Дневник погибшего Долговца

1 «ЗАКОН» 2010 год, декабрь. Сталкеры готовились к зимовке и шли на южные территории, чтобы пропить скопившиеся деньги. Бандиты как сидели в Депо, так и сидят, однако чуть веселее обычного. Это доказывает ещё более громкий шансон, льющийся с их свинарника... Свободовцы, мать их, снова на кураже. Страшно представить, что же творится в Тёмной Долине, где они покровительствуют... Только мы — бравые долговцы — готовимся к мобилизации наших резервов и отправке на дальний рейд — Сезон Охоты. Находились смельчаки, что ходили туда в одиночку, да никто не вернулся, хотя были упакованы по высшему классу. Хотя, стоит признать, это командование отправляло их на убой... Вот и сегодня сержанты гоняли молодняк, дабы не расслаблялись перед значимой операцией, ставшей уже обрядом. — Соколов! — рявкнул один из наших неприкосновенных дедушек. — Я! — отозвался бежащий по плацу парень в нашем лёгком клановом бронекостюме ПС5-М. — СПИШЬ!? — похоже, сержант был немного пьян... — Никак нет! — новичок явно был напуган. — Ты... ик!.. Почему не на плацу?! — Комельеко, такова фамилия сержанта, продолжил нагонять жути на рядового и веселья для нас. Постовым быть здорово. Хоть с виду ты непримечателен и стоять, тупо смотря вдаль полей, что за базой, скучно, но зато ты видишь всех, кто и куда прошёл. Лично мы с партнёром договорились — он наблюдает за внешним пространством, я за внутренним. Люблю смотреть, как кипишуются люди и бегают по указке старших по званию мужчин. Почему мужчин? Да потому, что слово образовано от слов «муж» и «чин», то есть означает статного человека мужского пола. — Кха-кха! — передушнил. Я ухмыльнулся краешком губ, шутка зашла самому себе. — Слышь, Савельич, чего-то Жаров долго не возвращается, — вставил меж делом товарищ, обращаясь ко мне. — Да... чего-то лейтенанта не видно. Бить набат? — Да погоди ты, я чего это: видишь, по дороге пара наших бежит? — я схватил бинокль и начал всматриваться. — Точно! Правый — это вроде как Блиц, зам Жарова. — Бегущие на секунду оглянулись и прибавили темпа. Как-то подозрительно за ними шла снежная простыня... — Неужели они на «ледянуху» нарвались... — товарищ побледнел, а потом покраснел, набирая воздух в лёгкие. — ТРЕВО-О-ОГА-А! — он метнулся к стоящему на случай осады или волны мутантов ДШК, долго стоявшему на вооружении и теперь, как списанная единица, оказавшемуся в руках Долга. Запищали динамики, заменив пропаганду на сирену. По площади начали судорожно бегать все — от рядовых до майора Климова, который торопился в нашу сторону. Он начал разглядывать, с какой скоростью движется «ледянуха». — Орехов, фугас заряжай! — быстро сообразив, воскликнул офицер, отвечающий за оборону базы. — Так точно, товарищ майор! — отдал честь его подручный, а также пропагандист Долга. И скрылся в здании штаба. Трёхэтажное здание Института возвышалось над плацем с еле видными «усиками» на верхушке в виде ЗПУ-4. Через полминуты на крыше начались возгласы и команды. Командир руководил расчётом. — Заряжающий, трассеры! — вклинился Орехов. — Без тебя знаю, лейтенант! — огрызнулся рядовой, из-за чего у младшего офицера глаза на лоб полезли. — Огонь! — приказал Тыщацкий, наблюдая за ситуацией в поле через бинокль... Началась стрекотня гигантских кузнечиков, извергавших огромное количество свинца. Зенитка потрещала и кончила, оставив после себя звон в ушах и шипящие стволы. Я, смотрящий в бинокль, сжал его пальцами до побелевших костяшек — прямо на моих глазах двух наших парней буквально распилило от плеч до пояса и кусками раскидало по дороге, которая тут же обрела красную и очень тёплую простыню. Также снежное марево прекратило жизнедеятельность, рассыпавшись... Климов снял фуражку, изнутри отделанную мехом. — Помянем лейтенанта Жарова... — и достал из кителя бутылку коньяка, тут же разлив дорогой коньяк в раскладные жестяные стаканчики, хранящиеся у всех в рюкзаках. Смена караула прошла позже обычного. Были проведены похороны фотографии лейтенанта. Эх, а про рядовой состав никто и не вспомнил... В голове всплыла картинка. Ну не мог я поверить, что зенитчики СВОИХ же изрешетили... В подсознании злую шутку сыграла фантазия, представившая меня с пистолетом у трупа майора. Попробуй к нему с пистолетом подойди — как тебя тут же на губу отправят киснуть. Параноик он, чертяка такой. Казарма встретила обычной затхлостью и запахом пота. Как же он задолбал. Так бы взять и уйти к чёрту с базы. Ночевать с псевдопсами в обнимку... Да только расценят как самоволку и на губу... — Слышь, Гриш, может в Мирный Атом? — А если там снова Палладов? — Да и ладно, я уже не могу. Есть же тоже надо... Я заплачу́. Глаза разлепились от разговора двух товарищей, вероятно только пришедших с караула. Я привстал на локтях. Свет лампадки ударил в глаза, а боль в висках опять проявилась. Чёртова гипотензия (низкое давление)... Сквозь боль, как я уже привык делать, поднялся в сидячее положение и опёрся локтями о колени. Выпил таблетки, которые лежали на тумбочке, и начал надевать свой ПС-5М. Немного погодя мне тоже захотелось свежей перловки с пивом. Как бы Крылов ни старался ввести сухой закон, да всё бестолку — парням же нужно отдыхать после ходок... — Мы встали там, где Зона воет, Где страх сжимает горло в ночь. Долг — не кличка и не злоба, Долг — это сдохнуть, не оставив пост. Лилось из магнитофона в баре, вывеска над которым была выцветшая и содержащая надпись, до дыр прочитанную всеми. «Мирный Атом» — гласила дощечка. Лирическое название, не поспоришь. — Нам Выжигатель светит адом, Аномалия — как площадь на параде. Мы не просим ни пощады, ни награды, ведь Мы — последний ваш заслон... Прогудел решающий аккорд песни, которую придумал Орехов. Недурно, на самом-то деле, передаёт нашу суть... — Созоночка! — так зовут нашего бармена. — Налей чарочку! — сразу слышно, тот самый «бородавчатый» командует. Думает, что ему всё можно... Созонка глянул на него и тяжело выдохнул в усы, начиная искать чарку. Зачем генерал вообще добавил чары, если хотел ввести сухой закон? Чтобы мы из них минералку пили? Хе! Кхм-кхм. Так, опять отвлёкся... Подойдя ближе к стойке, я положил на неё купюру и стал ждать бармена. — О, спасибо! — со спины подошёл и обдал смрадом этот «бородавчатый». Немного погоготав мне в ухо, он своей лапой с нестриженными «когтями» схватил мой косарь. — Э-э... — звук, породимый мной, оказался жалок и сошёл на нет, став хрипом, вырывающимся из моего открытого рта, выше которого находились два раскрытых чёрных глаза, выпученные как пятирублёвые монетки. — Чё «э-э»? — проязвил сержант, сделав такое лицо, что тут же захотелось его набить. — Товарищ сержант, верните. Пожалуйста, — прохрипел я, и в глазах навернулись слёзы. Хоть я и мог принимать решения в экстремальных ситуациях, за что мне и дали ефрейтора, но гнёту или повышению тона я никак не мог сопротивляться! Возможно, какая-то болезнь, возможно, это из-за давления, может, это у меня хронически — я не знаю! — Опять наш маленький Савельев нюню пустил. Утю-тю, смотри не разревись, — и снова заржал. Так и знал, не надо было идти в бар, когда он на отгуле. Но стоило мне развернуться, как он схватил меня за плечо и повернул обратно. — Я тебя не отпускал. Его лицо выражало недоумение и жажду унижения. Я сжал кулаки, которые были в карманах тулупа красно-белого цвета, и напряг верхнюю часть ротовой полости. Отличный способ сдержать крик незаметно. Ещё одна колкость — и... — Я не понял, ты чё молчишь?! Неужели до меня звук не доходит с твоего яруса? — явный намёк на мой рост. Конечно, я, болеющий гипотензией, буду меньше этого верзилы-сибиряка! И, как я уже сказал, терпеть больше не могу! — За-ва-ли свою морду, сволочь! У сержанта глаза на лоб полезли. Я занёс руку для удара, но тут же получил его «калган» в нос. Сразу хлынула кровь и помутился рассудок. Он ещё пару раз дал мне по лицу и бросил на «съедение» своим «шавкам», которыми двигал животный страх, нежели уважение к бородавчатому. Под ногами заскрипел снег. Я пытался брыкаться, но удар металлического приклада АКСа по виску дал знать — и свет тут же потух. Разлепил веки только лёжа в снегу, от запаха нашатыря. Зубы скрипнули от боли, пронзившей голову, словно сосулька, прилетевшая от «ледянухи». Потом я почувствовал резкий и горький запах дизеля, голова сама метнулась в сторону источника, и передо мной предстала картина того, как эти паскуды заливают горючей смесью моё тело. Не успели они закончить, как послышалось тяжёлое дыхание кровососа, которое я давно знаю. Мы с мужиками назвали его Рудольф. Он долгое время живёт поблизости нашей базы, и мы не можем его выкурить — больно он юркий. До уха донеслось тихое: — Бросай его, пока мутант не сожрал! Рядовой, движимый страхом, быстро чиркнул охотничьей спичкой и швырнул её в меня. Правая рука тут же покрылась жгучим, прилипающим пламенем, и адская агония расплылась по всему телу. Я хотел уже начать кричать, но почему-то не смог. Язык абсолютно не чувствовался. Ноги подкосились сами собой, и я рухнул в сугроб, совершенно не чувствуя холода. Горящий отросток зарылся в снегу, и пламя тягуче, медленно и так же болезненно начало гаснуть от недостатка кислорода. Уткнувшись мордой в рыхлый, совершенно не холодящий снег, я взвыл. Только сейчас пришло осознание, и всё тело крупно задрожало, и я не мог сделать совершенно ничего, только барахтался в рассыпчатой белой пелене, словно рыба, выброшенная на берег... Не может же быть такого... Люди такие жестокие и готовы платить смертью за оскорбления. Холод приступил к телу, но обугленная рука, с прилипшей к ней тканью, всё так же горела, хотя не было совершенно ничего, что могло излучать тепло. Слёзы на глазах кристаллизовались, застыв на морозе. Прошло пять минут... десять... Что-то ухнуло над спиной, и я оказался на ногах, но ноги держать отказались. Я снова тюкнулся харей в морозный песок... Сквозь ткань на груди я почувствовал пальцы, и меня подняли, как тряпичную куклу, не прилагая усилий. Я шёл, при этом не чувствуя конечностей, прямо до казармы, и над ухом глухо дышал кто-то — тяжело и громко. «Дойдя» до своей койки, меня бросили на неё, и веки тут же сомкнулись, без малейшего намёка на бодрствование. Я наблюдал некое видение. Или сон. И во сне я наблюдал за собой со стороны в этот день: вот я на посту, гляжу через бинокль на парней, бегущих по заснеженной дороге. Вот я стою напротив сержанта в баре, закинув голову вверх, чтобы смотреть ему в глаза. Вот меня поливают дизелем и поджигают. Вот я корчусь от боли и барахтаюсь в снегу. Вот меня поднял кровосос и потащил в сторону казармы. Стой! Рудольф подцепил меня когтистыми лапами и унёс на себе в казарму, положил на кровать и сделал это в «невидимости», причём правдоподобно шевеля конечностями моего тела. Вот и противоположность. Звери куда лучше людей... Меня разбудил Орехов, который был напуган. — Савельев, просыпайся! Савельев... — в его голосе слышалась дрожь. — Тебя товарищ майор зовёт. Он уже чуть ли не волок меня с кровати, из-за чего я, собственно, упал на его ногу, но лицо его ничуть не поменялось, хотя весил я в комбезе порядка 74 кило... Сквозь жгучее чувство в руке я поднялся и поплёлся за ним в штаб. Внутри кабинета витал плотный сигаретный дым. Вот офицеры дают! — Сядь, — с мрачным выражением лица произнёс Климов. — Докладывай. — <...> Я излагал всё с хрипотцой, ведь не пил со вчерашнего полудня. — Ясно. Лицо Климова стало мертвенно-белым, а в глазах заиграли чёртики. На плацу собралась вся база. Более семидесяти человек в бронекостюмах при автоматах стояли в шеренгу. Несколько рядов широкоплечих мужиков создавали тряску в поджилках у большинства обитателей Зоны. — Сержант Палладов показал сверхжестокость, присущую только фанатикам Монолита: приказал личному составу подразделения жестоко расправиться с ефрейтором Савельевым... По его приказу рядовые: Жучин, Емеленко, Гущин и Суздалев схватили ефрейтора и увели за пределы базы. Они облили его руку горючей смесью, после чего подожгли... — по плацу прокатились немеренные выдохи, больше похожие на яростное сопение. Больше всего на свете в Долге ненавидели предателей. — За что были приговорены к изгнанию. На лицах подчинённых бородавчатого, которые стояли посередине площади рядом с их сержантом, выразился неподдельный ужас, но их лидер стоял и ухмылялся... — А сержант Палладов за издание такого приказа приговорён к СМЕРТНОЙ КАЗНИ. На этой ноте Орехов перешёл на крик: — ПРИКАЗ ОТ ИМЕНИ СТЕПАНА АЛЕКСЕЕВИЧА КЛИМОВА! А вот теперь и сам виновник события зашатался, вспотел и, как мне показалось, захрипел. — К ИСПОЛНЕНИЮ ПРИКАЗА ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ПРИСТУПИТЬ! Подытожил Орехов и ушёл с планшетом «за кулисы». К сержанту подошла пара мясников, работающих по совместительству и палачами Долга. Схватив бородавчатого, они быстро приложили его к бетонному стулу и сжали на его груди железные кольца, лишив его единого шанса сбежать. — По Закону Долга тот, кто был подвержен пыткам со стороны преступника, должен сам совершить над ним правосудие! — проговорили из громкоговорителя. Кто-то похлопал меня по плечу, а передние ряды расступились, освобождая мне дорогу. Я вышел из толпы. Мне выдали РШ-12 — мощнейший револьвер в Зоне — и 5 патронов к нему. Зарядив барабан, я взвёл курок и подошёл к этому уроду, кошмарившему нашу базу вот уже несколько недель. — С-стой... Н-не надо... Сержант заикался, захлёбывался, умолял пощадить, хотя был таким смелым ещё пару минут назад. Я посмотрел прямо в его глаза, которые извергали обильный осадок слёз. Тело беспомощно трепыхалось, пытаясь вырваться, но колода не позволяла это сделать. Губы шевелились, они облупились и стали похожи на какой-то сухофрукт розового цвета. Ощутив нереальную тяжесть на плечах и еле устояв на ногах, которые, к слову, стали ватными, я поднял левую руку, навёл ствол крупнокалиберного револьвера промеж глаз, полных ужаса и отчаяния. Ещё мгновение... Ещё один вздох... И ещё один спущенный крючок, высвободивший пулю из капсюля, которая размозжила череп врага и разметала кашу его внутренностей по земле, оставив облачко крови витать в воздухе ещё пару мгновений... Следующим днём я не воспринимал вообще ничего: подъём, построение, выбор задач, пост, «тумба», обед, снова «тумба»... Всё словно в тумане. Возможно, я освободил рядовой состав от гнёта. Возможно, я стал куда более кровожадным, возможно, стал более чёрствым, но определенных чувств вроде облегчения я не ощущаю. Правду говорят,что мочилово не лечит... Всё стало только тяжелее...