Тени сакуры

Лавируя между людьми и раздражаясь на них, стоящих у неё на пути, Микаса бросилась вслед за Эреном, который с потерянным видом покидал рынок. Мимолётом она обратила внимание на заголовки свежих газет, лежащих на прилавках, и всё встало на свои места, но теперь она не знала, что испытывать. С одной стороны — девушка почувствовала истинное облегчение, и это была её первая реакция, хоть пока не до конца было понятно, во что выльется смерть фюрера, которого она всей душой ненавидела и которому желала смерти с самого начала. С другой стороны — Эрен. Человек, с которым Микаса по-настоящему сблизилась за прошедший месяц, тот, кто стал её близким и на данный момент единственным другом, теперь находился в подвешенном состоянии. Падение Германии сулило ему, офицеру проигравшей страны, не лучшую судьбу, и, возможно, ему повезло, что он находился в Японии, когда это случилось, а не на родине. Тем не менее, это переворачивало с ног на голову абсолютно всё, и даже несмотря на то, что Эрен не был нацистом, выдержать напор от такой новости ему было достаточно сложно.  — Эрен, постой! — кричала Микаса ему вслед, пока он быстрым шагом следовал к своему временному дому — неизвестно, сколько ещё ему предстояло здесь жить и как скоро его должны были отнять.  Там, в районе, не тронутом городской суетой, Эрен наконец остановился, замерев на месте посреди поля, проросшего высокими стеблями мискантуса. Всю дорогу он не оборачивался, надеясь, что девушка сдастся и пойдёт домой, забудет о нём, оставит в одиночестве и даст полностью прочувствовать заполняющий каждую клеточку тела ужас. Но она не сдавалась, следуя за ним и лишь изредка окликивая, поэтому, уже почти дойдя до дома, он не выдержал и обернулся к ней.  — Зачем ты идёшь за мной? — его заметно помрачневшее лицо выражало чуть ли не злость и выглядело бы пугающим, если бы Микаса достаточно хорошо его не знала.  — Не надо так со мной разговаривать, — она нахмурилась. — Я иду за тобой только потому, что переживаю.  Его взгляд тут же смягчился, а затем он опустил голову и, прикрыв лицо рукой, тихо всхлипнул, не выдержав накативших эмоций. Микаса тут же бросила корзинку с зонтиком, подбежала к нему через высокие стебли и, притянув к себе, крепко обняла.  — Всё хорошо, всё обязательно будет хорошо, — тихо проговорила она, зарываясь пальцами в его волосы и чувствуя, как он дрожит, а у неё самой слёзы неизбежно подкатывали к горлу.  «Что теперь будет с нами?» — промелькнул неозвученный вопрос в её голове. Чуть отстранившись, она заглянула Эрену в лицо, в покрасневшие глаза, но он тут же обхватил её талию, затягивая обратно в объятия, прижимая её к себе так сильно, что было сложно дышать – так, словно Микаса была его единственным спасением в мире, полном потерь. Всё вокруг безвозвратно рушилось, но посреди руин была она — та, которая в худший момент бежала за ним, не задумываясь, та, которая не боялась его злости, его слёз. Та, которая не осуждала, а понимающе была рядом настолько, насколько это было возможно.  — Ты как? — тихо спросила она, когда он сам отстранился и принялся яростно вытирать лицо от слёз. — Как я? Официально я теперь — никто. Моя страна наконец проиграла, а моя семья... Я не знаю, что теперь будет с ними, — горькая печаль сменилась паническим ужасом в глазах. — Что, если они в плену? Подумать только: я ведь отправился сюда, чтобы сохранить им жизнь, и всё было зря. А эта падаль... Он заслужил того, чтобы сдохнуть, это правда самый справедливый исход, но моя страна, мои родители... Я не знаю, чего теперь ждать.  — Мне жаль, — Микаса потянулась к нему, чтобы осторожно коснуться щеки, но тут же отдёрнула руку, словно ошпарившись, потому что осознала, что это уж слишком интимный жест. — В самом деле? Ты говоришь это после всего, что он сделал? — Эрен недоверчиво посмотрел на неё исподлобья, а она печально покачала головой и в порыве сострадания схватила его за руку, крепко сжимая. — Я говорю это не ему, а тебе. Мне жаль, что ты стал частью его режима и жаль, что даже после его смерти продолжаешь от этого режима страдать. Эрен... Даже если все отвернутся, я не перестану видеть в тебе человека. — Ещё как отвернутся. Для всего мира я теперь — не человек, — бросил он и, опустив голову, зашагал по полю в сторону своего дома.  — Эрен, это ещё не приговор! — подобрав корзинку с зонтиком, Микаса последовала за парнем, который, остановившись на пороге своего дома, обернулся и внимательно на неё посмотрел.  — А что это?  — Я понимаю, что ты чувствуешь... — начала было Микаса, остановившись перед ступенями порога, но Эрен её перебил, закричав отчаянно: — Нет, не понимаешь! Я теперь чужак для всего мира, мне даже податься некуда, с чего бы тебе меня понимать? — Я знаю, каково тебе, — упрямо процедила Микаса, сдвинув брови и сжимая зонтик до боли в пальцах.  — Откуда?! — он в два шага подошёл к ней, глядя разъярённым взглядом, и вдруг его накрыло волной стыда: в глазах девушки стоял страх, который он принял за реакцию на свои крики. Но он злился не на неё, а на обстоятельства, и она в самом деле боялась, но не его — с самой первой встречи она скрывала о себе лишь одну вещь, неизвестную никому, кроме её мамы.  — Ты знаешь, почему мой отец сбежал из страны? — тихо спросила Микаса и, опустив взгляд, нервно сглотнула, почти физически ощущая, как готовящаяся выйти наружу правда тисками сдавливает горло. — Не хотел воевать? — предположил Эрен, кажется, успокаиваясь.  — Даже если бы захотел, ему бы не дали, — вздёрнув голову, Микаса посмотрела ему в глаза. Её руки дрожали, а во взгляде всё ещё таился плохо замаскированный под невозмутимость страх. — Он взял фамилию моей мамы не из-за знатности её рода, а потому, что его фамилия — Аккерман. Мой отец — еврей, Эрен. — Что?.. Погоди, у наших тоже встречается такая фамилия, — он недоверчиво прищурил глаза.  — О, ты, видимо, не в курсе, что у одной и той же фамилии может быть разное происхождение, — Микаса раздражённо закатила глаза. — Уж извини, но все его оставшиеся документы нам пришлось сжечь, иначе я бы тебе доказала. Я знаю, что ты, скорее всего, уже не будешь относиться ко мне как прежде, но от правды не убежать. Я — наполовину еврейка, так что решай, хочешь ли ты мараться о дружбу со мной или поищешь кого-то более...  — Мараться? Ты о чём? — резко перебив, он непонятливо нахмурился, а затем, осознав смысл услышанного, воскликнул: — Микаса, но я не антисемит!  — Правда? — спросила она чуть недоверчиво.  — Мне казалось, это было понятно и без слов, — растерявшись под её пристальным, несколько суровым взглядом, он отвёл глаза и задумчиво почесал затылок. — Неужели я дал повод считать иначе?  — Извини, но ты носил фашистскую форму и свастику на плече, и какие бы ни были мотивы, это, знаешь ли, всё равно заставляет настораживаться, — строго отчеканила Микаса, а затем добавила чуть обиженно: — А ещё я помню, как ты открестился от еврейской нации, когда я сказала, что ты не похож на чистокровного немца. — Так ведь я о тебе ничего не знал! — закричал Эрен, всплеснув руками. — Вдруг ты бы сама оказалась нацисткой?  — Я?! — возмутилась девушка. — Да как такое вообще можно было подумать? — Ты ведь говорила, что твой отец из Польши, я и подумал, что он поляк, — Эрен пожал плечами, виновато отводя глаза. Она промолчала, не зная, что ответить, и принялась внимательно изучать мисканутосовое поле. Ветер слегка покачивал густо проросшие стебли, за пару месяцев поднявшиеся плотным забором и обещающие к лету вырасти ещё выше к небу.  — Я носил форму убийц твоего народа, — проговорил Эрен еле слышно, а затем поднял на Микасу глаза, шокированный пришедшим осознанием. — Боже мой, ты ведь каждый раз видела эту повязку и молчала.  Она не смотрела на него, словно всё ещё стыдясь своего происхождения, продолжая разглядывать поле и расположенные неподалёку деревья.  — Я старалась её не замечать. — Микаса, мне так жаль, — он уставился в пустоту, ругая себя последними словами за всё, но особенно за то, что не разглядел деталь, которая всё это время было на поверхности. — Если бы я только знал...  — Что, дезертировал бы? — она скупо усмехнулась, хотя по правде ей было совсем не смешно. — Ты ведь тоже жертва обстоятельств, как и я. Я — не хорошая, а ты — не плохой: просто человек, возомнивший себя богом, заставил нас играть эти роли. И твоя форма... Я смотрела не на неё. Я смотрела на тебя. — И что ты видела? — он горько вздохнул и поднял глаза, полные чувства вины.  — Единственного человека, рядом с которым мне хорошо.  Он чуть приподнял брови, внимательно глядя на неё, а затем медленно спустился с порога и остановился напротив девушки.  — Heirate mich, — произнёс он, серьёзно глядя ей в глаза.  — Что ты сказал? — Микаса непонятливо нахмурилась. — Не важно, — он покачал головой и кивнул на корзинку, висящую у неё на сгибе руки. — Ты так и не купила то, что хотела.  — Ох, да! — тут же воскликнула Микаса, внезапно вспомнив, почему она вообще оказалась на рынке. — Мама ведь отправила меня за овощами, а я пропала...  — Я провожу тебя, — взяв у неё корзинку, Эрен кивнул в сторону дороги, по которой они шли от рынка.  — Не стоит, — она стушевалась и подавила неловкую улыбку. — Ты шла сюда за мной, задержалась из-за меня, поэтому я обязан. Идём, я ведь и сам не купил мыло, за которым туда пришёл.  — Думаю, тебе было уже не до мыла, — Микаса сочувствующе покосилась на него, шагая в сторону поля.  — Если я начну, вонять, ситуация лучше не станет, — усмехнулся Эрен и, осторожно обхватив её локоть рукой, помог спуститься в густые заросли. 

***

Госпожа Танака, несмотря на статус жены майора, ходила на рынок самостоятельно: многие люди, относящиеся к знати, с началом войны распустили прислугу, не имея более возможности платить. Это были тяжёлые времена, но, к счастью, голодать семьям военных не приходилось — карточек было в достатке, и госпожа Танака, хорошенько приноровившись, научилась удивлять мужа самостоятельно приготовленными блюдами, каждый ужин развлекая его невероятными историями. Вообще, в кругу офицерских жён она считалась главной сплетницей: пару лет назад, в свои тридцать пять она отправила сына на войну, и с тех пор ей было ужасно скучно в огромном доме, пока сын был на передовой, а муж сутками пропадал в штабе. Поэтому госпожа Танака завела близкую дружбу с госпожой Накамурой, женой генерала, которая была так же остра на язык и имела определённое влияние среди женщин. И, конечно же, увидев на рынке девушку, которую они с госпожой Накамурой успели вдоволь обсудить, она сразу её узнала. Микаса Адзумабито стояла у прилавка рядом с молодым немцем, который держал её корзинку и, улыбаясь, что-то ей говорил. Зная, что её вряд ли вспомнят и узнают, Танака незаметно подошла к ним и встала рядом, делая вид, что выбирает овощи, при этом внимательно слушая негромкий разговор и уже представляя, какую сенсацию принесёт к вечеру своей подруге. — Онигири? — удивлённо спросила девушка, принимая из рук парня небольшой круглый свёрток. — С рыбой, — довольно ответил тот.  — Где взял?  — Стащил.  — Врёшь, — она негромко рассмеялась. — Конечно, вру, — парень улыбнулся. — Купил тут неподалёку, пока ты овощи выбирала. Сказал торговке, что беру для девушки, и это так сильно её растрогало, что она сделала мне скидку.  — Для девушки, значит, — она прыснула, краснея.  — Не сказал бы, что ты похожа на кого-то другого. Или, быть может, ты всё-таки кицунэ? Ты красивая, я охотно в это поверю. — Видишь у меня девять хвостов? — она шутливо отмахнулась, игнорируя его комплимент, и парень, рассмеялся. — Пока нет. Повернёшься?  — Я тебя прикончу, — почти серьёзно пообещала девушка, но весёлый блеск глаз выдавал её. Резким движением отобрав у парня корзинку с овощами, она направилась в сторону лавок со специями, и он тут же последовал за ней.  Танака с интересом уставилась им вслед: между этими двумя явно что-то происходило, воздух рядом с ними так и искрил от взглядов и неоднозначных намёков, и всё бы ничего, но ведь эта девушка была невестой полковника Такахары! Радуясь случайно обнаруженной новости, женщина довольно улыбнулась и деловитой походкой направилась по своим делам, мысленно представляя выражение лица госпожи Накамуры, когда она узнает такую роскошную сплетню. Эрен и Микаса же, ни о чём не подозревая, продолжили обмениваться колкостями уже у другого прилавка.  — И всё же, что ты сказал у своего дома? Что-то на немецком, я даже разобрать не смогла, — Микаса пытливо уставилась на него, резко обернувшись, как только он нагнал её у лавки со специями.  — Я уже не помню, — замявшись, Эрен стал разглядывать разложенные на прилавке мешки с сыпучими порошками, добавляющими блюдам особо насыщенный вкус.  — Ты озадачил меня на всю оставшуюся жизнь, — сердито произнесла она, неудовлетворённая ответом.  — Я, наверное, просто перепутал языки — со мной такое иногда случается. Если бы это было что-то важное, я бы запомнил, — он довольно улыбнулся, радуясь собственной находчивости и проклиная свой длинный язык и вездесущую импульсивность последними словами.  Купив всё необходимое, Микаса заспешила домой, объявив Эрену, что, возможно это их последняя встреча, ведь мама, вероятно, убьёт её. — Простите, госпожа Адзумабито! — окликнул её Эрен, когда она, бросив быстрое «пока», уже собралась бежать домой.  Остановившись, она обернулась, вопросительно уставившись на него, а он, быстрым шагом переодев расстояние между ними, аккуратно обхватил её пальцы и, наклонившись, еле ощутимо коснулся губами нежной кожи руки. Глаза Микасы тут же округлились, кожа покрылась мурашками, она густо покраснела и испуганно посмотрела по сторонам — к счастью, прохожим было не до них.  — Благодарю вас за подаренное мне время, — выпрямившись, он коротко кивнул ей с самым серьёзным выражением лица, пряча улыбку, выдающую его, как и бесовские искорки в глазах.  Лицо Микасы, ставшее уже пунцовом, выражало то ли крайнюю степень стеснения, то ли ярость, то ли испуг. Она поудобнее обхватила зонтик и, сердито сдвинув брови, бросила как можно громче: — Смотрите, не забудьте купить мыло, обер-лейтенант Йегер, иначе распугаете всех дам.  И, развернувшись, чуть ли не пулей бросилась прочь от торговых рядов, до ужаса смущённая, но отчего-то чертовски довольная (лишь в глубине души, не желая это осознавать и тем более признавать). Её до невозможности пугало то, насколько ближе они становились друг к другу с каждой встречей, и лёгкое волнение от шутливого флирта перерастало в настоящую панику от невинной, но всё же физической близости и — самое страшное — желания этой близости. Микасу так сильно это разволновало, что уже у своего дома она остановилась, пытаясь отдышаться — как от быстрой ходьбы, так и от всколыхнувшихся чувств. Отчего-то ей казалось, что мама, увидев её в таком виде — румяную, с мерцающими глазами и сильно бьющимся сердцем — сразу поймёт, где она была столько времени и почему так сильно прижимает к груди руку, всё ещё помнящую прикосновение чужих губ. Микасе казалось, что стоит заглянуть в её глаза, и прочитать мысли будет легче лёгкого. Как и ожидалось, Аяко не оставила без внимания долгое отсутствие дочери, засыпав её взволнованными вопросами, на что та ответила, что решила прогуляться по дороге домой и случайно увлеклась. Прозвучало достаточно убедительно, во всяком случае мама тут же успокоилась: самый страшный сценарий, нарисовавшийся в воображении за часы отсутствия Микасы, заключался в том, что немцы, каким-то образом узнав о принадлежности девушки к еврейской нации, схватили её. Поэтому обычная прогулка вызвала лишь выдох облегчения и лёгкий, больше формальный выговор, на который Микаса лишь согласно кивала, радуясь тому, что ей удалось скрыть правду, и стараясь не сильно погружаться в чувство вины. Если бы только она знала, что будет вечером, когда все мысли о возможной опасности уже забудутся... После ужина, состоящего из риса с карри и овощами, купленными днём на рынке, Микаса отдыхала в своей комнате, увлечённая чтением книги, стараясь хоть чем-то перебить назойливые мысли о немецком друге, к которому тянуло совсем не по-дружески. Или же она действительно всего лишь испытывала настолько редкую дружескую привязанность, что хотелось проводить рядом как можно больше времени и получать тактильное тепло, которое взять было больше неоткуда? Не сталкиваясь с таким прежде, Микаса не знала ответа на этот вопрос, а потому пыталась погрузиться в вымышленную вселенную, созданную талантливым автором и воплощённую на тонкой бумаге. Сквозь собственные мысли девушка услышала за окном топот копыт и, поднявшись с футона, осторожно отодвинула сёдзи и выглянула в окно — это был Хидэо, зачем-то прискакавший к ним в девятом часу вечера. Окинув его равнодушным взглядом, Микаса вернулась к чтению, надеясь, что жених пришёл о чём-то поговорить с её матерью, и девушке не придётся спускаться вниз ради светской беседы с ним.  Мужчина, однако, был в доме Адзумабито совсем недолго — Микаса слышала приглушённые голоса на первом этаже, а затем— закрывшуюся дверь и вновь копыта лошади, уносящей своего хозяина всё дальше и дальше. Стараясь не отвлекаться, она продолжала читать, пока вдруг не услышала мамин голос.  — Микаса, спустись вниз! — женщина была явно чем-то встревожена, и девушка, подскочив, тут же выбежала из комнаты, быстрым шагом спускаясь по лестнице и боясь услышать очередные дурные вести.  Мама стояла у порога, сложив руки на груди, и глядя на Микасу со смесью возмущения, паники и какого-то неверия. Девушка замерла, чуть не запнувшись от столь красноречивого взгляда и испуганно поинтересовалась: — Что случилось? Какие-то вести от папы?  На секунду лицо женщины смягчилось — Микаса всегда помнила об отце и, кажется, единственная в этом доме всё ещё верила в его возвращение. Однако почти сразу же она нахмурила брови и строго спросила: — Кто этот немец?  Микаса вздрогнула, как ей показалось, слишком явно, слишком заметно для того, чтобы после этого врать. Стараясь скрыть волнение, рвущееся наружу, она с последней надеждой осторожно уточнила:  — Какой немец?  — Не увиливай. Молодой человек, с которым тебя сегодня видели люди из круга Хидэо, — кто он?  — Мама, всё не так, это просто мой друг, — быстро запротестовала Микаса, залившись краской. — Мы случайно встретились на рынке...  — Теперь-то я понимаю, где ты была, — недоверчиво сощурив глаза, женщина разочарованно покачала головой. — О чём ты только думала?  — Мне что, нельзя общаться с людьми? — нахмурилась Микаса, всё ещё надеясь на благополучное завершение диалога.  — Я бы, может, и не подумала о плохом, — Аяко была рассержена, но она не повышала голос, не краснела от злости, напротив — в её словах застыл лёд, к которому даже прикасаться было опасно, — но Хидэо передали ваш разговор. «Красивая, как кицунэ», — она неприязненно поморщилась, — так он тебе сказал, верно? Микаса, это невыносимый позор, как ты могла такое допустить?  Прикрыв глаза, Микаса глубоко вздохнула — не помогло. Злость, разгорающаяся в крови, казалась схожей со злостью матери, но была более темпераментной, несдержанной и громкой.  — Это Хидэо тебе пожаловался, что его честь задели? — она незаметно для себя сжала руки в кулаки, чувствуя, как начинает закипать.  — Он имеет на это полное право.  — Конечно, как и на меня, — Микаса со злобой горечью усмехнулась. — Он что, будет теперь запрещать мне общаться с теми, кто ему не нравится?  — Не он, а я! — не выдержав, воскликнула женщина. — Я тебе запрещаю! Хидэо мог отказаться от женитьбы, но он лишь попросил меня поговорить с тобой, а ты только и делаешь, что пренебрегаешь его благородством. Ты же помолвлена, а этот немец — мужчина, не твой жених, и тебя с ним застали, ещё и за таким разговором! Как тебе не стыдно?  Микаса опустила взгляд, действительно пристыженная — она уже поняла, какая часть их с Эреном разговора была подслушана, и это совсем не то, что должна была узнать мама. Аяко, глубоко рассерженная, тем временем продолжила: — Думаешь, ты в самом деле его интересуешь? — она смерила дочь надменным взглядом. — Его привлекает твой восточный шарм, твоё тело, спрятанное за кимоно, и твои длинные волосы. Не думаю, что среди немок много девушек с такими шелковистыми чёрными волосами — это экзотика, Микаса, а европейские мужчины очень падки на экзотику.  Микаса молчала, тяжело дыша, впиваясь ногтями в кожу ладоней и чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди. А затем она дёрнулась с места и, пробежав мимо матери, остановилась напротив трельяжа, стоявшего в прихожей. Она принялась яростно выдёргивать ящики, словно ища что-то, чем вызывала недоумённый взгляд Аяко.  — Что ты делаешь? — спросила женщина, но девушка, не ответив, наконец нашла, что искала — сталь ножниц блеснула под светом ламп, и Аяко оцепенела в ужасе. — Нет, не вздумай!  Но Микаса, не слушая мать и уверенно глядя в зеркало, принялась отстригать одну прядь за другой, и они, словно мёртвые змеи, падали на пол вокруг её ног. Аяко, казалось, не в силах даже двинуться от шока, лишь наблюдала, да и было уже поздно — Микаса слишком стремительно избавилась от своих длинных волос, и теперь в отражении стояла девушка с короткой стрижкой, из которой в разные стороны торчали пряди, а длинная чёлка спадала на лицо. И, как ни странно, она вдруг почувствовала себя более свободной, чем обычно — она на глазах мамы делала то, что хотела сама, а не то, что ей диктовали.  — Зачем? — горько спросила Аяко.  — Чтобы перестать быть «экзотикой», мама, — ответила Микаса, медленно повернувшись. — Теперь, быть может, я стану неинтересна для всяких... немцев. Ты ведь этого хотела?  Аяко смотрела на неё шокированным взглядом: она ожидала от этого разговора чего угодно, но точно не такого исхода. Борясь с комком противоречивых эмоций, засевших внутри, Микаса отвернулась от матери и бросилась наверх. Уже в своей комнате девушка вновь столкнулась с отражением, испуганно глядящим на неё из большого напольного зеркала. Избавляясь от волос, которые она растила годами, Микаса не успела даже подумать о том, что, возможно возненавидит свою новую причёску, однако ей, к собственному удивлению, даже нравилось. Она как будто стала более похожей на... саму себя? Словно хотя бы частично ей удалось избавиться от осточертевшей госпожи Адзумабито и обрести Микасу.  И всё же, несмотря на неожиданный прилив необъяснимой радости, она думала о словах мамы об Эрене: быть может, его в самом деле привлекала только её оболочка? Может быть, он совсем не видел её сути, очарованный японским колоритом, которым она, точно искусно расшитая ткань, была пронизана насквозь? Понимая, что сейчас точно не уснёт, а с такими мыслями — тем более, Микаса быстро переоделась в тренировочную форму, и дождавшись, когда шорох внизу стихнет, привычными движениями выскочила из окна. Она теперь знала, где живёт Эрен, поэтому с лёгкой уверенностью миновала мост Айой, а затем крадущимися движениями преодолела торговую улицу Хондоори, поскольку заметила патрули и чуть было не попалась Добравшись наконец до района Норио-тё, Микаса пересекла мискантусовое поле и остановилась на пороге дома, не решаясь постучаться. Сердце колотилось как бешеное, непривычно короткие волосы растрепались под капюшоном, а лицо было залито краской. И всё же, набравшись духу, она занесла руку над дверью и негромко ударила пару раз, чтобы никто, даже случайно проходящий мимо, не услышал. Спустя несколько секунд дверь отворилась, и Эрен, поспешно запахивающий халат, удивленно уставился на неё.  — Что ты тут делаешь?  Микаса, глядя на него исподлобья, быстрым движением скинула капюшон, и его взгляд из удивлённого превратился в поражённый.  — Ну что, я больше не такая красивая, как кицунэ? — процедила девушка сквозь зубы, чувствуя, как в уголках глаз закипают слёзы.  Эрен покачал головой и осторожно коснулся её прядей, свисающих вдоль щёк, слегка отодвигая и заглядывая ей в лицо.  — Ни одна кицунэ не сравнится с такой красотой, — абсолютно серьёзно ответил он, и слёзы предательски брызнули из её глаз, оставляя на щеках полоски и капая на дерево крыльца. — Что случилось? — Я так устала, — Микаса громко всхлипнула, и он тут же схватил её за руку, быстрым движением затягивая в дом и одним щелчком закрывая дверь на замок.  Он притянул её к себе, успокаивающе поглаживая по голове, пока она плакала на его плече. Ей было стыдно за свои слёзы, за свою слабость, но вместе с тем — так хорошо в его объятиях, и если бы Микаса могла, она бы остановила мгновение, оставаясь навсегда рядом с единственным человеком, дарящим ей безоговорочное спокойствие и долгожданное чувство дома.