Тени сакуры

В довоенное время замок Хиросима окружали густые сады, которые вырубили ещё до японо-китайской войны, когда в 1894 году там обосновался штаб вооружённых сил. Построенный более трёхсот лет назад по приказу феодала Мори Тэрумото, замок должен был положить начало процветающему городу — и эти планы сбылись, но теперь Хиросима была не только местом для благостной жизни, но и логистическим центром японской армии. Замок карпов — так его ещё называли за расположение на реке Ота, где водилась популяция карпов — теперь был не только национальным сокровищем, но и штаб-квартирой. Его второе название закрепило за пятой дивизией и символ карпа, и символическое название дивизии. Поздним вечером полковник Такахара, собрав документы, лежащие на столе, покинул свой кабинет, спустился по деревянной лестнице и, выйдя через главные ворота, замер на мосту, расположенном над рвом, где плескались золотисто-белые рыбки. Их чешуя отблёскивала в свете закатного солнца, погружая в воспоминания, такие ценные для сердца Хидэо, но такие болезненные.  Карп, вырезанный на деревянном гребне. Прошло два дня с того приёма, куда Хидэо явился с Микасой — как и ожидалось, его новая невеста была воспринята прохладно, и мужчина был готов к этому. Полгода назад, когда Аяко Адзумабито, с которой он был знаком с юношеских лет, вдруг предложила породниться, он задумался: ему уже стукнуло сорок два, он неизбежно старел, и, будучи единственным оставшихся в живых наследником рода, понимал, что стоит наконец взять ответственность за фамилию. Хидэо знал, что Микаса не желала этого брака, но также был и в курсе ситуации с её отцом, сбежавшим в начале войны, и понимал, что такое замужество — её единственный шанс на нормальную жизнь в случае смерти матери. К полукровкам и прежде относились с предубеждением, а теперь, ослепнув от помешанности на чистоте крови, которую привил всем Гитлер, и вовсе обезумели, посыпая предрассудками ни в чём не повинных людей.  Хидэо, в целом, было всё равно, кто станет его женой: он не собирался любить Микасу. Разумеется, подаренное ему воспитание обязывало уважать свою невесту, но как бы он ни старался, никоим образом в его груди не появлялось душевное тепло от мысли о ней, да и Микаса явно не испытывала к нему никакого романтического интереса. Тем не менее, она всё ещё могла полюбить кого-то другого, и от этого осознания Хидэо становилось не по себе — что, если она испытывает то великое чувство, но не сможет быть с возлюбленным, принадлежа мужу? Он даже не представлял, что стал бы делать в такой ситуации, но, как бы ни старался, не мог найти в себе даже чисто гипотетического одобрения. Да, он не воспринимал её как любимую женщину, но речь шла не о ревности, а о чести и репутации, которыми Хидэо разбрасываться не собирался. От этого было только больнее: ведь когда-то он любил и знал, как сильно разрывает на части, когда судьба разлучает тебя с самым близким человеком.  Отведя взгляд от плескающихся в воде карпов, полковник выпрямил спину и зашагал прочь от штаба, где ещё пару часов назад проводились собрание. Сводки с Окинавы не оставляли надежды на лучший исход: американские войска изначально были количественно больше, а с тактикой «бой до последнего» и яростной верой в дух Ямато как в единственную опору шансов было всё меньше.  — Господин полковник, — не глядя на него, произнёс на собрании лейтенант Кимура, сидя за общим столом, — дошли сведения, тридцать второй полк, они... Их больше нет.  — Весь полк? — Хидэо недоверчиво вскинул бровь. — Пожалуйста, Кимура-кун, уточните информацию о количестве погибших.  — Нет нужды уточнять, — ответил молодой человек и поднял взгляд, полный отчаяния и потаённого страха. — Тридцать второго полка больше не существует. Совсем.  Помолчав несколько секунд и мрачно глядя на сложенные перед собой ладони, Хидэо задумчиво спросил: — Сколько их было?  — Тысяча двести человек, господин.  Полковник тяжело вздохнул.  — А американцы? Сколько человек потеряли они? — поинтересовался майор Като, поправляя очки на уже стареющем лице. — Точно неизвестно, но по разведданным... — лейтенант заглянул в бумаги, лежащие перед ним на столе, — около сотни.  — Разумеется, — усмехнулся Като. — Такими темпами скоро Окинаву захватят, и тогда Хиросима окажется на передовой. Они придут сюда с уже успешной стратегией, и что мы им покажем? Бамбуковые стебли и катаны? — Прекратите паясничать, господин майор, — неприязненно поморщился Хидэо. — Я просто говорю правду, Такахара, — с насмешкой ответил тот, — правду, которую вы боитесь произнести вслух и которая вот-вот обрушится на наши головы, если мы срочно не пересмотрим тактику ведения боя. Как видите, пока наши войска проигрывают, и на это нельзя закрывать глаза.  Разумеется, в таком хаосе полковнику стало совсем не до женитьбы, и, кажется, невеста была абсолютно не против как можно дольше оттягивать момент бракосочетания. После собрания Хидэо направлялся к дому Адзумабито — он знал, что невеста его не ждала, но отвергать приглашение Аяко не стал.  Микаса, быстро отужинав, отправилась в свою комнату, заранее попрощавшись с Хидэо, словно ей вообще было всё равно, останется он ещё на какое-то время после трапезы или нет. Если честно, ей иногда было совестно, что она так безразлично общается с мужчиной, который имел в её сторону лишь благие намерения, но с другой стороны, возможным дружелюбием она не хотела давать ему даже каплю напрасных надежд. Она держалась спокойно и холодно, и он отвечал ей тем же — её это вполне устраивало, а о предстоящем браке девушка старалась не думать, всё ещё надеясь, что этого всё-таки не случится. Поэтому она совсем не ожидала, что Хидэо постучится к ней с разговором по поводу их свадьбы.  — Микаса-сан, разрешите войти? — раздался голос из-за двери, и она раздражённо вздохнула, по правде говоря, будучи уверена, что он уже покинул их дом.  — Да, входите, — как можно более ровным голосом ответила девушка.  Раздвинув двери, Хидэо замер на пороге, давая понять, что он ненадолго. Сидящая на полу Микаса и рисующая что-то в своём альбоме, подняла на полковника глаза. — Ваша мать спрашивала о дате. — произнёс он, встретившись с ней взглядом. — Я не тороплю — война всё равно всё решает за нас.  — Мне нужно самой выбрать дату? — глаза Микасы расширились от удивления. Где это видано, чтобы невеста правила балом? К тому же выбор, преподнесённый ей как подарок, ощущался скорее как пытка — кому приятно было бы выбирать дату собственной казни? — Я хотел бы, чтобы вы подумали об этом, но не обязываю отвечать прямо сейчас... Однако медлить тоже не стоит. Дела на фронте не очень, и госпожа Адзумабито хочет, чтобы вы поскорее оказались под моей опекой.  — Конечно, — тихо произнесла Микаса, отведя взгляд. — Спасибо, Такахара-сама, я дам ответ в ближайшие дни.  Дождавшись, когда двери закроются, и оставшись одна, Микаса долго смотрела вперёд себя, в пустоту, а затем сжала руками бумагу альбома, лежащего на коленях, сминая и разрывая разрисованные листы. Беззвучные слёзы катились по её щекам, а душа болела от чувства предательства со стороны самой судьбы — она ведь так верила, что этот брак всегда будет мелькать где-то на горизонте, но не коснётся её напрямую! Ей хотелось кричать, и она даже думать не могла о том, что ей придётся лечь под нелюбимого человека ради рождения наследника — это казалось чем-то абсолютно немыслимым, но это было её ближайшее будущее, и Микасе хотелось рвать не только бумагу, но и собственную кожу, чтобы хоть немного заглушить душевную боль от осознания скорой потери привычной жизни. Когда за окном стемнело, цикады запели нестройным хором, а истерзанный в яростном порыве альбом был почти весь изрисован мрачными сюжетами, Микаса обессиленно упала на футон с рисунками в руках и посмотрела на настенные часы — они показывали двадцать минут первого. Некоторое время девушка сверлила циферблат взглядом, а потом, почувствовав, как холодок осознания охватывает её, вскочила с футона. Она совсем забыла об Эрене! Вчера они договорились встретиться на том же месте в полночь (и, кажется, Микаса всё же дала ему право на дружбу). Откинув альбом в строну, девушка быстро переоделась, схватила небольшую сумку, в которой лежал бережно упакованный свёрток, ещё хранящий аппетитный аромат, и, не забыв напоследок завесить окно тёмными шторами, выскользнула наружу.  Эрен сидел под тем же деревом, что и вчера, развлекая себя ощипыванием цветков сакуры, облачённый в свою привычную военную форму. Запыхавшись, Микаса упала рядом с ним и сдёрнула капюшон, красная и растрёпанная от бега.  — Я думал, что ты уже не придёшь, — он окинул её удивлённым взглядом. — За тобой что, была погоня? — Нет, я просто увлеклась рисованием и поняла, что пропустила полночь, — ответила Микаса, отдышавшись. Прищурившись, она устремила на него внимательный взгляд и усмехнулась. — А ты что, побриться забыл? — Закончились лезвия, надо бы сходить на рынок... Эй, что смешного?  — На самом деле ничего, тебе даже идёт, — покачав головой, Микаса открыла сумку и, достав оттуда свёрток, протянула Эрену. — Держи. — Что это? — он удивлённо посмотрел на неё, осторожно разворачивая бумагу и принюхиваясь. — Это еда?  — Это окономияки. Наше местное блюдо.  — Ты сама приготовила? — с ещё большим удивлением спросил Эрен, отламывая от лепёшки кусочек и отправляя в рот, сразу же почувствовав насыщенный вкус капусты и острого соуса.  — Нет, это мама. Я просто спрятала кусочек для тебя, чтобы ты мог попробовать что-то местное, ну и... в благодарность за то, что было в бункере.  Почувствовав краску на щеках, Микаса резко отвернулась, делая вид, что изучает речную гладь, а Эрен с набитым ртом воскликнул: — Как вкусно! — и, слегка пихнув девушку локтем в бок, протянул половину лепёшки.  — Нет-нет, это для тебя, — запротестовала Микаса, замахав руками.  — Ну ещё бы, — хмыкнул он. —  У тебя в животе урчит, я всё слышал. Обжирающийся офицер рядом с голодной девушкой — то ещё зрелище, так не пойдёт. Покосившись на него, Микаса подавила улыбку и, всё же приняв половину лепёшки, с аппетитом её съела. А он вновь смотрел на неё — такую живую, румяную, без этого нарядного кимоно и фарфорового макияжа, и внутренне улыбался. Эрен поймал себя на мысли, что мир многое теряет, вынуждая такую девушку прятать себя настоящую за традиционным нарядом.  — Итак, — прожевав еду, она поёрзала и повернулась к Эрену всем корпусом, поджав под себя ноги, — меня интересуют два вопроса: первый — откуда ты так хорошо знаешь японский, а второй — как тебя к нам занесло?  — Одно вытекает из другого, — пожал плечами Эрен и чуть откинулся назад, облокачиваясь спиной на ствол дерева. — Мой отец — доктор, и когда мне было двенадцать, он спас жизнь японскому офицеру, приехавшему в Берлин для обучения. У него был острый аппендицит, он ворвался к нам в дом посреди ночи, и папа провёл операцию прямо на кухонном столе. — Какой ужас, — охнула Микаса, прикрыв рот рукой. — Неужели после такого можно выжить?  — Маловероятно, но мой папа очень хороший хирург. Если бы научное общество не сдерживало его, он бы достиг ещё больших высот. И вот, тот человек, его, кстати, звали Макото, выжил и прожил в нашем доме ещё три месяца, которые ушли на его восстановление. Отец настоял, чтобы он оставался под его наблюдением, и вскоре Макото обратил внимание на меня. В качестве благодарности он предложил обучить меня японскому языку. До сих пор помню его слова, — усмехнувшись, Эрен состряпал серьёзное выражение лица и, приблизившись лицом к Микасе, изобразил своего учителя грозным монотонным голосом: — Эрен-кун, ты должен знать японский — это язык великой страны.  — Если бы мне сказали это таким тоном, я бы убежала куда подальше, — рассмеялась Микаса, махнув в его сторону рукой. — Почему ты согласился?  — Отец сказал, что Макото прав. А ещё Макото сказал, что этот язык может спасти жизнь и подарить любовь, — Эрен вдруг осознал, что его лицо всё ещё находится слишком близко к лицу девушки, тут же отстранился и быстро отвёл взгляд. — Он потом вернулся в Японию. И я, и папа ещё пару лет с ним переписывались, а в тридцать седьмом году связь прервалась.  — Началась война, — грустно констатировала Микаса.  — Началась война, — кивнул Эрен, — и он, к сожалению, её не пережил.  — Мне жаль, — печально взглянув на него, Микаса осторожно коснулась его плеча. — И я благодарна Макото за то, что его усилиями мы с тобой можем говорить на одном языке. — Ну, я вообще-то тоже кое-какие усилия приложил, — хмыкнул Эрен, не желая надолго задерживаться на грустной теме.  — О, ну как же я могла не похвалить тебя!  — Между прочим, зря смеёшься. Японский язык для иностранца, тем более ребёнка, — очень сложный. Без преувеличения, я тогда чуть с ума не сошёл, — важно посмотрев на Микасу, он продолжил свой рассказ: — Благодаря знанию японского, а ещё турецкого — спасибо маме — я с лёгкостью поступил в школу восточных языков. Я отучился на переводчика-востоковеда, какое-то время участвовал в торговых переговорах с Японией, и вот, в сорок четвёртом, уже после тотальной мобилизации, меня направили сюда, в Хиросиму.  — Получается, ты даже не военный?  — На родине я проходил военную подготовку, да и моя профессия предполагает возможность участия в военных конфликтах. Но знаешь... — он закатил глаза и, скрестив ноги, подпёр голову рукой, задумчиво уставившись вдаль. — Я хотел быть дипломатом. Сидеть в собственном красивом кабинете, пить чай, а может, даже вино с японскими чиновниками и переводить хокку.  — Да ты пацифист в чистом виде, — уверенно произнесла Микаса, внимательно глядя на него. — Думаю, тебе тяжело приходится, зная, чьи поручения ты здесь выполняешь... Но почему тогда ты постоянно носишь эту военную форму и эту... эту повязку? — она с плохо скрытой неприязнью покосилась на красную полоску, кровавым цветом окольцовывающую его плечо.  — Это сложно объяснить, — он опустил глаза, словно пристыженный чем-то. — Глупо прозвучит, но это что-то вроде наказания. Понимаешь, я здесь только потому, что в противном случае моих родных ждал бы концлагерь, и надевая эту форму и эту повязку, я как бы напоминаю себе о том, насколько серьёзными могут быть последствия. Потому что, если честно, гнать мысли о дезертирстве бывает очень тяжело. — Тебе и так нелегко, — сочувствующе вздохнула Микаса. — Может, не стоит так себя мучить? У меня другая ситуация, но я по возможности избегаю костюмов, в которые обязана наряжаться по долгу своего рождения. — Тебе больше идёт быть просто Микасой, чем какой-то госпожой, — лицо Эрена вдруг озарила мягкая улыбка, и он посмотрел на девушку, которая тут же смутилась и принялась делать вид, что разглаживает складки на широких штанинах. — А я бы хотела хоть раз взглянуть на Эрена, а не на обер-лейтенанта, — тихо ответила она.  — Я обязательно подумаю над твоим предложением, — усмехнулся он и тут же на его лице просиял внезапный интерес от пришедшего в голову вопроса. — Слушай, а сколько тебе лет?  — Двадцать три, а что?  — Думал, ты старше, — он пожал плечами и, увидев появившееся негодование на лице девушки, поспешил объясниться: — потому что ты гораздо серьёзнее и мудрее меня, только и всего.  — Мужчины всегда взрослеют слишком поздно, — она покосилась на него чуть недовольным взглядом. — А тебе что, столько же?  — Ага, исполнилось в ночь нашей первой встречи.  — Получается, я на полтора месяца старше, — усмехнулась Микаса. — Я родилась десятого февраля.  — Не считается, — проворчал Эрен и недовольно закатил глаза, в ответ на что она только рассмеялась.  Они так бы и болтали всю оставшуюся ночь, сидя друг напротив друга под вишнёвым деревом, но Микаса обещала маме сходить утром на рынок, поэтому, когда наручные часы Эрена показали, что время перевалило за три часа ночи, Микаса заспешила домой, переживая, что совсем не выспится. Эрен так же, как и вчера, проводил её до первых соседствующих с её домом заборов, и замер в кустах, наблюдая, как она крадётся вдоль оград, натянув капюшон на голову. И чёрт знает что сподвигло его громко шепнуть, когда она была уже где-то в трёх метрах от него: — Эй, госпожа Адзумабито!  Резко повернувшись, Микаса вперилась в него практически разъярённым взглядом и показательно приложила указательный палец к губам.  — Спокойной ночи, — уже тише произнёс он, и она кивнула, ответив так же тихо, позволяя лишь читать по губам: — Спокойной ночи, обер-лейтенант Йегер.