой свет, отбрасывая длинные тени на камень. Свет окрасил спящее лицо Миртл в мягкий янтарный цвет, очерчивая впадины на щеках, изгиб губы, веснушки на ее бледной коже. Она выглядела безобидной. Во сне она потеряла ту остроту, которую пыталась демонстрировать с тех пор, как встретила его. Ни дрожи в голосе. Ни страха. Только дыхание, тепло и кости. Том слегка наклонил голову. Она устроилась рядом с ним, заснула рядом, словно в этом не было никакой опасности. Словно она не понимала, к какому человеку прижалась. Он мог сделать с ней все, что угодно. Эта мысль не была непристойной. Она была холодной. Совершенной. Она была здесь, без сознания, беззащитная. Ее жизнь, ее тело, ее знания — все это в этот момент было целиком его. Он мог наложить проклятие, и она никогда не проснется. Он мог исследовать ее разум. Украсть ее воспоминания. Стереть ее полностью. И все же он этого не сделал. Вместо этого он наблюдал. Внимательно. Словно все еще пытаясь понять ее. Ее рот слегка приоткрылся при вдохе, лоб время от времени подергивался от снов. Одна рука свободно лежала у груди, словно она держала что-то невидимое для него. В Миртл Уоррен не было ничего особенного. Не в обычном смысле. Она не была могущественной. Не была сияющей. Она не привлекала внимания в коридорах или комнатах тишины одним взглядом. И все же, вот она. Окутанная той же тенью, что и он. Знающая то, чего не знал никто другой. Хранящая секреты, которые могли погубить его или возвысить. И она отдала их добровольно. Она снова и снова становилась незначительной рядом с ним. Следовала за ним, бросала ему вызов, оскорбляла его, боялась его, и теперь, во сне, отдала ему то единственное, чего никогда не было ни у кого другого. Полное и безграничное доверие. Том не знал, что с этим делать. Это раздражало его. Это разбивало что-то внутри, что он давно похоронил. Он почувствовал, как книга слегка сдвинулась у него на коленях. Биография. Его право по рождению. Его будущее. Он перевел взгляд с книги на нее. И в наступившей странной тишине он понял, что не хочет, чтобы она проснулась и испугалась. Он хотел, чтобы она проснулась, осталась и последовала за ним. Даже если это означало держать эту чудовищную часть себя на поводке еще совсем немного. Ему это не нравилось. Но он и не отталкивал ее. Она заерзала во сне, пробормотала что-то невнятное и еще глубже свернулась калачиком на подушках. Альбом для зарисовок, теперь оторванный от ее колен, грозил сползти на пол, и Том тут же поймал его. Инстинкт, ничего больше. Но, оказавшись в его руках, он не вернул его. Вместо этого он открыл его и начал небрежно перебирать ее рисунки. Это было невежливо, но он не остановился. Они были хороши. На самом деле, очень хороши. Не то чтобы он когда-либо любил искусство, он видел в нем мало пользы, но ее линии были чистыми, уверенными, точными. Она набросала мандрагоры и Астрономическую башню, студентов, отдыхающих, вероятно, в общей гостиной факультета Равенкло, матч по квиддичу в воздухе и даже мадам Скрибнер с ее кривыми очками и хищной осанкой. А потом она нарисовала его. Он замер. Том Риддл прекрасно знал, что портрет — это не зеркало. Это отражение художника, того, как он воспринимает объект. Но все же это застало его врасплох. Его лицо, угловатое и острое, но каким-то образом смягчилось, не от привязанности, а от наблюдения. Детали были поразительны. Падение его темных волос. Линия его губ в неподвижном состоянии. Его глаза, темные и впалые, смотрели со страницы не с жестокостью, а с размышлением. Она изучала его. Внимательно. Неоднократно. Первым его чувством было отвращение. Это ощущалось как нарушение. Он должен был быть наблюдателем, а не объектом наблюдения. Он контролировал то, что видели другие, что они знали, чего боялись. И всё же вот он, запечатлённый в графите, в её руке. Изображённый без разрешения. Но затем что-то изменилось. Чем дольше он смотрел, тем труднее было отвести взгляд. Она не изобразила его чудовищем. Она не смягчила его, ни романтично, ни наивно. Но она увидела его. Увидела то, на что большинство никогда не удосужилось обратить внимание. И сохранила это. В молчании. В тайне. Только для себя. Он почувствовал, как холод поднимается к горлу, это обычное чувство, эта защита от познания, и всё же оно не сработало. Не полностью. Образ смотрел на него в ответ, нетронутый его гневом. Он существовал, принимал он это или нет. Нравилось ему это или нет. Она снова едва пошевелилась. Прядь волос упала ей на щеку. Он уже собирался закрыть альбом для эскизов, когда, неуклюже перевернув страницу со своим портретом, его взгляд привлек другой рисунок. На первый взгляд, он показался безобидным и почти обыденным. Это был массивный белый мраморный умывальник из ее ванной. Она нарисовала его с разных ракурсов, каждая мельчайшая деталь была выполнена с пугающей точностью. Плитка. Отражение потолочных светильников. Даже едва заметная надпись со змеями, обвивающими ручки кранов. Том слегка усмехнулся, увидев маленькую эмблему змеи, а затем нахмурился. Он не стал долго думать и просто вырвал рисунок, сложил его один раз и засунул глубоко во внутренний карман халата. Затем, осторожно, он вернул альбом на прежнее место рядом с ней. Он посмотрел на часы. Два часа ночи. Резко выдохнув, он поднял взгляд на стену, через которую они вошли, и на мгновение закрыл глаза от смирения. Он подумал о Уоррен, спящей рядом с ним, которая уже раньше желала уйти и которой, вероятно, все-таки следовало бы вернуться в свою спальню. Он подумал, с некоторой неохотой, что к этому времени и он не возражал бы уйти. Когда он открыл глаза, стена уже начала сдвигаться. Плитки вставали на свои места, мозаика перестраивалась, образуя дверь. Том Риддл снова тихо и устало вздохнул и повернулся к девушке. Но Уоррен оставалась крепко спящей, свернувшись калачиком на подушках, словно маленькое упрямое существо, которое отказывалось просыпаться под давлением времени или обстоятельств. Он смотрел на неё. Разбудить кого-то должно быть просто. Резкий звук. Заклинание. Даже лёгкий толчок. Но мысль о том, чтобы снова прикоснуться к ней, сжала что-то в его груди. Не страх. Не вина. Что-то более неприятное. Он слегка пошевелился, наклонился вперёд и открыл рот, чтобы заговорить, но слова не выходили. Её имя теперь звучало странно на его языке. Слишком мягко. Слишком знакомо. Он нахмурился. Это было абсурдно. Она всего лишь девушка. Когтевран. Маглорождённая, с множеством чувств, склонностью к плачу и прятанию за сарказмом и книгами. И всё же она спала рядом с ним, как будто мир был в безопасности. Как будто он был в безопасности. «Уоррен», — наконец произнес он тихо и отрывисто. Ответа не последовало. «Уоррен», — попытался он снова, громче. Она пошевелилась, но не проснулась. Он взглянул на наколдованную дверь. Ему совсем не хотелось оставлять ее одну в комнате. Его рука на мгновение замерла между ее плечом и щекой, он не знал, какой жест будет менее интимным. Он ненавидел это. Наконец, с резким вздохом поражения, он постучал двумя пальцами по подушке рядом с ней. «Уоррен», — твердо сказал он. «Проснись». И когда ее карие глаза приоткрылись, растерянные и смущенные, у него слегка перехватило дыхание. — Мы можем уйти, — быстро сказал он, кивнув в сторону только что появившейся двери. Девушка устало улыбнулась. — Как ты это сделал? — сонно спросила она. Том чуть не заколдовал её. Он очень надеялся, что она не так небрежно относится ко всем. — Наверное, ты наконец-то захотела поспать где-нибудь в другом месте, — он слегка насмешливо усмехнулся, поднимаясь на ноги. Миртл раздраженно застонала, но не стала спорить . По дороге в башню Равенкло она была так измотана, что Том на мгновение, и это было крайне нежелательно, испугался, что ему придётся нести её по лестнице. С явной неохотой он предложил ей свою руку, и когда она посмотрела на него с недоумением, он просто взял её за руку и обхватил ею свою. «Я же не собираюсь поднимать тебя в воздух. Ну же», — пробормотал он, в голосе слышалось легкое раздражение, он мысленно проклинал Мерлина за тот поворот судьбы, который привел его к этой совершенно абсурдной ситуации. «Извини», — пробормотала сонная девушка рядом с ним, нежно перебирая пальцами его рукав. В конце концов, он пробормотал, что все в порядке. У входа в гостиную Равенкло он коротко поблагодарил её за книгу, которую она когда-то от него спрятала. И молча поблагодарил самого Салазара за то, что она слишком устала, чтобы ответить ему чем-то значимым. Затем Том Риддл пошёл один. Коридоры были пусты. Луна щедро заливала светом высокие окна. Его шаги мягко эхом отдавались по камню, это был единственный звук в замке, бодрствующем в этот час. Он медленно, но уверенно направился обратно к подземельям Слизерина, сохраняя ясность ума, несмотря на час. День был полон сложностей. Ссора в туалете поначалу казалась пустяком. Простая ошибка. Но всё вышло из-под контроля. Переросло в ярость. В странную Комнату. Комната Выручай-комната — это определенно то, чего он не ожидал. Скорее, одно из тех событий того дня, которые он не предвидел. Как, например, её сопротивление или крики в его адрес. А потом его история. Та, которую он хранил в тайне, в молчании и гордости. Он рассказал ей. Произнёс эти слова вслух. О своей матери, о приюте, о имени, которое приковало его к позору. И он даже спросил о ней. Почему? Потому что хотел знать? Потому что чувствовал… что? Любопытство? Стремление к контролю? Его челюсть сжалась. Он подумал об этом откровении. О Салазаре, о родословной и о своем наследстве. Он всегда чувствовал, что ему суждено большее. Что он несет в себе нечто древнее, темное, могущественное. Но теперь были доказательства. Наследник Слизерина по имени, по крови, по судьбе. Не украденный титул, не надетая маска, а правда, погребенная в венах и наследии. Он должен был чувствовать себя победителем. Он чувствовал. Но было гораздо больше. Уоррен знала кое-что и добровольно раскрыла это. Не из чувства долга. Не из страха. Не из желания. Просто потому, что она доверяла ему. Том подошел к входу в подземелье и остановился. Доверие было слабостью. Оно ему было не нужно. Он презирал его в других и прятал в себе. Так почему же оно оставалось? Почему ее голос все еще эхом отдавался в уголках его сознания, словно полуналоженное заклинание? Он проскользнул в спальню, знакомый холод каменных стен успокаивал. Он сел на край кровати, пальцы коснулись старой священной книги. Она ошибалась, доверяя ему. И все же, какая-то глубокая, предательская часть его надеялась, что она не остановится.