На границе

      Первое, что почувствовал Йошики, проснувшись рано утром, — чужое дыхание где-то в районе задней части шеи. Второе — рука, обнимающая его поперёк живота.       Парень пару раз моргнул, потер глаза, повёл головой в разные стороны. Глянул на спящее лицо "Хикару", вовсе не замечая, как губы растянулись в улыбке, и подавил порыв прикоснуться к нему.       Он аккуратно убрал его руку с себя и приподнялся, стягивая ногами одеяло. Прохладный ветерок, колыша занавески, дул из приоткрытого окна.       Но Йошики упал обратно, придавленный к постели ногами друга — тот сидел на нём сверху, сжимая коленями его бока, и то ли ухмылялся, то ли был слегка недоволен.       "Хикару" наклонился ближе, глядя прямо в глаза. Не выдержав сокращающейся близости, Йошики отвернул голову в сторону, сверля стену прищуренными глазами. Нервно покусывал губы, сжимал челюсти и изо всех сил игнорировал пристальный взгляд друга, которым тот прожигал его профиль. Молчание показалось Йошики затянувшимся и странным, учитывая их позу.       Периферийным зрением он увидел, как "Хикару" разомкнул губы, чтобы что-то сказать, но услышал оборванный звук, так и не сформировавшийся в слова. Вместо этого Индо склонил голову набок, будто спрашивая о чём-то.       — Слезь с меня, — Йошики нахмурился, стараясь не придавать особого значения тому желанию, возникшему глубоко внутри.       Желанию, чтобы "Хикару" не слезал, а, напротив, переступил границу. Сделал это за него, потому что сам Йошики слишком труслив.       Но парень действительно слез. Отполз к противоположной изголовью стороне кровати, устроившись в ногах у Йошики.       — Пока ты дрыхнул, я успел уже умыться и причесаться. Твоя мама и Каору ушли, мы дома одни.       В ответ Йошики только хмыкнул и ушёл в ванну, пока "Хикару" вытянулся на его постели с томом новой манги в руках.       Йошики смотрел на своё осунувшееся, бледное лицо в отражении зеркала с синяками под глазами. Чернота волос только подчёркивала бледность кожи. — "Ужасно выгляжу… А через две недели уже учебный год начинается…" — устало выдохнув, он сплюнул пену от зубной пасты, набрал в сложенные вместе ладони прохладную воду и умылся.       Отросшая за месяц с лишним челка намокла и теперь липла к лицу.       Йошики вернулся в комнату, на автомате скинул с себя пижаму, переступил её и прошёл к шкафу, роясь в поисках домашней одежды — вся остальная была в стирке.       Он успел только натянуть свободные шорты до колена, когда со спины раздался голос "Хикару", зовущий его по имени.       Вздрогнув, Йошики развернулся и уставился на парня напротив себя. Тут же захотелось отступить назад, но было некуда — за спиной полки с одеждой, в которые он при всём желании не поместится и закрыться не сможет.       Да и захочет ли?       Блеснувшие интересом — и чем-то ещё — глаза "Хикару" опустились до самой резинки шорт и медленно поплыли вверх, останавливаясь на губах. Он сделал один нетвёрдый шаг вперёд, ни улыбаясь, ни ухмыляясь.       Йошики вжался всем телом в шкаф, будто это действительно могло сократить расстояние между ними. Он не боялся "Хикару", начал уже привыкать к нему.       А может, какие-то механизмы его психики дали сбой ещё в самый первый раз, или просто давно заржавели и перестали работать, потому что в голове промелькнула мысль, что ему, в общем-то, всё равно, убьёт его “Хикару” или нет. Каждый раз, когда тот переставал себя контролировать и почти поглощал Йошики, страх таял в нём, сменяясь смирением — страшным от того, насколько быстро оно наступало. Он дергался, вырывался, но сам уже не боялся. Это было не «приятно», которое обычно сопутствовало щупальцам "Хикару", лазающим по его телу, облепляющим ноги, руки и торс, проникая в рот и ноздри, — а именно смирение со своей гибелью, которая так никогда и не наступала. Потому что каждый раз Йошики удавалось вырваться. Как жаль, что не «потому что "Хикару" удавалось взять себя под контроль».       Йошики смотрел будто сквозь него, не в глаза и не на губы. Проникновенный — как казалось "Хикару" — взгляд на самом деле был обращён не в самое нутро аномальной сущности, и далеко не на то, что было в нём заменой небьющемуся сердцу и душе: Йошики смотрел в никуда, думал обо всём и ни о чём одновременно.       И в итоге отвернулся. Продолжил бестолково рыться в полках, лишь бы "Хикару" не заметил ничего лишнего в его лице, не уловил сбившееся дыхание, не заметил румянец на щеках и слегка подрагивающие руки.       Чтобы не опустил взгляд ниже.       "Хикару" недовольно прищурился, подмечая, что откуда-то в нём взялась ранее ему неизвестная потребность в том, чтобы Йошики смотрел только на него — не так, как было в лесу или в ванне, когда ему угрожала опасность, а совсем иного рода — видел только его, слышал тоже только его.       И потребность эта не принадлежала настоящему Хикару. Почти год он провёл в теле этого мальчишки, имея доступ ко всем воспоминаниям и чувствам, и нигде не было этого желания. А значит, она, эта потребность, родилась у него самого и принадлежала ему.       Но это бы далеко не голод и не тяга поглотить столь чистую, ничем не опороченную душу Цуджинаки.       "Хикару" выдохнул:       — Не хочешь смотреть на меня? — прозвучало ровно. Но с ноткой обиды и странного отчаяния.       Ответом ему послужило отрицательное качание головой.       Злобно фыркнув, "Хикару" обнял его со спины, даже не пытаясь дотянуться до губ. Тот застыл, перестал, кажется, дышать. Руки безвольно висели вдоль напрягшегося тела.       "Хикару" сильнее сжал руки на его торсе, на короткий миг прижавшись губами к лопатке. Оставленный на оголённой коже поцелуй отличался от тех, которые у них уже были.       Но даже так — Йошики не обернулся. Не взглянул в глаза, не прикоснулся к щеке. Не ответил.       Но это просто монстр в трупе Индо Хикару.       Чужие слова, всплывшие из глубин памяти, ударили по эго. Напомнили, кто он на самом деле: просто монстр в чужом теле.       "Хикару" отстранился, изо всех сил сдерживая слёзы. Знал, что если даст им выход, непременно вместе с ними вылезет на свет его истинная сущность, которая так пугала Йошики.       Сущность, которая каждый раз ломала хрупкое равновесие и иллюзию, что его приняли, что можно так жить и справляться, что всё в порядке.       Чтобы отвлечься, "Хикару" прошёл к окну, открыл его, высовываясь наружу и глядя на кончик солнца, что ещё не взошло.       Он не раз видел его, но никогда не осознавал. А спустившись с гор в человеческом теле и, наконец, обретя личность и самосознание, смог в полной мере ощутить на себе все прелести природы, которые раньше его никак не касались: тепло солнца, дождь, ветер, рассветы и закаты — всё это было ему недоступно, когда он был просто бестелесной материей.       Он оглянулся назад и заметил, что Йошики всё ещё стоял у шкафа полуголый.       —"Все ещё пытается найти одежду?…"       "Хикару" усмехнулся, поняв, что в моменте настолько увлёкся, что даже не заметил отсутствия футболки на теле друга. Видимо, именно поэтому ему так сильно захотелось прижаться к нему ближе, провести руками по чужим рёбрам и животу: Йошики был без верхней одежды.       Он упустил идеальный шанс ощутить мягкую кожу собственными руками. Без шершавой футболки.       Зато ощутил губами.       — Ты… поцеловал тогда меня или своего друга? — он тут же поджал губы, быстро отвернувшись к окну.       Начал рассматривать птиц, траву под окном, облака и подмечал всё подряд, лишь бы отвлечься: вот какой-то паренёк едет с девушкой на велосипедах, весело смеясь.       Прямо как они с Йошики…       “Хикару” тряхнул головой. Перевёл взгляд на горизонт, испытывая нестерпимое желание спрятаться от самого себя, от того, что приобрёл вместе с этим телом — от чувств, бурливших к этому парню позади него.       Злило, до безумия злило и расстраивало, что Йошики оставался рядом, закрывал глаза на всё и прощал все попытки его убить только потому, что скучал по погибшему.       Сомкнув челюсти, “Хикару” опустил голову.       Нельзя срываться. Нельзя.       Он представил, как до краёв сейчас полон зависти к людям: они могут сорваться в истерику, дать волю чувствам, зарыдать или закричать. А он так не может, иначе в прямом смысле слова ненароком убьёт дорогого себе человека, придачу превратив дом в развалины. Последствия его тоски и боли отличались от последствий человеческой истерики.       Иронично, что чья-то боль может разрушить сильнее чьей-то ярости.       — Хикару…       Имя резануло по ушам. Оно ведь не его, ему не принадлежало. Будь у него своё, он сказал бы больше не называть его «Хикару». И не потому, что ему жаль, что это тело и личность никогда не были его, а потому что внутри сразу вскипали раздражение и ревность к прошлому Йошики.       — Хика…       — Не называй меня так. — Вырвалось это совершенно непроизвольно, с раз же пробудив сожаление и злость на самого себя за эту по-настоящему человеческую слабость.       Но человеком он от этого не станет.       — Хорошо, не буду, — спокойно ответил Йошики.       Послышались шаги позади, а затем — приятный скрип кровати под чужим весом.       Интересно, как настоящий Хикару относился к этому скрипу и застал ли он его? — в поиске ответа на свою очевидно глупую мысль “Хикару” погрузился в себя, копаясь в памяти.       Настоящий Хикару всё-таки застал этот скрип и относился к нему безразлично. Он его даже не замечал. А “Хикару” этот скрип нравился. Ещё одна разница между ними была найдена. Индо усмехнулся. …       — Конечно же, я скучаю по нему, — начал Йошики. Заметил ли он, как поджались губы Индо, как сжались и разжались пальцы от бушующей внутри него ревности и сожаления? — Но с тобой мы провели больше полугода. Я сразу заметил несостыковки и перемены. Думаю, ты понимаешь, о чём я… — вздох. — Безусловно, ты отличаешься от Хикару, мы оба это знаем. Оба об этом говорили. У тебя его тело, голос, жизнь. Но с истечением каждого дня я… вижу, что ты… — Йошики замялся, замолчал, сминая одеяло.       На секунду бросив взгляд на него, "Хикару" увидел, что тот сидит без футболки и с подушкой на коленях.       — Я не знаю, как сказать, но… Мы любим за качества и характер, а потом уже — просто так. Ты шутишь по-другому, ведёшь себя по-другому, любишь другое. Ты сам другой. Тебе интересен человеческий мир и люди в целом. Не так, как было интересно Хикару. Он просто со всеми общался, весело проводил время, а ты… ко всему питаешь живой интерес и любовь, и это, пожалуй… — Йошики снова замолчал. Откашлялся. И тихо произнёс, отворачивая голову: — Очаровательно, я бы сказал…       Было видно, как ему тяжело говорить. Как он нервничал и подбирал слова. Не было сомнений, что шли они от чистого сердца.       Может быть, Йошики даже полностью осознавал смысл сказанного и ясно видел происходящее внутри себя. Может быть, это была не просто попытка извиниться, за которой потом последует откат, а реальное отделение монстра от настоящего Хикару и понимание своих истинных чувств.       — Мне нравится твоё любопытство, попытки узнать и понять происходящее вокруг тебя. Нравится твоя живость, любовь к этому миру и природе. Нравится твоя прямолинейность. Ты сразу говоришь, что тебе нравится, а что нет, что расстраивает, а что радует. Ты не канючишь, не молчишь, а всегда говоришь, как есть, потому что, в отличие от нас, людей, не видишь в этом смысла. А в человеческом мире это редкость. И… — Йошики опустил голову, не договорив.       Он закрыл лицо руками, сжимаясь. Понимал, что это бесполезно, потому что сидящее рядом нечто всё равно всё поймёт без слов, даже без взгляда.       — Если тебе надоест это тело, ты можешь взять другое. Просто будь рядом. Пожалуйста…       То, что заменяло монстру сердце, болезненно сжалось. Внизу живота и где-то глубоко внутри от последних слов сгустилось нечто странное, заставившее поджимать губы и избегать прямого взгляда.       "Хикару" оглянулся на Йошики. Сел рядом, поджав под себя ноги — спиной к окну и к миру. Потому что его мир сейчас смотрел на него серыми глазами и, казалось, молил о прощении.       Йошики сутулился, словно желая спрятать от чужого взгляда родинки на теле, стать меньше и незаметнее.       — Его здесь нет, а ты есть…       И эта фраза — короткая, казалось бы, самая обычная — ударила в подобие сердца. Проникла внутрь, осев там новым воспоминанием, новой частичкой формирующейся личности.       Она путала мысли, ломала привычное, на миллиметр сдвигала в сторону сомнения, рождая новые.       А человеческая душа тем временем горела, становилась то ярче, то тускнела. "Хикару" всегда видел её — в прямом смысле этого слова. Она горит под грудной клеткой, в самом центре.       И всегда “Хикару” неосознанно тянулся именно к этому месту — и всегда пугался самого себя. В такие моменты он отдалялся от Йошики, становясь молчаливым. Тот всё понимал. Не мог не понять.       И всё, что сдерживало монстра от желания эту душу поглотить, — любовь настоящего Хикару к Йошики, ставшая его частью в момент, когда он вселился в умирающее тело.       Любовь, которая с каждым днём усиливалась, становилась крепче, принадлежала ему. Теперь в узде его держала не память тела и чужие чувства, а его — его любовь. Настоящая, отделённая от любви Хикару. Любовь, которой он не дал перемешаться с чужой.       Каждый раз он делал выбор — и каждый в пользу Йошики. Шёл против своей природы и инстинктов, ломал установленный порядок, выбирая эту жизнь и этого человека.       Йошики, может, обо всём уже догадался. Сложил два плюс два и понял, что чувства монстра взялись не с пустого места. Но сам “Хикару” ему этого не скажет. Не скажет, что друг, которого он так горячо любил, тоже любил его в ответ. Иначе будет хуже им обоим. Вдвойне.       Йошики приподнялся на коленях, наклонился вперёд, сомкнув руки на плечах друга.       — Я… хочу, чтобы ты был рядом. Ты не он. Ты не замена. Правда…       Тяжёлый вздох сорвался с губ “Хикару”. В смятении он обнял друга в ответ. Прижал его тело к себе, зарываясь одной рукой в волосы на затылке.       Это и есть любовь? Или нет? Или любовь — это всё вместе, и одно другого не исключает?       Как бы ни хотелось “Хикару” получить чего-то конкретного из губ Йошики, он сам понимал, что тот, если и любит его, то вряд ли в романтическом смысле.       Любит не той формой, которая была знакома монстру из его личных ощущений, просмотренных фильмов и немногих прочитанных книг. До недавнего времени ему было всё равно, будет ли ответ от Йошики или нет, потому что ему с головой хватало обычного присутствия рядом.       — "Моей любви… хватало на нас обоих… Так ведь сказала героиня того романа?…"       Но чем больше он себя осознавал и приобретал собственную личность, тем больше понимал, что хочет не просто оберегать, защищать и быть рядом с Цуджинаки — но хочет его всегда обнимать, целовать, ловить ответный взгляд на себе, прикасаться к нему, прижиматься сзади, вместе узнавать мир, который человеку был понятен «от» и «до». От рождения и смерти, от любви до ненависти.       Хотелось прижаться к нему всем телом, провести языком по коже, вдохнуть запах, понять, что прячется внутри него помимо души. Он знал, что это, но не знал, в какой момент это родилось. Физическое влечение было ему раньше невиданно и непонятно, хотя он считал наоборот. Как оказалось, это был не голод, а желание переплестись конечностями в физической близости, вдыхать влажное и горячее дыхание друг друга, целовать. Слиться в смысле любви и возбуждения, а не в тяге одного поглотить душу другого вместе с телом.       Йошики отстранился первым, и тепло его тела исчезло вместе с ним.       Индо бесшумно сглотнул, отводя взгляд от полуобнажённого тела друга и родинок, и неловко поёрзал на месте. Он стыдился собственных мыслей и желаний. Ему ведь нельзя этого делать.       — "Не то чтобы мне было дело до моральных норм…"       Просто он до жути боялся самого себя. Боялся, что даже если Йошики ответит взаимностью, он не сможет себя сдержать и опять навредит. Он слабел, а вместе с тем ему всё больше и больше становилось труднее себя сдерживать.       Пока “Хикару” пребывал в собственных мыслях, Йошики успел натянуть верх пижамы обратно на себя и уйти на кухню. Дверь за ним задвинулась, оставив после в воздухе аромат цветов, мяты и кондиционера для белья.       “Хикару” упал на постель, закрыв лицо предплечьем руки. То, что произошло несколько минут назад, никак не вязалось с произошедшим на берегу моря месяц назад.

*месяц назад*

      Он видел, какую боль причинил Йошики своими словами. И потому отвёл взгляд, не в силах выдержать чужие слёзы, застывшие в глазах. Они оба были мокрыми насквозь, сил на драку не осталось.       — Не уходи, пожалуйста! Не уходи, не уходи, не уходи!!!       Упавший на колени Йошики поднял брызги воды, долетевшие почти до лица “Хикару”, и вцепился в ярко-зелёную футболку со всей оставшейся силой.       Умолял, повторяя со сбившимся дыханием:       — Не уходи, пожалуйста! Не уходи, останься!!!!!       Он смотрел с мольбой, продолжая цепляться за мокрую одежду. Неподалёку плавали купленная для Каору саламандра и его серая кепка.       Йошики подполз ближе, и “Хикару” подумал, как, должно быть, больно царапаются его колени об камни и песок.       Он уже обхватил его за сгибы локтей, чтобы поднять, когда Йошики прижался щекой к низу его живота.       — Прошу, не уходи…       Опешиа, "Хикару" застыл, ощущая вибрацию от чужого плача. Горячие выдохи рядом в его живот создавали контраст с холодной и прилипающей к телу одеждой.       Он устало, нежно усмехнулся. Положил руку на мокрую от воды макушку и потрепал по волосам, встречаясь взглядом с Цуджинаки. В серых глазах полопались капилляры, сбитое дыхание никак не приходило в норму. Такой открытый и эмоциональный, он сейчас смотрел снизу вверх и выглядел по-особенному.       В невиданном порыве “Хикару” наклонился ближе, и Йошики потянулся в ответ, неуверенно соприкасаясь губами.       Следуя памяти тела, “Хикару” толкнулся языком в рот Йошики. Спустившаяся с макушки рука теперь прижималась к щеке, кончиками пальцев доставая до ушей, пока другая покоилась на его плече.       Холодные губы Цуджинаки разомкнулись, впуская “Хикару” внутрь. Языки столкнулись, губы сминались друг под другом.       Их тяжёлые выдохи смешались друг с другом, рождая между юношами нечто странное, непонятное, но приятное.       Отчаянно хотелось верить, что Йошики видит и целует его, а не настоящего Хикару.       Йошики отвёл голову, разрывая поцелуй, и поднялся с колен. Приятный звук воды раздался между ними, когда он подошёл ближе, целуя вновь.       “Хикару” ответил ему.       Боялся, но решил попробовать: вместе с языком впустил в рот парня вытянутый сгусток липкой материи. Себя.       Йошики, ожидаемо, отпрянул, закрывая рот руками, чем заставил “Хикару” мгновенно пожалеть. Мысли накрыли с головой: он испугался? Ему было мерзко? Он злится? Он всё-таки поцеловал Хикару, а не его? Тогда зачем всё это было?       Но поток мыслей оборвался, когда тот по-новому накрыл его губы своими, томно выдыхая в рот. Обеими руками он обхватил его лицо и спешно, на выдохе, произнёс:       — Мне не мерзко, я не боюсь и не против…       “Хикару”, теряясь от неверия в происходящее, повиновался: приоткрыл рот, через который сгустки материи проникли между чужих губ.       Йошики задышал ещё тяжелее, издал тихий стон, немного отклоняясь назад. А затем, напоследок, толкнулся ещё раз, чмокая в губы, и отстранился.       Отросток втянулся обратно. Они молча смотрели друг на друга, глаза в глаза. Мокрые, тяжело дышащие, запутавшиеся.       Но главное — Йошики его не оттолкнул. Попросил того же и принял.

*настоящее время*

      "Хикару" убрал руку, уставился в потолок. Что это было тогда? Минутный порыв? Интерес? Или странно оформленная тоска по другу, нашедшая, наконец, решение?       Думать об этом не хотелось. Вернее, не хотелось думать о причинах.       "Хикару" поднялся с постели, выходя в кухню к Йошики. Тот сварил две чашки кофе, и лопаткой переворачивал блины на сковороде.       Подогнув одну ногу под себя, он подпер щеки кулаками и уставился на спину парня.       — Не молчи. — Йошики положил на тарелку с блинами ещё один, и выключил плиту. Открыл холодильник, выискивая в нём что-то. — Мне становится невыносимо, когда ты так тих. — Он вытащил малиновый сироп, закрыл холодильник, поставил всё на стол и сел напротив. — Хотя заставить тебя говорить я не имею права…,       — Просто я не знаю о чем говорить… А об этих дырах, о том дядьке в очках не то что разговаривать— думать не хочется…       — Понимаю… — Йошики кивнул, стуча пальцем по кружке.       Вглядываясь в черноту кофе, он вспоминал произошедшее утром: мягкий поцелуй на лопатке, расставленные по обе стороны от него руки, слова, сказанные им самим в попытке залатать трещину между ними.       Эгоист, испугавшийся одиночества и не сумевший принять смерть друга. Мудак, выбравший себя, поставивший всех под угрозу. Получается: эгостичный мудак.       Вопросы, на Йошики не мог дать ответ, звучали в голове голосом Танаки:       Но ведь это всего лишь монстр в трупе твоего друга. Долго ты ещё собираешься держаться за Хикару? Разве это нормально? Может, пора его уже отпустить?       Нормально ли, что он привязался к монстру в трупе его друга? Может, нет.       Держится ли он за настоящего Хикару и именно поэтому не хочет отпускать монстра? Конечно он скучает по Хикару. Но этот монстр…       Йошики глянул на молчаливого парня напротив себя, на шрам на шее, не принадлежащий настоящему Хикару. Вспомнил все те разы, когда сам чудом вырывался из лап смерти; случайные попытки "Хикару" убить его; слабый самоконтроль существа.       Бросил взгляд на собственную руку, которую до самого локтя покрывали темные пятна.       И словно в противовес всему плохому, вспомнил, как "Хикару" два раза спасал его — в лесу и в ванне. Как пытался поглотить ту страшную тварь в кафе, но не смог, и взглянул на него кровоточащим глазом, одновременно сожалея и извиняясь.       Все их прогулки, разговоры, попытки докопаться до правды наслаивались друг на друга, сменялись подобно страницам альбома. Всё смешалось, поднимало внутри бурю эмоций и чувств, путало мысли.       Да, скучает. Да, не может опустить. Но он ведь знал, что Хикару на самом деле не его друг, замечал ударения в словах не туда, подмечал изменения в его вкусах и интересах, несостыковки в воспоминаниях и историях, чрезмерную открытость и прямолинейность, отчужденность от других, резко появившуюся любовь к школе.       Списывал всё на амнезию, изо всех стараясь не прислушаться к внутреннему голосу, который вовсю вопил, что его вернувшийся с гор друг, целый и невредимый, уже не тот.       Вернувшись оттуда, откуда взрослые и физически крепкие мужчины никогда не возвращались, он уже не мог быть его другом.       Тем более, что Йошики своими глазами видел тот застывший взгляд, направленный в небо, и чувствовал руками холод окоченевшего тела.       Йошики сделал выбор давно. Намного раньше того дня, когда они с "Хикару" сидели на скамейке, поедая мороженое и взгляд друга поплыл на его глазах, становясь непонятной разноцветной материей.       Йошики решил всё задолго до того ракового дня.       Он точно знал, что полюбил своего нового друга — его характер, немного отличающуюся от Хикару манеру речи, свободу от человеческих рамок. Полюбил всё, о чем сказал ему ранее в комнате.       Но полюбить не значит принять. Любить не значит не испытывать страх. И всё же…       Какая-то часть него тянулась к неизведанным огонькам в родных глазах. Не когда его тянули непонятые холодные отростки, а вообще всегда — в тишине комнаты, в шумном классе, в фестивальную ночь, на берегу озера, на пороге храма. Его пугал и одновременно вызывал внутри неоднозначные чувства хищный оскал, присущий лишь одному существу в этой деревне. Тот оскал, который был направлен не на него, а на угрозу.       Неподдельный интерес монстра к обыденным вещам заставлял смотреть на него с другой стороны. Никогда бы Хикару не посмотрел видео о размножении павлинов, а он посмотрел, да ещё и пересказал свои знания Йошики. И вдобавок постоянно спрашивал его о насекомых, о чувствах, о его искренних мечтах — не желаниях.       Запутавшись в собственных чувствах, он сам не понимал, что делать, за что браться, как отвечать. Жутко смущался там, в комнате, постыдился своей эрекции от внезапной близости, и поэтому отвернулся.       — "Надо всё обдумать… понять…" — Йошики посмотрел на "Хикару" из под челки. Сжал кружку сильнее, отводя взгляд к окну.       Краем глаза поймал ответный взгляд, когда встал из-за стола, но не смог его правильно интерпретировать.       — "Испугался? Расстроен?…"       "Хикару" откинулся на спинку стула, глядя как парень складывает посуду в раковину, убирает еду в холодильник и накрывает недоеденные блины полотенцем.       — Не хочешь прогуляться? — спросил его Йошики.       — А ты купишь мне мороженое?       Непроизвольная улыбка тронула губы парня: иногда его поражала легкость этого существа.       — Что смешного?       — Да так… — отмахнулся Йошики. — Вспомнил как ты сказал «у него волосы отросли», когда на наших глазах дед Такеды… ну, в общем ты понял.       — Аа… помню-помню. — "Хикару" хохотнул. Но голос его быстро стал серьезным: — Только я так шутил или….       Руки Йошики дрогнули в ответ на не оконченный вопрос. Пару чашек с тарелкой чуть не упали на пол. Это пустота, последовавшая после «или» даже не намекала, а прямым текстом говорила о ком спрашивал "Хикару". Не о школьных друзьях, не об абстрактных мальчишках из соседних домов.       — Только ты, — выдохнул он.       И это была правда.       Потому что Хикару никогда не шутил в стрессовых ситуациях.       — ……       — "Кажется… я всё меньше начинаю видеть Хикару…"       Словно это тело всегда принадлежало аномальной сущности.       Воображаемый Танака в голове Йошики печально покрутил пальцем у виска.       — "Хотя что там… он еле удержался при нас от этого жеста. Видел же всё. И слышал. Сраный жучок…"

***

      Последнее время они всё чаще бывали друг у друга дома, каждый раз — когда домашних не было. Госпожа Цуджинаки не делала замечаний сыну по этому поводу, но тот все равно всё понимал по её поджатым губам, когда в очередной раз сообщал на пороге дома «я останусь у Хикару»; по её строгому взгляду, направленному на лишнюю пару кроссовок. Он тратил её терпение и знал это, но присутствие друга нравилось ему слишком сильно.       От гудящих в голове мыслей Йошики всё сильнее хотел поскорее лечь в постель и уснуть, и не мог дождаться ночи. Глянув на время, он с долей разочарования отметил, что сейчас только начало шести.       "Хикару" шел задом наперед, пересказывая сюжет посмотренного им фильма. Йошики слушал его в пол уха, смотря под ноги. Отвечал что-то дежурное, кивал головой, но каждый раз проваливался в себя.       "Хикару" умолк, когда окончательно понял, что не добьется заинтересованности. Поэтому сделал шагу в сторону, становясь перед Йошики стеной. Не ожидающий этого парень врезался в его грудь, спотыкаясь. Наступил на его ногу, и дабы не упасть самому, вцепился обеими руками в "Хикару". Человеческое сердце бешено застучало от близости, к которой не было готово.       Вовремя легшие на талию руки не дали Йошики отстраниться.       — Ты, кажется, совсем не слушал меня, — с укором заметил "Хикару".       — Прости. — Йошики отошел назад на пару шагов, и чужие руки отпустили его. Он стыдливо смотрел в сторону. Там, вдалеке, тонкие ветки ивы покачивались на ветру. — Задумался…       — И о чем же?       — О… — сбился. — Обо всем.

*неделю спустя*

      В доме Индо было тихо. Хозяйка ушла на работу, оставив обед в холодильнике.       Йошики помялся, обведя глазами комнаты, который видел уже не один раз. За полгода с лишним ничего не изменилось. На короткую долю секунды в груди вспыхнула жалость к госпоже Индо, потерявшей мужа и сына. Она даже подумать не могла, что ребёнок, которого она всем сердцем любила и любит до сих пор, давно мертв, а по дому ходит монстр в его трупе, отлично имитирующий личность парня.       — "Отлично ли?…" — взгляд Йошики упал на спину парня, копающегося в холодильнике. — "Если я заметил отличия…"       — О! — довольный голос вырвал его из мыслей.       — А….?       — Мама приготовила онигири и шарики такояки. — "Хикару" вытащил блюдце с едой. — Будешь?       — А.. эм. Нет. Спасибо.       «Мама»…       — Я знаю, о чем ты думаешь, — внезапно сказал "Хикару". В глазах не было ни намека на веселье.       Проницательный, он не мог не понять, не мог не знать, не мог не угадать о направлении чужих мыслей. Конечно же ему было ясно о чем думает Йошики.       — Я… говорил, что человеческие потребности и чувства мне чужды. — "Хикару" поставил блюдце на стол, сел, но к еде не притронулся. Смотрел на онигири, подперев ладонью щеку. — И это так. Мне не понять вас, ваши моральные ценности. И не то чтобы я хочу, но я учусь.       Йошики сел напротив. Его извиняющийся взгляд остался без внимания.       "Хикару" опустил голову, не весело усмехаясь.       — И, так уж вышло, что учусь я отлично. Ревность, любовь, симпатия, тоска, грусть, веселье, стыд — вот что я испытываю рядом с тобой, рядом с Асако, Маки и Юки. — наконец он посмотрел на него. — Ты мне важен, Йошики. Но я точно не думал, что эти трое тоже станут мне важны. И что я буду важен им. Асако могла промолчать, уйти, разорвать нашу дружбу. Но она… ничего из этого не сделала.       Рука с часами опустилась на стол, пальцы глухо застучали по поверхности.       — Я знаю, что пугаю ее. И тебе следовало бы меня бояться и опасаться, чтобы не забыть, кто перед тобой. Но вместе с тем я хочу настоящего принятия, чтобы ты не шарахался каждой моей эмоции и прикосновения. Это… противоречие. — Теперь обе руки зарылись в белёсые волосы и сжались. — Я чувствую вину за то, что занял это тело. За то, что обманываю других. Я знаю, что это всё не моё. Но…       Йошики хотел было протянуть руку, успокоить, потрепать по белоснежной голове, но вовремя себя отдернул. Прикосновение, которое так и не случилось, сгустило чужой монолог.       Скрип стул по паркету, когда Йошики отодвинулся, больно врезался в уши обеим, рождая в одном вину, а в другом — тоску.       — Да, — кивнул "Хикару" сам себе и шмыгнул носом, подняв голову. — Об этом я тебе и говорю. Чтобы ты боялся меня. Но это не то, чего я хочу на самом деле.       Парень снова опустил голову, пряча лицо. Стучал ногой, — такой человеческий жест — чтобы успокоить себя.       Йошики обогнул стол, опустился на соседний стул. Несмело прикоснулся к плечам и, преодолевая сомнения, обхватил их обеими руками в объятии.       "Хикару" убрал руки от лица, приподнял голову, удивленно выдыхая и тем самым опаляя сгиб шеи Йошики.       — Я опасаюсь тебя, но не боюсь. Знаю, что надо и что «так будет правильнее». Но… — вздох. — Но не могу.       И это всё, что парень смог выдавить из себя. Спутанные мысли и чувства не получалось оформить слова — их было так непомерно много. Слишком.       — Я не буду требовать от тебя неисполнимого. Ты не должен и не обязан становится человеком, быть похожим, понимать ценность жизни и страх смерти. Ревности, веселья, стыда — всего этого уже достаточно. — Йошики прижал к себе чужую голову, кончиками пальцев зарылся в короткие волосы. — Ты мне дорог. Я… ничего не смогу обещать, но думаю, что со временем приму тебя. Смогу. Ты не так страшен, не противен, не ужасен. И, поверь мне, я не вижу в тебе Хикару или его замену. Как я сказал ранее, ты имеешь свой характер и желания. И плевать, что скажут другие. Ты — личность.       "Хикару" задержал дыхание. В его немом, блестящим от выступивших слез взгляде висел вопрос…       — Правда?       Невинный в своей искренности взгляд обезоруживал. "Хикару" сейчас казался в тысячу раз человечнее людей.       Он подался ближе, — как в тот раз, когда скинул с себя одеяло, а Йошики положил руку на его щеку, вытирая слёзы — а Цуджинаки не стал в смущении отодвигаться, чтобы сохранить дистанцию.       Кровь забила в человеческом теле, забурлила по венам, ускоряя работу сердца, когда "Хикару" положил одну руку на спинку его стула, а другую поднес к лицу, убирая челку. На лбу выступила испарина, стало тяжело дышать. Стрелка часов забила громче.       Они осознанно выбрали не отстраняться. Никто из них не отодвинулся, не встал со стула, не отвернулся.       "Хикару" сомкнул челюсти, глядя на приоткрытые губы. Нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя-нельзя.       Йошики всё таки отодвинулся. Это движение отозвалось в монстре разочарованием и, кажется, тоской.       Поцелуй под челюстью — Цуджинаки наклонил голову, оставляя еще одно прикосновение губ под подбородком. Это было намного интимнее и «дружбой» это назвать уже было нельзя.       — "Он… отодвинулся только для этого?… Чтобы было удобнее…?!"       Щекочущие губы прижались к щеке. Йошики внимательно посмотрел ему прямо в глаза, наклонив голову.       В ответ "Хикару" потянулся к нему руками, обнимая.       — Я новый фильм нашел. Давай посмотрим.       — Да… давай…       На телевизоре шел «Закат цивилизации» 2018 года. "Хикару" комментировал каждый шаг героев, не отрывая взгляд от экрана.       Йошики в сюжет не вникал, как и всегда пропускал все реплики мимо ушей.       — Что ты… — Он уставился на "Хикару" сверху вниз: тот, перекинув ноги через подлокотник дивана, болтал ими, пока голова покоилась на его коленях.       Он не стал отталкивать друга, но все же чуть сдвинул его голову, чтобы он не упирался ею куда не надо.       — "Господи, лишь бы ничего не произошло…" — оформить страх не получалось даже в собственной голове. Слишком стыдно.       "Хикару" засмеялся, прожигая глазами лицо Йошики.       — Вижу как ты засмущался, — он уложил голову обратно. — Мне…       — Нет, — оборвал его Йошики, запуская пальцы пострадавшей руки в белоснежные волосы. — Всё нормально…       "Хикару" хмыкнул, устремляя глаза обратно к телевизору. И даже не подозревал, что каждое его лишнее движение отзывалось в парне не просто приятными ощущениями…       — "Или он специально…? Ну конечно…"       Йошики откинул голову на спинку дивана, прожигая взглядом потолок. Стоило отделить чувства к другу от зарождающихся к монстру — как перед ним встала новая дилемма. Он знал, к чему идёт их связь, понимал недвусмысленные шутки, не сбрасывал руки парня, если они «вдруг» заходили дальше дружеского рукопожатия.       Каждый раз он ловил себя на том, что ему всё больше и больше начинает нравится красный чудовищный блеск в глазах напротив — почти до безумия. Что сердце начинает сбиваться, когда рядом находится "Хикару" — такой, какой он есть: со своими ошибками, вынесенными уроками, искренним желанием понять окружающий мир.       Понял, что перестал отнимать руку, если вдруг она оказывалась переплетена пальцами с его. Не делал шаг назад, когда Индо становился слишком близко. Не отворачивал лицо, когда нос парня прохаживался по коже его лица, вдыхая запах. Не убирал ногу, когда соприкасался с ним коленями.       Каждый раз отпускал тормоза, зная, что потом пожалеет, и позволял целовать себя и целовать самим. Разрешал чужим рукам блуждать по своему телу, не отвергал холод проступающей материи. Напротив — делал шаг ближе, встречаясь с удивлением и последующей улыбкой "Хикару".       И сейчас, когда поцелуи в губы стали их обыденностью и толкали на неизвестную тропинку, Йошики задумался, будет ли правильным факт их близости. Если перейдут от поцелуев и шуток к нечто более серьезному, не станет ли это ошибкой, путаницей, новой причиной ненавидеть себя за то, что он посмел «осквернить» это тело?       Хотелось вытрясти из головы лишние мысли, а заодно залезть внутрь и выпотрошить ненужные чувства. В какой момент его страх одиночества превратилось в желание?       Он понял, что всё время гладил голову "Хикару" только когда тот поднялся с его колен.       Убрал руку.       Краем глаза наблюдая за разворачивающимися событиями и постоянно спрашивая "Хикару" о происходящем в фильме, Йошики понял, что вторгнувшиеся на Землю пришельцы на самом деле синтетические люди, и главный герой со своей женой одни из них.       — Ну, неплохо, вроде бы, — констатировал "Хикару", потягиваясь, когда на экранах загорелась титры.       Растянутая домашняя футболка задралась, оголяя подтянутый торс и линию живота ниже к паху. Йошики впервые не отвел взгляд и впервые встретился с таким взглядом "Хикару".       Тот смотрел на него с легким прищуром, на губах играла ухмылка. Да, он понял, о чем думает Цуджинаки.       — Останешься у меня?       — Да. — Парень прочистил горло. — Только мама предупрежу…       Госпожа Индо приехала с работы, на ходу скидывая сумку и верхнюю одежду.       — Хика-а-а-ру! — мягко протянула женщина, целуя сына в лоб.       — Привет, мам. — Парень обнял её в ответ, наклоняясь из-за разницы в росте.       — И ты тут! — заметив Йошики, женщина сразу переключилась на него. Быстро обняла, а затем, торопясь, прошла в свою спальню. — Как мама?…       — Всё нормально… Работает… Как обычно.       "Хикару" плюхнулся на диван, сложив ноги в позе лотоса. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, но был прерван шагами матери — та вышла переодевшись из строгого костюма в джинсы и кофту.       — Ты куда-то спешишь? — спросил он, глядя как та складывает домашние вещи и средства личной гигиены в небольшую сумку.       — Просто хочу успеть на автобус. Еду в гости к сестре.       — К тётушке Аканэ?       Йошики опустился рядом. Заметивший их соприкасающиеся колени, он не стал отстраняться.       — Ага, — женщина кивнула. — Завтра вечером приеду. Вся еда в холодильнике, так что, надеюсь, кухню вы не сожжете.       — Это было один раз…       — Зашибись! — "Хикару" закрыл за женщиной дверь, улыбаясь. — Теперь можем делать что хотим!       — Да-а-а…       Под «делать что хотим» "Хикару" имел в виду просмотр очередного фильма.       После долгих споров, Йошики уступил в выборе.       Изо всех сил стараясь держать глаза открытыми и вникать в смысл, он то и делал, что тянулся, зевал или уходил в ванну, чтобы освежиться. Но каждый раз дергал головой, понимая, что задремал на пару минут.       В конечном счете сонливость победила. Он скользнул на диване, отворачиваясь лицом к спинке. Тихое умиротворенное сопение раздалось в гостиной.       "Хикару" глянул на друга. Улыбнулся — заботливо. Так, как не улыбается обычный друг.       Он вынес из комнаты плед, накрыл им Йошики до самых плеч, убирая с лица отчасти раздражающую его челку. Прикусил губу, но не стал целовать в щеку.       Просмотр фильма дальше не шел. Впервые он отвлекся от выдуманного сценария, не питая интереса к разворачивающимся на экране событиям. Половина мыслей была занята проблемами, а вторая — Йошики. И если первое можно было разобрать и найти более-менее подходящий способ решения, то вторая половина состояла сплошь из неописуемого страха, что в любой момент его самый любимый, близкий человек отвернутся, окончательно убедиться в неправильности их связи, разочаруется или — что ещё ужаснее — продолжит быть с ним только из-за погибшего друга.       Всего один раз взгляд "Хикару" упал на спящего парня — и его хватило, чтобы из головы окончательно вылетели все остальные заботы. Фильм стал фоном, и теперь до ушей не доносились даже обрывки разговоров.       Он сглотнул. Губы приоткрылись сами по себе, когда "Хикару", поднялся взглядом от худых щиколоток до открытой шеи. Во сне Цуджинаки беспокойно ворочался и впоследствии сполз ниже, пнул его бедро, что тот даже ойкнул от неожиданности.       Чтобы в очередной раз не получить удара, уложил его ноги на себя, укрывая пледом.       Сато, преследующая его со своей командой; открывающиеся дыры; духи; новые шрамы на руках и ногах — всё ушло.       «Не прошло» — но отошло на второй, третий, десятый план, уступая место спокойствию и любви к Йошики. Опасности, что висела над ними, разинув пасть, тоже будто бы не стало.       Когда-то давно "Хикару" где-то вычитал, что если человек спокойно засыпает с кем-то наедине, это означает глубокое доверие к другому.       — "Человеческий мозг может расслабиться и позволить себе сон только с тем человеком, с которым чувствует безопасность… Так там, вроде, было написано?"       Он хмыкнул. Тяжесть чьих-то ног на его коленях ему не мешала, почти не ощущалась и даже была приятной. Проникнув рукой под тонкое одеяло, он прикоснулся к тёплой коже, провёл ладонью вверх и вниз, гладя. Едва дотрагивался, чтобы ненароком не разбудить.       Спящий парень легонько дернул головой, и рука замерла. Цуджинаки перевернулся на другой бок. …       "Хикару" выдохнул сквозь приоткрытые губы. Отодвинулся к краю дивана, и как можно аккуратнее убрал с себя ноги Йошики. Спустился на пол, в один шаг оказавшись рядом с его лицом.       Такой красивый, он выглядел безмятежно во сне, впервые, наверное, отдыхая за долгое время.       Рука с часами так и повисла над головой, не решаясь прикоснуться к волосам и огладить лицо.       — "Какой толк…" — "Хикару" сел на пол, оперевшись спиной о диван.       Поднеся растопыренные пальцы ладоней к свету от экрана телевизора, посмотрел на себя: на непонятные узоры под кожей, опоясывающие кости и мышцы.       — "Если любит он не меня… а…!" — опустил вдруг потяжелевшую от вороха мыслей, вопросов и воспоминаний голову. — "Его!…"       С трудом подавил в себе смешавшееся с отчаянием раздражение. Отмотал пленку назад, вспоминая слова Йошики.       Но его здесь нет, а ты есть.       Мы любим за качества и характер, а потом уже — просто так.       А ты ко всему питаешь живой интерес, и это очаровательно.       Ты отличаешься от Хикару, мы оба это знаем.       Ты не замена.       За спиной раздалось шуршание, и сонный голос проснувшегося парня вырвал его из воспоминаний.       — Всё ещё смотришь фильм?…       — Да… интересный очень. Жаль, ты всё проспал.       Тяжелый вздох.       — Слушай, Й-ошики...       — Да?       — Я.. эм-м…тебя напрягает, что тело «не живое», да? — спросил он,       сделав акцент на двух словах.       — Что?…       — Йошики, — с нажимом произнес "Хикару", почти требуя, чтобы тот перестал прикидываться.       Тот закрыхтел, принимая сидячую позу. Сползший с плеч плед лежал скомканной кучей на коленях, пока парень потирал глаза.       — Я… — зевок оборвал его.       Но даже после — ничего не последовало.       Сидящий на полу "Хикару" молчал некоторое время. Прислушивался к себе, прежде чем сказать…       — Если я абсолютно всегда, скажем так, буду заставлять сердце работать, то и…тело оживет… У меня ведь есть разум, характер, желания. Ну… — неловкая усмешка. — Если тебя это успокоит… конечно…       — …..       Вместо ответа или молчания в ответ, Йошики наклонился ниже, прикасаясь к лицу. Невесомо скользнул пальцами по скуле, спустился к плечам.       Потянулся к рукам, переплетая пальцы, которые почти сразу отпустил.       — Организм человека тоже «заставляет» сердце качать кровь и… — "Хикару" запнулся, раздраженно выдохнул.       Боялся, что его объяснения звучат как оправдание и надежда.       — "Хотя так оно и есть…" — Индо повел плечами.       — Это, можно сказать, привычка…       — Да…! — "Хикару" вмиг стушевался.       Хмыкнул, когда понял, как звучит. Ковыряя облезлый принт на старой футболке, он продолжил уже тише:       — Если и я буду это делать всегда, это войдет в привычку, и…              Йошики перехватил его руку. Мягко сжал в своих ладонях, поглаживая большим пальцем костяшки. Словно успокаивал, давал надежду, которую давать было нельзя.       — То есть… тело «оживает» каждый раз, когда ты запускаешь сердце? Я правильно понимаю?…       — Что-то типа того... — "Хикару" пожал плечами, представляя как они выглядят со стороны. — Я, как видишь, не окоченел, не позеленел… Потею, выдыхаюсь, сплю, как человек.. — тяжелый вздох. — У меня есть кости и органы. И я дышу.       Брови Йошики приподнялись.       — Всё дело в… сердце?…       — Ага. И… — "Хикару" отнял руку, сцепил ее замок с другой.       Не заметил, как Йошики с поникшим видом сложил свои ладони на коленях.       — Я не занимал мёртвое тело…       "Хикару" опустил голову, потирая лоб.       Эта фраза била в самый центр. Лишала опоры и сути, разворачивала на ладони несправедливость мира во всей его красе.       Страшно. Ему было до жути страшно от каждого упоминания Хикару. Словно, если еще раз его имя всплывет в душевном или серьезном разговоре, Йошики неизбежно сделает назад все десять шагов и опять станет видеть в нем идеальную замену, сравнивать с другом детства, цепляться только потому что не смог отпустить.       Они ходили по лезвию ножа.       Нет — хуже.       Смотрели друг на друга, наматывая круги и не спуская глаз, потому что иначе можно было проиграть самим себе.       Каждый боялся своего: "Хикару" — что он замена и ему вечно придется соревноваться с мертвецом, заведомо зная о своем проигрыше. Йошики — потери еще одного близкого друга.       Одна дилемма наслаивалась на другую, и общий вес придавливал к полу.       — И вообще, — "Хикару" поднялся, недовольно отряхиваясь. — Беллу почему-то не волновало, что Эдвард мертвый… Ее ничего не остановило.       Он развернулся к нему лицом с поджатыми губами. Всего на секунду во взгляде мелькнула уязвимость — чистая, почти детская.       — Просто шутка… — отмахнулся "Хикару", видя растерянность в глазах напротив.       Быстро спрятанная под веселой улыбкой, она всё равно находила лазейки и проступала в каждом движении: в заведенной за затылок рукой, в растянутых губах, в неловком шаге назад.       Йошики тихо выдохнул, опуская голову. Он понял этот немой вопрос во взгляде друга, но ответ на него дать не мог.       Почему она смогла, а ты не можешь?       Сдержанная усмешка заполнила собой неловкую паузу, сменившись затем сдавленным смехом Цуджинаки.       — Знаешь… — сквозь смех проговорил он, — мне почему-то действительно стало легче от этого сравнения…

***

      Тиканье настольного будильника, выполняющего скорее декоративную роль, смешивалось с сопением Йошики. Утомленный за весь день, он вытянулся на полу, согнув одну ногу в колене. Лунный свет из широкого окна очерчивал четкую линию челюсти, выделял светлую кожу и растрепанные волосы.       Само очарование.       — " Хикару был глупцом, раз упустил его…" — монстр усмехнулся. Злорадно так.       Столько лет они провели друг с другом: учились вместе с начала средней школы, дружили семьями, их матери хорошо общались и общаются до сих пор, общие друзья, увлечения. Тысячу ночевок друг у друга, прогулок, разговоров, тайн.       И среди всего этого не нашлось времени и места для чувств. Они так и остались несказанными, потерянными во времени. Не важными, потому что постепенно размываются по мере того, насколько дальше они уходят от даты смерти настоящего Хикару.       "Хикару" повернул голову к свету. Луна — белая, до невозможности красивая, — смотрела на него в ответ.       — "Настоящий?… Я тут. Я настоящий…"       И всё равно понимал, что нет. Лишь монстр в мальчишеском теле. Не божество даже — аномальное существо, поглощающее чужие души. Можно было говорить себе одни и те же вещи раз за разом в попытке доказать и самому поверить, что он отдельная личность. И так оно есть. Но это тело и это имя ему не принадлежали никогда.       — "Но ведь он сам отдал мне свое тело…"       "Хикару" сгорбился, зарываясь пальцами.       Оглянувшись, бросил мимолетный взгляд на спящее умиротворенное лицо.       Так и тянуло дотронуться до него, поцеловать, прижаться ближе в невинном объятии…       Провести языком по коже, вдохнуть запах в сгибе шеи, оставить на самом видном месте то, что кричало бы громче любых слов о том, что Йошики его.       Его.       Его.              Его.       Его.       — "И ничей больше…"       Йошики перевернулся на спину, дёрнул его за край футболки, призывая лечь рядом. И это, пожалуй, выбивалось из привычной картины не до конца понятого им мира.       "Хикару" лег, и теперь недоступный свет луны освещал только стол и их ноги.       Йошики мог его целовать, обнимать, прикасаться к нему, переплетать пальцы, позволять ему дотрагиваться до себя. Он не отстранялся, когда "Хикару" начинал ходить на краю пропасти, рискуя перейти тонкую грань между поцелуем и близостью. Напротив, он укладывал слегка дрожащие руки — "Хикару" всегда это чувствовал — на плечи, отвечая.       Но это было чем-то новым. Приятным. Потому что раньше не было ничего подобного. Он его не звал, не тянул, не требовал. Только отвечал. Иногда делал несмелые шаги вперед, а потом просто замирал, и "Хикару" всегда делал за него этот последний шаг.       Йошики подвинулся ближе, укрывая их одним одеялом.       — Давай спать…       "Хикару" на минуту опешил, снова выдернутый из размышлений. Уставился в потолок.       — "Он… правда мне доверяет…"       От осознания этого, губы своевольно растянулись в улыбке.       Позволив себе небольшую вольность, он прижался ближе. Закинул ногу на чужое бедро, пока улегшиеся между телами руки слегка соприкасались…       Бегал взглядом по чужому лицу: приоткрытые губы, закрытые глаза, отросшая за месяц челка, родинки, которые Йошики почему-то не любил. И причина точно крылась не в их значениях.       Смотрел и благодарил судьбу за предоставленный ему шанс испытывать чувства, включая любовь; за кошек и мороженое; за приобретенный дом, любящую заботливую мать, друзей.       За Йошики, который его не отверг и более того — принял и полюбил.       За те маленькие вещи, которые человек не ценит, пока не потеряет или не придет время с этой вещью расставаться.