Тени сакуры

Хидэо, который уже был готов обезвредить противника отточенными движениями опытного военного, удивлённо смотрел на безоружную девушку. Она была худая, даже на грани истощения, а под её большими карими глазами пролегли тёмные круги. Девушка явно не просто пряталась в полуразрушенном здании, она здесь жила, поскольку её одежда была грязной и пыльной, а кудрявые тёмные волосы не видели расчёски уже не первый день.  — Прошу прощения, я вовсе не подслушивала ваш разговор, — виновато произнесла девушка, всё ещё держа поднятые руки перед собой.  — Мы тебя не тронем, — поспешила успокоить её Микаса, всё ещё удивлённо рассматривающая незнакомку. — Как тебя зовут? Девушка опустила руки и немного помолчала, словно не решаясь ответить, но, понимая, что отступать некуда, всё же произнесла тихо: — Наоми Рошаль.  — Еврейка, — констатировал Хидэо — без осуждения, просто как факт. — Поэтому прячетесь?  — Мне больше некуда идти, — ответила девушка, осторожно поглядывая то на него, то на Микасу. — Я родом из Ямагата-мура. — От деревни ничего не осталось, — понимающе кивнул полковник, осведомлённый об упавшей в горах бомбе. — Мне жаль, что вы лишились дома. У вас совсем не осталось родных? — Мои родители и муж погибли, — Наоми произнесла это неожиданно ровным голосом — настолько спокойно, что стало понятно: это лишь ширма, за которой прячется огромное горе, — а больше у меня никого не было. Мама с папой прибыли в Японию из Польши ещё до моего рождения, и вместе с ними был их друг, который поселился в Хиросиме. Именно поэтому я прибыла сюда — практически наугад, но спасибо добрым людям, что подсказывали мне дорогу.  — Как его фамилия? — спросила Микаса, чувствуя крайнее волнение и вместе силами стараясь его не выдавать. — Друга твоих родителей?  Девушка посмотрела на неё, на Хидэо, а затем отвела взгляд и коротко ответила: — Аккерман.  Микаса замерла, не веря в услышанное, но чувствуя, как картинка складывается в голове: Наоми была как две капли воды похожа на девушку с фото отца, где он был запечатлён с супружеской парой — друзьями, вместе с которыми прибыл в Японию. Микаса покосилась на Хидэо, для которого ответ Наоми означал ровным счётом ничего и который был больше удивлён вопросом своей невесты, и, прочистив горло, невозмутимо произнесла: — Ты не можешь тут оставаться. Я приглашаю тебя поселиться у нас с мамой: после того, как началась война, мы остались без экономки. Оплату деньгами обещать не могу, но кормить за работу по дому будем.  — Что вы, госпожа, мне очень неудобно, — Наоми виновато отвела взгляд. — Что скажет ваша мама, если вы приведёте в дом еврейку?  — Поверь, она точно не рассердится, — Микаса подавила улыбку, представляя реакцию мамы на такую гостью. — И я не госпожа, ты можешь называть меня просто Микаса.  — Вам очень повезло, что вы решились выйти к нам навстречу, — заверил её Хидэо. — Поверьте: в доме Адзумабито вас точно не обидят. Наоми, кажется, не верила своему счастью, во всяком случае она всю дорогу до дома благодарила свою новую знакомую. Хидэо, провожающий девушек и идущий чуть позади, задумчиво молчал, но еле заметно улыбался, наблюдая за тем, как они живо общаются. Микаса спрашивала Наоми о её жизни, и та поведала, что ей двадцать шесть лет, и уже год она была замужем за покойным ныне японцем, которого знала с детства — их семьи жили по соседству. Ямагата-мура была глухой деревней, где все друг друга знали, поэтому еврейские беженцы хоть и вызывали подозрения поначалу, вскоре люди оттаяли, увидев, что молодая пара настроена крайне дружелюбно. Муж и жена охотно помогали соседям, делились выращенным урожаем, и вскоре такое отношение не осталось без награды: деревенские жители приняли их как своих, а когда у пары родилась дочь, радовалась за них как за себя. Её назвали Наоми — глубоко пожилая женщина, доживающая в деревне свой век, сказала, что это имя принесёт удачу, ведь оно имело как еврейские, так и японские корни. Девочка росла, не зная горя, окружённая любовью мамы и папы и совершенно не чувствующая на себе тяжесть антисемитизма: её родители дали понять местным жителям, что евреи — это такие же люди.  Когда Наоми было двенадцать, мама показала ей совместное фото с Аккерманом — другом семьи, который поселился в Хиросиме, и сказала, что если с ней и отцом что-то случится, она всегда может положиться на этого человека. Тот, в отличие от семьи Рошаль, скрывал своё происхождение, проживая в крупном городе и слишком переживая за жену и дочь, но в случае чего, была уверена мама Наоми, охотно предоставил бы убежище. Убеждаться в этом девушке не хотелось, но бомба настигла Ямагата-мура чуть более месяца назад, когда Наоми была на рыбалке, забредя в поисках отличной рыбы так далеко, что ещё немного — и не услышала бы взрыв. Но он прогремел, и девушка, забыв об улове, помчалась назад, однако застала лишь пожар, стремительно уничтожающий деревню.  Микаса слушала её с неподдельным интересом и искренним сочувствием, но не имела возможности сказать, что прекрасно знает Аккермана — сзади шёл Хидэо, и хотя тот никогда не проявлял признаки антисемитизма, неизвестно, как бы отреагировал на новость о том, что его невеста наполовину еврейка. Он мог и вовсе отказаться от помолвки, и хотя Микасе такой расклад был только на руку, она боялась даже представить, какая реакция будет у её мамы, а ещё — как далеко может уйти новость о дочери еврея и какие последствия такая новость могла за собой нести. Поэтому, как только на горизонте показался дом Адзумабито, Микаса прибавила шагу, подгоняемая радостной мыслью о том, что прямо сейчас у неё в руках оказалась ниточка, хоть как-то соединяющая её с отцом.  Доведя девушек до дома Адзумабито, Хидэо сдержанно попрощался и, сказав, что зайдёт на днях, удалился. Он и так провёл с Микасой больше времени, чем ему позволяла служба, но он не жалел — как будущие супруги они по-прежнему оставались друг другу чужими, но как люди и товарищи по несчастью — сблизились. Микасе же некогда было думать об этом, её голову занимала только Наоми, и когда госпожа Адзумабито открыла перед ними дверь, она тут же выпалила: — Это Наоми Рошаль.  Микаса множество раз видела фото отца с его друзьями, но он никогда не называл ей их имена, однако для Аяко, судя по всему, фамилия девушки оказалась не пустым звуком. Сначала женщина изумлённо замерла, разглядывая смущённую и переминающуюся с ноги на ногу гостью, а затем на её лице отразилась целая гамма эмоций, и она порывисто обняла девушку, которая успела лишь удивлённо вздохнуть.  — Поверить не могу, — прошептала Аяко, отстранившись спустя несколько секунд. Она схватила Наоми за плечи, внимательно вглядываясь ей в лицо, а затем отпустила и шагнула обратно в дом. — Давайте, девочки, заходите скорее. Микаса переглянулась с Наоми и направилась в дом. Та неуверенно последовала за новой знакомой, всё ещё поражённая необычной реакцией неизвестной ей женщины. Однако всё начало вставать на свои места, когда Аяко усадила их за стол и, сев во главу, спросила: — Ты знала человека с фамилией Аккерман?  — Нет, но он был другом моих родителей... Вы ведь тоже его знаете, верно? Ваша дочь спрашивала о нём, — Наоми повернулась к Микасе. — Это мой муж, — спокойно ответила Аяко. Наоми удивлённо уставилась на неё, а затем снова посмотрела на мягко улыбающуюся девушку, и в этот раз в её взгляде было узнавание сродне тому, что было в глазах самой Микасы, когда она только увидела незнакомку.  — Так ты тоже!.. — восторженно воскликнула Наоми.  — Наполовину, — кивнула Микаса.  — Я ведь сразу заметила, что ты отличаешься от других японок, — призналась девушка, — просто сказать постеснялась. Разрез глаз совсем другой, а ещё ты такая высокая, статная... — Она уже в начальной школе была выше всех в классе, даже мальчиков, — улыбнулась Аяко.  — Ага, а потом надо мной смеялись, — Микаса закатила глаза. — Особенно из-за моих широких плеч.  — Это так удивительно. В моей деревне и ко мне, и к моим родителям все относились хорошо, — Наоми друг заметно погрустнела и опустила глаза. — А мой муж и вовсе считал меня самой красивой женщиной на свете.  — Насколько я знаю, твои родители обосновались в Ямагата-мура, — Аяко сочувствующе посмотрела на неё. — Совсем никто не выжил?  Наоми лишь покачала головой и, не позволяя слезам вырваться наружу, вскинула голову, покрасневшими глазами окинув двух хозяек дома.  — Я несколько недель прожила в развалинах Камия-тё. Сегодня мне повезло, меня обнаружили Микаса и тот мужчина... — девушка вопросительно посмотрела на младшую Адзумабито. — Он твой муж?  — Жених, — коротко бросила та, не углубляясь в подробности, но Наоми, которая вышла замуж по любви и знала, как выглядит счастливая невеста, сразу отметила, как погрустнела Микаса. Однако уточнять при Аяко она ничего не стала, решив, что однажды спросит об этом у Микасы наедине, если та, конечно, захочет отвечать.  Узнав, что господин Аккерман уже давно числился пропавшим без вести, Наоми страшно расстроилась, поскольку всё же надеялась повторить с человеком, знавшим её родителей лично, но вместе с тем она была рада, что ей всё-таки удалось попасть в его дом. Госпожа Адзумабито выделила для Наоми комнату, в которой раньше жила пожилая экономка Юми, вырастившая сначала Аяко, а потом и Микасу, и погибшая в начале войны из-за развившейся пневмонии. Микаса всё ещё помнила, как та куталась в теплый плед в свою последнюю зиму, как страшно кашляла, но при этом всём говорила, что наступит весна, и она обязательно поправится. До весны Юми так и не дожила, а после её смерти Аяко больше не нанимала прислугу: никто не смог бы заменить Юми, которая была для Адзумабито как член семьи, да и кормить ещё одного человека было бы страшным расточительством на фоне войны. Поэтому мать и дочь справлялись с работой по дому своими силами, постепенно перестав нуждаться в чужой помощи, но Наоми... Наоми была особым случаем. Ей нужна была крыша над головой, а ещё она была связана с любимым обеими Адзумабито человеком, и, не зная о его судьбе, они негласно и без раздумий решили, что раз им не дано было спасти его от социальной машины антисемитизма, значит они были просто обязаны помочь хотя бы этой одинокой девушке, безвременно потерявшей всё. 

***

Эрен никогда прежде не думал, что будет по кому-то так сильно скучать, но он не видел Микасу уже больше недели, поскольку был слишком занят выполнением оставшихся обязанностей в штабе и проводя там почти сутки, и теперь невыносимое чувство в груди причиняло почти физическую боль. Формально он уже не считался офицером связи, хоть всё ещё и числился в штабе, передавать и расшифровывать берлинские сообщения больше не требовалось, ведь в конце концов Германия окончательно капитулировала. За неделю до капитуляции, немецких связистов погрузили в работу, и когда долгожданный акт был подписан, Эрен вдруг ощутил себя ужасно непривычно без кучи обязанностей и столь огромной ответственности, чувствуя лишь тоску по той, без кого уже не представлял своё пребывание в этой стране. Иногда он находил в себе силы прийти ночью к мосту Айой, но Микасы там не было, а заявляться к её дому было бы слишком рискованно. Он так сильно скучал по ней, что жалел о том, что не попросил у неё какую-нибудь фотографию, но это было бы очень странно, и она могла понять его неправильно... Впрочем, он считал, что был не сильно лучше, чем его сослуживцы, мечтающие о ночи с гейшей. Во всяком случае, когда он, вспоминая тепло её тела под боком в ту самую ночь, вдруг ощутил особо жгучий прилив внизу живота, заставляющий сердце биться чаще, а руку отогнуть резинку белья и скользнуть под тонкую ткань, оставив на нём спустя несколько минут позорное пятно... Он знал, что омерзителен, и ему было стыдно перед Микасой, поэтому в его душе поселилось тревожное ожидание перед новой встречей с ней, словно она могла прочесть его мысли. Он и сам испугался, осознав, что доктрина, в которой он воспитывался, и говорящая о важности чистых мыслей, оказалась совершенно бессильна перед первыми настоящими сильными чувствами к женщине, начать осознавать которые Эрену помогала лишь длительная разлука с ней. Это был не просто интерес и уж точно не дружеская привязанность — теперь он был в этом уверен, и с каждым днём, с каждым часом ему всё сильнее хотелось взаимности, да даже просто увидеть её — он мучился, лишённый возможности посмотреть ей в глаза. Поэтому, когда она, спустя более чем неделю, вдруг неожиданно сама заявилась к нему посреди ночи — он был настолько рад, что на мгновение даже забыл о страхе разоблачения и чувстве вины.  Сначала Эрен услышал стук в дверь и, всеми фибрами души надеясь, что это не немецкие сослуживцы, зовущие его выпить, нехотя побрёл открывать. Но на пороге стояла она — в своей неизменной тренировочной одежде и растрёпанными от ветра волосами. Эрен замер, почувствовав, как сердце пропустило гулкий удар, а затем сдержанно кивнул.  — Привет, — произнёс он, упорно скрывая рвущийся наружу пожар.  — У меня столько всего произошло, — сходу выдала девушка и кивнула ему, коротко усмехнувшись. — Впустишь? Если тебе, конечно, интересно слушать мои истории.  Чуть посторонившись, он освободил место в проходе, и она зашла в дом, тут же разуваясь и проходя внутрь. Удобно устроившись в зелёном кресле, так понравившимся ей в прошлый раз, Микаса повернулась к Эрену, который следом за неё зашёл в комнату и, подперев плечом стену, сложил руки на груди.  — Я так давно тебя не видел, — произнёс он, и, кажется, это прозвучало тоскливее, чем он планировал, потому что лицо Микасы тут же отразило удивление.  — Ты что, скучал по мне? — она нервно усмехнулась, скрывая волнение, но Эрен воспринял её реакцию на свой счёт.  — О, ну я даже не надеялся, что ты поймёшь, — он закатил глаза.  — Извини, я просто не ожидала услышать это от тебя, — Микаса пожала плечами, почувствовав укол вины за то, что не оценила должным образом его откровение, и тут же решила перевести тему. — Ты не поверишь, но я встретила девушку, дочь друзей моего папы, тоже евреев. Теперь она живёт у нас.  — Серьёзно? — Эрен вскинул брови, тут же забыв о мимолётной обиде. — Она знает твоего отца?  — Нет, но слышала о нём от родителей. Они эмигрировали вместе, затем у них родилась дочь — Наоми, эта девушка, а папа спустя какое-то время встретил маму, и родилась я, — вскочив, Микаса быстрым шагом миновала комнату, присев над керамической плиткой, стоящей на полу, и поставила чайник, наполненный водой, но уже полностью остывший. — А теперь мы с Наоми знакомы, удивительно, правда?.. Ничего, если я сделаю нам чай?  — Конечно, — Эрен пожал плечами, всё ещё стоя у стены и наблюдая за ней. — А где ты нашла эту девушку?  Микаса молча уставилась на чайник поменьше, в который на тонкое металлическое ситечко высыпала немного содержимого жестяной коробки. Наконец она тяжело вздохнула и произнесла: — Мы с Хидэо были в заброшенном районе, а она там пряталась, — не в силах взглянуть на Эрена, Микаса уже тише изрекла: — А ещё я выбрала дату свадьбы. По плану это должно случиться двадцатого августа.  — Вот как, — мрачновато усмехнувшись, Эрен подошёл к ней и присел рядом на пол, наблюдая, как в большом жестяном чайнике без крышки потихоньку закипает вода.  — Ты уже будешь не в Японии, поэтому не застанешь эту свадьбу.  — Ты собиралась меня пригласить?  Микаса резко повернулась к нему, пытаясь выловить саркастические нотки, но на его лице была такая печаль, что она опешила на секунду, не зная, что ответить.  — А ты бы пришёл?  Он шумно вздохнул и, поднявшись с пола, отряхнул домашние штаны. Медленным шагом он направился к высокому шкафу с книгами, остановился рядом с ним и повернулся к Микасе, которая в ожидании за ним наблюдала. — Всё это время, что мы не виделись, я провёл в комнате, полной аппаратуры, — произнёс он задумчиво. — Слушал эфир, расшифровывал сообщения, переводил документы. Вокруг происходило столько всего, всё так стремительно, а я... я мыслями был совсем не там, — он усмехнулся и быстрым движением вытянул из шкафа потрёпанную книгу в тёмно-коричневой обложке. Покрутив её в руках, он принялся изучать взглядом витиеватые узоры, украшающие корешок. — Это так странно: у моей страны крайне неопределённое будущее, с родными тоже неизвестно что... А я думаю совсем о другом.  — О чём же? — встав, Микаса подошла к нему и осторожно коснулась его плеча, выражая молчаливую поддержку. «О конце» — почему-то прозвучал ответ в её голове, и она была уверена, что Эрен озвучит именно его, но тот посмотрел прямо на неё и неожиданно произнёс: — О тебе. Микаса тут же испуганно отдёрнула руку, непонятливо уставившись на него и чувствуя, как щёки становятся горячими от прилившей к ним краски. — Есть одна японская легенда, которая гласит, что человек рождается с лицом того, в кого без памяти был влюблён в прошлой жизни, — Эрен отвёл взгляд, вновь изучая древнюю обложку. — Я прочёл это в этой книге. Мне было нечего делать, и я решил поизучать вашу философию.  — Я слышала об этой легенде, — Микаса опустила взгляд вниз и принялась рассматривать ниточки, торчащие из рукава её кофты, словно это было самое интересное и необычное зрелище в её жизни. — Очень романтично. Хотелось бы верить, что это действительно так, но проверить мы, увы, не сможем.  — Что ж... — Эрен тяжело вздохнул, чувствуя, как ускорился его пульс, и замолчал на несколько секунд, но затем всё же нашёл в себе силы посмотреть на девушку и выдать на одном дыхании: — Если это правда, то в следующей жизни я буду выглядеть как ты. Микаса сжала руки в кулаки, парализованная услышанным и не понимающая: точно ли ей удалось всё верно понять? Но сказанное Эреном было достаточно однозначно, и девушку это пугало куда сильнее недосказанности, которая до этого то и дело витала между ними.  — Не говори такое, — практически прошептала она, словно лишённая дара речи после слов парня.  — Почему? — его вопрос звучал почти как вызов — но не ей. Вызов судьбе, не дающей ему открыто любить ту, которую так хотело его сердце.  — Потому что потом будет очень больно, — ответила она так же тихо и подняла на него глаза.  Его взгляд, несмотря на сквозящее в нём смущение, казался достаточно уверенным, и стоило им посмотреть друг на друга, как он осторожно прикоснулся к её кистям, поднимая их до уровня груди, разжал кулаки, взглянул на следы от ногтей на ладонях и мягкими движениями погладил их. Микаса закрыла глаза, нервно сглатывая и стараясь унять своё судорожное дыхание, пока он держал её за руки, находясь так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. Тогда Микаса распахнула глаза, словно не веря, что это всё — не видение, а происходит с ней прямо сейчас.  — Тебе страшно? — тихо спросил Эрен, чувствуя её дрожь. Микаса не ответила, сверля его взглядом, но при этом не вырывала руки, позволяя ему гладить их. Он сделал полшага вперёд, окончательно сокращая расстояние между ними, и девушка вздрогнула, глядя на него снизу вверх блестящими под светом ламп глазами.  Эрен смотрел прямо на неё, а она чувствовала его дыхание на своём лице, и тогда он, будучи больше не в силах сдерживаться, сократил расстояние между их губами: это был даже не поцелуй — он совершенно целомудренно прижался к её губам своими, словно проверяя границы дозволенного. И тогда Микаса, чуть приоткрыв губы, тихо выдохнула и, обхватив Эрена за шею, прижалась сильнее. Он тут же обнял её одной рукой за талию, а вторую запустил ей в волосы, углубляя поцелуй, который из нежного быстро превратился в страстный, с глубокими вздохами и неконтролируемыми прикосновениями языков друг к другу.  Всё прекратилось, когда забытый чайник предупреждающе зашипел, выпуская бурлящий кипяток наружу, и Микаса, опомнившись, оттолкнула Эрена, делая два шага назад и в ужасе глядя на него.  — Прости, — только и произнёс он, и она, не найдясь в ответе, сорвалась с места и бросилась в кладовую, тут же закрывшись изнутри.  Она опустилась на пол, находясь в маленькой душной комнатушке, заваленной вещами и лишённой всех источников света, и испуганно прижала пальцы к губам, всё ещё помнящим, как по ним скользили чужие тёплые губы, словно до отчаяния давно ждущие этого поцелуя. Микаса чувствовала себя... Странно. Сердце билось как бешеное, словно вот-вот должно было вырваться из груди, но душу заполняли мрачные мысли: Эрен не был её женихом или мужем, и она только что окончательно разрушила свою духовную чистоту, подарив ему свой первый поцелуй. И если бы не чувство вины, на поцелуе дело бы не закончилось: Микаса его хотела, ужасно хотела, всё это время избегая подобных мыслей — ведь он не муж, а значит нельзя, но теперь её тело откликалось на него самым неожиданным образом. Поцелуй, от которого оба не смогли удержаться, разрушал её самообман о том, что Эрен — просто друг, обнажая и вытаскивая наружу те потаённые части её души, что она старательно прятала даже от самой себя.  — У тебя всё в порядке? — раздался голос Эрена, и Микаса, испуганная, словно он собирался выломать дверь, за которой стоял, тут же отшатнулась, уставившись на полоску света под дверью, нарушенную человеческой тенью.  Микаса молчала, боясь шелохнуться и издать хоть звук. Она сама не знала, что её пугало: смотреть в глаза мужчины, которого она только что так самозабвенно целовала, наплевав на все нормы морали? Или быть может, она боялась, что увидев его, не сможет удержаться от ещё одного поцелуя? Её до дрожи страшила реакция собственного тела, это ощущалось, как что-то неправильное, что-то предательское по отношению к самой себе.  Наконец, когда тень под дверью исчезла, а за пределами пыльного помещения послышался скрип половиц, Микаса осторожно вышла из кладовой и бросилась в коридор, почти миновав гостиную, но остановилась, почувствовав взгляд Эрена. Он встревоженно смотрел на неё, сидя в кресле в полусогнутом положении и подперев голову рукой. Микаса ответила ему виноватым взглядом, но, не в силах сказать ни слова, быстрым шагом покинула дом, оставив дверь нараспашку. Подскочив, Эрен бросился за ней, но замер на пороге дома, схватившись за дверной косяк и глядя, как она бежит по мискснтусовому полю. Поднявшийся ветер трепал его волосы, а он не смел бежать за девушкой, так крепко поселившейся в его сердце, и лишь мучительно наблюдал, как она убегала всё дальше.