Тени сакуры

Кресло в мягкой зелёной обивке смотрелось чертовски странно в традиционном японском доме, но Эрен очень просил начальство дать ему хоть что-то, чтобы сидеть не на полу хотя бы во время вечерних чаепитий. Теперь же Микаса, поджав под себя ноги, устроилась в этом самом кресле, пока Эрен сидел в углу комнаты и колдовал над небольшой плитой, стоящей на полу, и чугунным чайником. На какой-то момент девушке стало так комфортно под тёплым светом керосиновых ламп, под шорох, издаваемый молодым человеком, что она чуть было не вздремнула, но вовремя опомнилась, осознав, что ей вскоре надо будет вернуться домой. Сев прямо, Микаса принялась разглядывать Эрена: присев перед шкафчиком, он достал из него две простые глиняные чашки, даже не украшенные какой-либо росписью. Рукава лёгкого чёрного халата, который он поспешно затянул перед тем, как открыть дверь, задрались, обнажая мужские крепкие руки с заметно покрывающими их тёмными волосками и выпуклыми венами, а тонкая ткань халата позволяла разглядеть мышцы спины, и Микаса тут же отвела взгляд, поняв, что слишком уж засмотрелась. «Ничего особенного, парень как парень» — вторила она себе как мантру, стараясь игнорировать непрошенные образы, которые провоцировал весь его образ.  Эрен заварил листовой чай — по правилам, по-японски, как его когда-то научил Макото. Осторожно держа чашки, он подошёл к Микасе и протянул ей одну, предупредив, что чай горячий. Благодарно кивнув, девушка уткнулась в чашку, вдруг вспомнив, что явилась к Эрену в своём новом образе, лишённым длинных роскошных волос. Ей стало стыдно — кому и что она пыталась доказать? Так сильно хотелось опровергнуть слова мамы о том, что Эрена в ней привлекает только необычная для европейца внешность? Или наоборот — доказать самой себе, что она не может интересовать молодого немецкого офицера?  — Где же твои волосы? — наконец нарушил тишину Эрен, с чашкой в руках присев на футон, расположенный напротив кресла, и внимательно посмотрел на Микасу.  — Отрезала, — коротко ответила она и, поднеся кружку к лицу, сделала глоток.  — Надоело быть маминой куколкой, которую можно упрекать за то, что... — Микаса тяжело вздохнула и подняла взгляд, встречаясь глазами с парнем. — Она узнала о том, что я вижусь с тобой. Кто-то на рынке увидел нас и передал Хидэо, а он — ей.  — Очень благородно, — язвительно усмехнулся Эрен. — Подумать только, он пожаловался на девушку её матери. — Ты не знаешь наш менталитет, — хмуро бросила Микаса, посмотрев на него исподлобья.  — Защищаешь его? — Эрен недоумённо приподнял бровь. Она промолчала, и у него, снедаемого непонятной эмоцией, гложущей где-то в груди, несдержанно вырвалось: — Может, ты уже и замуж за него хочешь?  — Придурок, — тихо, но гневно бросила Микаса, вскочила с кресла, отложила чашку на пол и бросилась к дверям.  — Постой! — Эрен тут же бросился следом и, обогнав её, преградил путь, виновато глядя девушке в глаза. — Прости. Тебе сейчас, кажется, тяжело, и я не должен был так говорить.  — Я не хочу замуж за Хидэо, — отчеканила Микаса, яростно уставившись на него. — Запомни это раз и навсегда. Этого человека выбрали за меня, наплевав на моё мнение, и защищаю я не его, а всю эту унизительную систему, потому что если дам себе хоть каплю мысленной свободы, то сойду с ума от того, насколько моя жизнь отвратительна и несправедлива.  — Я не хотел, — Эрен отвёл взгляд и, немного подумав, уступил ей дорогу. — Извини. Если хочешь, можешь идти. — Не хочу, — бросила Микаса, не глядя на него и, скрестив руки, уставилась на дверь, которая так и манила выбежать, хлопнуть, устроить сцену, чтобы хотя бы одному человеку в этом мире было стыдно за всю злобу, все слёзы девушки. Но Эрен, несмотря на свои необдуманные слова, этого не заслуживал, поэтому Микаса подавила гневный порыв и, глубоко вздохнув, повернулась к нему.  — Я бы предложил тебе сбежать и жить где-нибудь в заброшенной хижине в лесу, — он грустно улыбнулся краем губ, совершенно обезоруживая девушку и оставляя от былой злости ни следа. — Но ты же не согласишься.  — Ты правда этого хочешь? — она вперилась в него удивлённым взглядом. — Жить... со мной?  — Ну а что? — он повернулся к Микасе и сложил руки на груди, зеркаля её позу. — Тебе плохо в твоих условиях, а моя жизнь скоро будет висеть на волоске. Мы, вроде, нашли общий язык, и можем как веселиться, так и обсуждать что-то честное и болезненное. По-моему, неплохая основа для соседства.  — А по-моему, обычно мужчины и женщины живут вместе совсем по другой причине, — Микаса подозрительно прищурилась.  — Ну давай, обвиняй меня в распутстве! — он шутливо всплеснул руками и закатил глаза. — Я же совсем не это имел в виду. Впрочем, чай скоро остынет, и если ты не уходишь, то предлагаю его допить.  Коротким движением руки он коснулся её плеча и последовал обратно в комнату, а Микаса, зарывшись пятернёй в непривычно короткие волосы, ещё несколько секунд смотрела ему вслед. «Я бы предложил тебе сбежать» — неужели он в самом деле это сказал?.. Конечно, в этом предложении не было ни капли серьёзности, ни каких-либо намёков, но отчего-то всё равно так грело душу, что выходить в прохладную майскую ночь совсем не хотелось.  Вернувшись в кресло, она пытливо уставилась на Эрена, который вновь устроился на футоне, смакуя подостывший чай. Ей хотелось спросить, зачем он вообще начал говорить про Хидэо, но что-то подсказывало, что ничем хорошим такой разговор не закончится — какое-то шестое чувство говорило о том, что для собственного спокойствия лучше эту тему больше не затрагивать.  — Тут уютно, — сказала Микаса, ёрзая в мягком кресле.  — Жаль, что нельзя остаться тут чуть дольше, — Эрен нахмурился, и она вопросительно приподняла брови.  — Тебя что, уже выселяют? — Не сейчас, — он покачал головой и громко отхлебнул чай. — Вечером встретил сослуживцев, которые были на дежурстве. Говорят, до августа могу спокойно здесь сидеть, а после — депортируют. Предположительно, это случится в десятых числах, поэтому у меня есть время на то, чтобы осознать, что происходит.  Микаса молча поднесла чашку к губам и, чувствуя, как руки начали предательски дрожать, быстро отпила, боясь разбить её. Она всегда понимала, что однажды им с Эреном придётся попрощаться, но так скоро — это был очередной удар под дых от беспощадной жизни.  — Я буду писать тебе письма, — тихо проговорила она.  — Если будет куда, — он мрачновато усмехнулся и поставил чашку на пол. — Возможно, меня ждёт расстрел.  Микаса судорожно сглотнула и посмотрела Эрену в глаза в полнейшем ужасе, не веря, что он мог произнести такое вслух.  — Нет, — промолвила она умоляюще, как будто от него могло хоть что-то зависеть.  — До этого ещё три месяца, всё может круто поменяться, — он пожал плечами. — Я выбрал не думать о будущем, на которое не могу повлиять. Уж лучше я проведу это время здесь, с тобой, и это будут последние прекрасные моменты в моей жизни.  Не выдержав, Микаса с лицом полным боли, опустилась на пол, подобралась поближе к Эрену и села рядом на футон. Она осторожно обвила рукой его руку и положила голову ему на плечо, словно напоминая, что здесь и сейчас — она рядом.  — Я никуда не денусь, — тихо произнесла она. — Буду рядом столько, сколько буду нужна. Ты — мой единственный друг, каким-то чудом нашедшийся в этом аду, и я не оставлю тебя одного.   — Но твоя мама уже знает о том, что ты общаешься со мной, — горько произнёс он, — уже наверняка сделала какие-то свои выводы...  — Её волнует только моё замужество, — Микаса сердито свела брови и уставилась вперёд себя злым взглядом. — Мне плевать. Она не сможет удерживать меня в клетке, я и так лишена всего...  Мягко отстранившись, Эрен внимательно посмотрел на неё, а затем приобнял за плечи и потянул на футон, укладывая рядом с собой. Думая о своём, она уютно устроилась на его плече, и постепенно мысли о Хидэо и маме сменились судорожным волнением от ощущения тёплого мужского тела под боком, звуков учащённого сердцебиения и дыхания. Она не прикасалась к нему, а только лежала на его плече, постепенно ощущая, как её обволакивает дремота. Минут двадцать, не более, короткий сон, так нужный ей сейчас, в этом уютном доме, на этом тёплом плече... Раньше, когда война ещё не разлучила Микасу с друзьями, она ходила к Сато на ночёвки и каждый раз просыпалась посреди ночи, словно организм сам будил её, напоминая, что она не дома и не в своей постели. Уверенная, что проснётся максимум через пару часов, Микаса послушно закрыла глаза и через несколько минут уже мирно сопела. Чуть приподнявшись, Эрен улыбнулся, глядя на девушку, и, потянувшись за пледом, бережно её укрыл. А затем, не сдержавшись от нахлынувшего порыва, коротко прижался губами к её лбу, в ответ на что она сквозь сон обронила что-то неразборчивое, и он моментально отпрянул, с бешено бьющимся сердцем уставившись в потолок. Но Микаса спала, уставшая, вымотанная, и Эрен расслабленно улыбнулся, чувствуя какое-то непонятное тепло от мысли, что она настолько спокойно спала рядом с ним — такая тёплая, преданная, такая... Идеальная. 

***

Микаса проснулась и тут же испуганно подскочила: за окном вовсю пели птицы, комнату уже залило солнце, а Эрен спал рядом, укрытый тонкой простынкой. Отбросив плед, девушка затрясла его за плечо, чувствуя нарастающую панику в груди.  — Эрен, вставай! Мне надо бежать, иначе мне конец! — Который час? — сладко потянувшись, спросил он, щуря глаза.  Она бросила взгляд на настенные часы: девять утра. Взвыв от ужаса, Микаса вскочила с футона и, кинувшись в коридор, быстро обулась, на самом деле уже на полном серьёзе рассуждая о том, что ей, возможно, и вовсе не стоит возвращаться домой. Мама наверняка уже позвала её завтракать, а не услышав ничего в ответ, пошла проверять... Чуть не заплакав, Микаса отчаянно уставилась на Эрена, которой с помятым видом последовал за ней в прихожую, завязывая пояс на халате, распустившийся во время сна. — Мы с мамой ведь очень сильно поссорились вчера, — встревоженно пояснила девушка.  — Из-за меня?  — Ну... да.  Он недовольно поморщился, а затем почесал голову, размышляя о том, какая ложь будет более правдоподобно звучать для госпожи Адзумабито.  — Тебе необязательно говорить, что ты была у меня.  — А у кого ещё? — Ну, скажем, просто бродила по улицам...  — В комендантский час! — Микаса схватилась за голову. — Это же ещё хуже! Они замолчали, оба думая о том, какую историю придумать, чтобы точно не попасться, и в конце концов Микаса резко вскинула голову, почувствовав озарение.  — Храм, — сказала она уверенно. — Я скажу, что была в храме и переночевала там, потому что побоялась идти домой в комендантский час.  — Она поверит? — Эрен скривился скептически. — Это хотя бы не грозит мне скорой смертью, — щёлкнув замком, Микаса открыла дверь и обернулась на Эрена. — До встречи.  Он не успел ничего ответить, как она уже выбежала из его дома — гонимая как страхом перед матерью, так и жгучим чувством стыда: она помнила, как вчера уснула на плече Эрена, и хотя тот, кажется, был совсем не против, ей было до ужаса неловко. Казалось, будто Микаса совершила что-то абсолютно недопустимое: ведь она провела ночь с мужчиной, в его доме! Да, между ними ничего не было, но это был первый раз, когда Микаса ночевала с парнем. Хуже оказалось лишь то, что ей было так тепло и уютно рядом с ним, так хорошо и комфортно, словно это был сладкий сон, и она уже всерьёз стала задумываться о том, что сбежать с Эреном куда-нибудь в лес могло быть не такой уж и плохой идеей.  Когда Микаса замерла на пороге своего дома, миновав калитку, она физически ощутила, как страх прожигает внутренние органы — явная, почти физическая боль, истинный ужас. Но чего она боялась? Мама даже в детстве не поднимала на неё руку и не была излишне строга — даже вчера, после такого скандала, она не продолжила кричать на Микасу, а позволила остаться одной в своей комнате. «Я боюсь за него» — вдруг осознала Микаса, и от этой мысли в груди сделалось ещё тяжелее, словно дыхание спёрло, а нежелание признавать правоту внутреннего голоса казалось уже просто смешным. Но, отогнав все лишние мысли и сосредоточившись на предстоящей лжи, Микаса постучалась в дверь. Вообще, она считанные разы врала матери за всю свою жизнь, поэтому когда Аяко открыла дверь, удивлённо уставившись на дочь, девушка на какое-то время потеряла дар речи.  — Изволь объясниться, — спокойно произнесла госпожа Адзумабито. — Я думала, что ты спокойно спишь в своей комнате, а ты... — на её лице появилось ужасающее осознание. — Боже, ты была с ним!  — С ним? — Микаса поморщилась и отвела взгляд, нервно теребя рукав куртки и с досадой думая о том, что могла просто забраться через окно. — Не понимаю, о ком ты, но я была одна, в храме.  Кажется, Аяко расслабленно выдохнула, но наверняка Микаса не могла утверждать, поскольку боялась посмотреть матери в глаза, словно по взгляду та могла увидеть порочащую правду.  — Но когда ты ушла?  — Вчера вечером, когда ты легла спать. Я захлопнула за собой дверь, думала, что ты услышишь, — Микаса врала напропалую, но отступать было некуда. Она с трудом подняла глаза, придавая себе как можно более невозмутимый вид.  — И ты всю ночь была в храме? Не припомню, когда ты вообще в последний раз туда ходила, — Аяко выглядела недоверчивой, но лишь потому, что её удивили обстоятельства. Кажется, поверить, будто её дочь ночевала в храме было проще, чем начать убеждаться в том, что она провела ночь с мужчиной.  — Наша вчерашняя ссора... — Микаса замялась и опустила голову, стыдясь сразу нескольких воспоминаний, пришедших ей в голову. — Я очень переживала об этом, поэтому мне пришла мысль сходить поговорить с ками, расслабиться... Опомнилась уже, когда увидела, что на улице темно, и решила не рисковать и заночевать там. — Ты ведёшь себя всё более непредсказуемо. Пожалуйста, прекрати испытывать меня на прочность, я уже не молодая девушка. И, да, я всё ещё поражена тому, что ты натворила со своими волосами, — Аяко покачала головой. — Как ты покажешься Хидэо?  — Если он после этого разорвёт помоловку, — «я буду очень рада» — чуть было не сказала Микаса, но вовремя остановилась, — значит не очень-то ему и нужна невеста.  — Ты неисправима, — тяжело вздохнула женщина. — Где-то час назад я отправила к нему Итиро с весточкой. Пускай зайдёт к нам завтра на обед, я приготовлю крокеты с рыбой.  Итиро был мальчишкой двенадцати лет, живущим в прилегающем, более бедном районе, которому Аяко иногда давала мелкие поручения в обмен на рис или овощи. Его отец был рыбаком, а мать трудилась на рынке, продавая пойманную рыбу, и Микаса хорошо знала эту семью, поэтому внезапная мысль о том, что, кажется, все вокруг в курсе о её статусе невесты, больно ударила под дых. Увы, но ей приходилось помнить о своём ненавистном долге, и наверняка слухи о том, что их с Эреном видели на рынке, уже расползлись если не по всему городу, то среди соседей уж точно. Её репутация неизгладимо страдала, но почему-то Микасе стало плевать: она продолжала следовать плану мамы лишь ради неё самой. Или, быть может, так было всегда, просто Микаса этого не понимала? Почему-то именно после знакомства с Эреном, она с каждым днём чувствовала, как морально оказывается всё дальше от правил, традиций и условностей. Если бы мама узнала её мысли, она бы сказала, что это его вина в том, что дочь так распустилась, но Микаса чувствовала лишь то, как впервые за всё то время, что шла война, у неё снова начали появляться крылья, и жить становилось чуть менее страшно. 

***

Хидэо прибыл во втором часу следующего дня, уже привычно оставив свою лошадь у ворот дома Адзумабито. Когда он сидел за столом, его холодный взгляд блуждал по расставленным тарелкам, одна из которых всё ещё была нетронута — Микаса пока не спустилась к обеду. Сплетня, о которой он узнал накануне от генерала (ему, в свою очередь, рассказала об этом жена), не вызвала у Хидэо ровно никаких эмоций, кроме чувства страха за свою репутацию: мало какой полковник сможет гордиться слухам о «гулящей»невесте. И между тем, ему было жаль несчастную девушку — оставалось в его сердце слабое место, оказавшееся уязвимым перед мыслью о том, что Микаса, может быть, действительно любит офицера Йегера — понять, что это именно он, не составило труда, ведь госпожа Танака подробно описала молодого человека. Хидэо настолько запутался в собственных чувствах и мыслях, что тем же вечером, покинув дом Адзумабито, направился в храм: не сказать, что он был глубоко верующим, но надежда на то, что она может его слышать, никогда не угасала.  — А вот и Микаса, — нарушила тишину Аяко, заметив дочь, неохотно спускающуюся по лестнице. — Такахара-сама, прошу вас, не пугайтесь её внешнего вида, она...  — Вам так удобнее, Микаса-сан? — спросил Хидэо, глядя на девушку без капли удивления. — С короткими волосами?  — Гораздо удобнее, — ответила она немного изумлённо. — Вы не считаете, что я теперь буду позорить вас, находясь рядом?  — Ничуть, — Хидэо подхватил палочками картофельный шарик и отправил его в рот.  Недоумённо покосившись на него, Микаса присела на подушку перед столом и, коротко поклонившись, взялась за трапезу.  — А ведь вы подарили ей такой замечательный гребень, — с грустью вспомнила Аяко. Микаса уставилась на неё исподлобья. — Прошу у вас прощения, если наша семья не оправдывает ваших ожиданий. — Мне достаточно того, что Микаса-сан сочла мой подарок достойным, потому что эта вещь многое для меня значит, — спокойно ответил Хидэо. — Адзумабито-сама, позавчера вечером, когда я был в храме, я молился за ваше здоровье. Вы в последнее время очень сильно волнуетесь за дочь, но не нужно так переживать, это ведь вредно. Ваша дочь — взрослая девушка, очень разумная и предусмотрительная, верьте ей, а не слухам. Микаса недоверчиво взглянула на Хидэо, а затем замерла в панике, словно громом поражённая. Позавчера, вечер, храм — полковник был там, а Микаса не была. Кажется, Аяко тоже сложила два плюс два и, покосившись на дочь, заговорила вкрадчиво: — Благодарю вас, Такахара-сама, но позвольте поинтересоваться... Микаса в тот же вечер осталась ночевать в храме, потому что пропустила наступление темноты. Как так вышло, что вы не пересеклись?  Хидэо, ничего не понимая, уставился на Аяко, а затем перевёл взгляд на Микасу, которая сверлила глазами свою тарелку, сжимая палочки, словно это было оружие, предназначенное для защиты. Почувствовав, что он смотрит на неё, девушка подняла голову, и Хидэо увидел в её глазах всё: страх, еле заметную надежду, отчаяние и абсолютно неверующую в успех мольбу. Вновь повернувшись к госпоже Адзумабито, он ответил: — В тот вечер я видел её, но теперь понимаю, что не узнал из-за причёски. Если бы узнал — обязательно бы проводил.  Микаса неверяще уставилась на мужчину, поражённая услышанным, а затем быстро уткнулась в тарелку, боясь, что мама заметит и обязательно расшифрует её взгляд. Но она лишь продолжила беседовать с Хидэо на какие-то будничные темы, а внутри Микасы разгорелся огонь противоречий: ей не хотелось лишний раз общаться с женихом, давать ему призрачный шанс, но вместе с тем страшно хотелось узнать, почему он вдруг встал на её сторону. Поэтому, проглотив страх и неловкость, она дождалась наступления паузы между разговорами и на одном выдохе произнесла: — Такахара-сама, позвольте пригласить вас на прогулку.  Аяко, кажется очень довольная внезапным предложением дочери, даже не задумалась о её мотивах, и тут же радостно закивала, убеждая Хидэо, что ему обязательно надо подышать свежим воздухом и разгрузить голову от военных дел.  — Адзумабито-сама, я ведь и не отказывался, — проговорил он, немного удивлённый напором женщины, но ещё более удивлённый предложению Микасы. Будучи догадливым человеком, он понимал, что дело кроется явно не во внезапно проснувшейся симпатии к его персоне: он не питал иллюзий и не ждал с её стороны романтических чувств, тем более, зная теперь о её связи с Йегером.  Когда они, провожаемые взглядом Аяко из окна, покинули территорию дома Адзумабито, Микаса сообщила, что хочет поговорить там, где не будет лишних ушей.  — Камия-тё, — уверенно сказал Хидэо, — там есть разрушенные бомбардировками кварталы, где уже давно никто не живёт.  Микаса убедилась в этом воочию, когда они дошли до района, где ей уже давно не приходилось бывать, но она знала его по детским воспоминаниям: тогда эти дома, от которых остались одни развалины, были наполнены разношёрстными жизнями, разговорами болтливых соседей, смехом детей и лаяньем собак. Теперь же это был целый заброшенный квартал, и наблюдать его таким — опустошённым, разрушенным — было больно даже Микасе, которая никогда тут не жила.  Медленно подойдя к крыльцу, каким-то чудом оставшемуся невредимым вместе с двумя первыми этажами, Микаса отряхнула скамейку и аккуратно присела. Хидэо опустился рядом, грустно разглядывая непоправимую разруху. Прохладный воздух, окутанный туманом, несмотря на близившийся конец весны, всё ещё пробирал до костей, стоило неподвижно замереть на месте, и Микаса слегка дрожала от холода, всеми силами стараясь это скрыть, ведь конфиденциальный разговор был важнее. — Извините за эти слухи, — нехотя начала девушка, вовсе не считая себя виноватой, но воспитание не давало ей вести себя так, как хотелось бы.  — Вам не за что извиняться, — Хидэо пожал плечами. — Стыдно должно быть бабе, у которой язык без костей, и мужикам, которые ничуть не лучше... Конечно, ваше право, с кем вести диалог, но всё же я бы хотел, чтобы вы были осторожнее. Мужчины в наше время бывают очень напористы, а эти немцы... — Между нами ничего нет, — тихо перебила Микаса, смущаясь. — Только дружба. И он не такой, как другие немцы, он меня уважает, честное слово.  Хидэо посмотрел на неё внимательно и изрёк: — Одна часть меня хочет бороться за свою честь, а другая прекрасно вас понимает. И я не могу решить, какая из них мне ближе... Я только хочу сказать вам, что после свадьбы любую связь с этим юношей придётся прекратить, — он посмотрел вперёд, о чём-то задумавшись, а затем с сожалением покосился на девушку. — Если родится ребёнок, похожий на него, это будет позор для всего рода.  — Такахара-сама, я прекращу общение с ним ещё до свадьбы, — твёрдо произнесла Микаса, игнорируя его последние слова и глядя на землю перед собой, а затем подняла голову и встретилась взглядом с Хидэо. — Помните, вы предлагали мне самой выбрать дату свадьбы? Я выбрала, и если вы не против, мне бы хотелось, чтобы церемония прошла в двадцатых числах августа.  «Он уже будет депортирован и не застанет то, как я стану чужой женой» — пронеслось в голове у Микасы, но она отогнала эти мысли, запрещая себе даже надеяться, будто у Эрена есть какие-то ответные чувства к ней.  — Спасибо, что сообщили, — Хидэо улыбнулся, но глаза его остались такими же холодными.  Микаса отвернулась, замолчав на какое-то время, но спустя несколько секунд всё же решилась спросить: — Почему вы не сдали меня маме? Зачем подыграли?  — Потому что я вижу в вас себя, — признался он и, отвернувшись, уставился куда-то вдаль, в туман, застилающий молочного цвета небо и обломки строений. — Вы, наверное, меня терпеть не можете, но вы гораздо больше похожи на меня, чем можете себе представить.  — И чем же?  — Вы так же самоотверженно любите, — поднявшись со скамейки, Хидэо протянул Микасе руку, и она встала, оперевшись на неё, глядя на мужчину крайне удивлённо. — Простите, что стою на пути вашего счастья... Сейчас нам нужно идти, вы вся дрожите и можете заболеть. — Счастья мне всё равно не видать, — тоскливо бросила Микаса. — И вы не правы: я к вам нормально отношусь. Всегда так относилась. Я ведь понимаю, что если не вы, то был бы кто-то другой, быть может, менее понимающий: тот, кто не стал бы выгораживать меня перед мамой. Так что я даже рада.  — Великая честь слышать это от вас, — на этот раз в глазах Хидэо в самом деле засияли искорки искренней улыбки — без единого намёка на романтику, скорее что-то отеческое. — Я терпеть не могу устоявшуюся структуру нашего мира, но не вас, — продолжила она, — потому что вы — такой же заложник, как и я. Вы не получаете удовольствия от происходящего и не пытаетесь взять надо мной контроль, за что же мне вас ненавидеть?  Она вопросительно взглянула на Хидэо, и тот от неожиданности не нашёлся в ответе.  — Вы мудры не по годам, — только и сказал он, и хотел добавить что-то ещё, как вдруг Микаса, переведя взгляд на полуразрушенное здание, испуганно вздрогнула и тихо произнесла: — Там кто-то есть.  — Где? — Хидэо обернулся и, прищурившись, внимательно взглянул на приоткрытую дверь, за которой виднелся чей-то силуэт. — Ага, вижу. Микаса-сан, оставайтесь на месте, я сам схожу и проверю.  Микаса замерла, во все глаза следя за тем, как Хидэо уверенной походкой идёт к заброшенному дому. Обычно она всегда чувствовала опасность, когда ей что-то угрожало, но в этот раз ощутила только любопытство и, не сдержавшись, последовала за мужчиной, на всякий случай сжимая руку в кулак, чтобы если что, сразу ударить — в ответ или на опережение. Воспользоваться грубой силой, к счастью, не пришлось: человек, стоявший за дверью, сам вышел им навстречу с полусогнутыми и поднятыми вверх руками — это была девушка, и Микаса на мгновение замерла, вглядываясь в черты её лица, а затем к ней пришло осознание, и она совершенно искренне улыбнулась таинственной незнакомке.