Все решаемо

      Юна острожно и даже несколько скромно присела на диван рядом с сыном: Шейн полулежал укрывшись пледом, и смотрел новостную программу. Однако, было видно, что он почти не следит за происходящим и провалился внутрь себя. Из открытого окна тянуло ночной прохладой и запахами лета.       — Дорогой, как ты? Илья напишет, когда долетит? – глупый вопрос: конечно напишет.       Шейн, проводив Илью после неприлично затянувшегося отдыха в аэропорт, где они попрощались до следующей встречи — неизвестно где и когда, — вместо того чтобы ехать к себе, заехал к родителям переночевать. У него осталось всего ничего времени до начала предсезонки: завтра нужно уже было собирать вещи, и первый раз в своей личной истории Шейн был мыслями настолько далеко от хоккея.       По негласной договорённости родители не задавали лишних вопросов. Дэвид только хлопнул сына по плечу, а Юна молча поставила на стол ужин, будто это был самый обычный визит. Женщина понимала, что именно заставило сына приехать. Шейн не был из тех, кто тяжело переносит одиночество. Но теперь, впервые увидев его настолько влюблённым и настолько неприкрыто тоскующим, Юна понимала что прийдется знакомится с совершенно новыми сторонами своего сына.       — Да, мам, конечно, напишет, – Шейн улыбнулся, но улыбка вышла натянутой.       Юна вдохнула, собираясь с мыслями, расправив невидимую складку на одеяле.       — Знаешь… я хотела, чтобы ты…       Она на секунду запнулась, подбирая слова.       — Чтобы ты знал, что всегда можешь на меня рассчитывать.       Юна хорошо знала — она была гиперопекающей матерью. Даже сейчас, когда её сын давно вырос, она понимала, что временами раздражает его своей чрезмерной заботой. Но ничего поделать с собой не могла. Шейн был необычным ребёнком. И дело было не в том, что каждая мать считает своего ребёнка особенным. Просто у него действительно всё складывалось немного иначе. Он поздно начал говорить, был замкнутым, играл почти всегда один. С другими детьми сходился тяжело, словно между ним и остальными существовала невидимая дистанция. Учёба тоже давалась непросто — не потому, что он не мог понять материал, а потому что сама школа его совершенно не интересовала. Он существовал в собственном мире, вытащить откуда его было сложно. И когда Шейн нашёл своё место в хоккее, Юна испытала почти физическое облегчение. Впервые появилось место, где ее сын чувствовал себя уверенно. Но даже тогда её не покидала тревога. Шейн всегда тяжело сходился с людьми, и где-то глубоко внутри, Юна всё время задавалась одним и тем же вопросом: как же её сын будет жить в этом мире, полном других людей.       — Да, мам, я знаю.       Да, сейчас в это трудно поверить, глядя на Шейна Холландера с его миллионными контрактами, но было время, когда он ещё был детсадовцем и часами сидел в стороне от остальных детей, аккуратно выстраивая пирамидки или машинки в ровный ряд, не реагируя на шум вокруг. Юна тогда переживала всерьёз. Ей казалось, что он так и не сможет по-настоящему адаптироваться, не научится разговаривать, дружить. Иногда её даже пугала мысль, что ей всю жизнь придётся заботиться о своём сыне, который так заметно отличается от остальных.       Хоть жизнь и повернулась иначе, именно эти трудности в воспитании Шейна в какой-то момент и поставили крест на её мыслях о втором ребёнке. Когда он был маленьким, вся её жизнь крутилась вокруг его особенностей, его настроений, его маленьких правил, которые нужно было соблюдать, чтобы день прошёл спокойно. Иногда Юне казалось, что всё её внимание, все силы уходят только на одно — чтобы Шейну было легче в этом мире. И мысль о том, что рядом может появиться ещё один ребёнок, которому тоже понадобится столько же любви, терпения и времени, стала казаться ей невозможной. Так Шейн и остался единственным ребёнком в семье. И, если честно, Юна никогда об этом по-настоящему не жалела.       — Нет, я понимаю, что ты уже взрослый, что ты всё можешь сам, но… — она чуть нахмурилась, — я всё равно переживаю. За ваши отношения. В том смысле, что…       Она не договорила, только мягко провела рукой по волосам сына, как делала это много лет назад.       — Я не хочу, чтобы тебя кто-то обижал.       Шейн чуть улыбнулся совершенно глупо и безконтрольно.       — Илья меня не обижает.       Юна кивнула, но всё равно продолжила:       — Я просто хочу, чтобы ты всегда помнил, что можешь прийти ко мне. За советом… или за… ну, ты понимаешь.       Сейчас, глядя на своего взрослого сына – успешного мужчину, Юна всё равно ловила себя на чувстве вины. Ей казалось, что она была недостаточно хорошей матерью. Ведь на протяжении долгих лет Шейну приходилось скрывать большую часть себя. Ему было тяжело, а она оказалась недостаточно чуткой, чтобы это заметить и понять вовремя. Юна, конечно, корила себя за это, хотя Шейн просил её не делать этого. Но избавиться от этой мысли у неё не получалось. Шейн никогда не был тем ребёнком, с которым можно было вести душевные разговоры. Или Юна не смогла сделать их отношения такими. Раньше ей казалось, что ему это просто не нужно. Что лучше не лезть в душу, не задавать лишних вопросов, не тревожить то пространство, которое он выстраивал вокруг себя. Но теперь, наблюдая за тем, как её сын может открываться другим людям, как спокойно и по-настоящему говорить с Ильей, Юна уже не была так уверена, что тогда поступала правильно.       Она неловко улыбнулась. Шейн повернулся к ней и обнял.       — Да, мам. Спасибо. Я знаю.       Конечно, Юна переживала и о том, способен ли её сын вообще построить отношения. В какой-то момент она даже перестала думать о своих прежних фантазиях — о внуках, о большой семье, о продолжении. Это отошло на задний план, уступив место более простому и важному: лишь бы он не был один.       Когда у Шейна появилась Роуз, Юна впервые позволила себе осторожную надежду.       С другой стороны, мысль о том, что её сын может оказаться геем, тоже приходила ей в голову. Они даже обсуждали это с Дэвидом. Он тогда только пожал плечами: "Ну что ж… значит, так"       Но потом появилась Роуз, и эта тема как будто сама собой ушла. А потом так же быстро всё закончилось. И это снова оставило после себя вопросы.       Поговорить об этом с Шейном открыто она, в общем-то, могла. Ничего ей не мешало. Но Юна не считала правильным вмешиваться в его личную жизнь, не хотела давить, лезть туда, куда её не зовут.       И теперь — снова корит себя за это: если бы она тогда начала этот разговор раньше, если бы дала понять, что с ней можно говорить обо всём, Шейну, возможно, было бы легче. Хотя бы немного.       А потом, когда ей представили Илью в коном качестве — резкого, дерзкого, уверенного в себе, — у Юны невольно возникло новое беспокойство: а вдруг он использует Шейна? Иногда ей казалось, что наивность её сына граничит с опасной доверчивостью. Шейн мог не замечать того, что другим бросается в глаза сразу. И Юна невольно начала подозревать в Илье человека жёсткого, способного давить, настаивать на своём, перетягивать всё под себя. Но за те две полноценные встречи и одну короткую, мимоходом, она так и не увидела ничего, что подтвердило бы её опасения. Наоборот. Если присмотреться внимательнее, выходило скорее обратное: это Шейн, тихо и незаметно, задавал ритм, направлял, удерживал. А Илья — каким бы уверенным он ни казался — подстраивался под него куда чаще.       Это немного успокоило Юну.       Но не до конца.       Она всё равно пообещала себе, что будет внимательно следить за тем, как развиваются их отношения.       Юна уже почти задала вопрос, который вертелся у неё на языке: сложно ли Шейну было всё это время скрываться? Но в последний момент она остановила себя. Не знала, как он отреагирует. Не хотела задеть, не хотела лезть туда, где он, возможно, ещё не готов открываться. Поэтому она выбрала более безопасный путь.       — Уже распланировали этот год? Шейн неопределённо повёл рукой, такой же в точности жест Юна видела у Розанова.       — Ну… примерно. Пока не выкатят расписание игр все равно говорить рано. Будем пытаться выкраивать время, – Шейн подтянулся на диване, – Так, пора спать, нужно входить в режим, а то я расслабился.       Юна кажется знала кто виновник.       Войдя на кухню женщина обнаружила своего мужа, вытаскивающего из холодильника блюдо с курицей.       – Ты же хотел худеть?! – в шутку отругала его Юна.       – Что? Это белок? Шейн говорит что курица это полезно, – Впрочем блюдо он вернул назад.       Юна села на стул.       – Понишь, как ты познакомился с моими родителями?       – Да, я жутко не понравился твоей маме, – Дэвид наклонился и поцеловал жену в Шею.       – С чего ты взял?!       – Она думала я недостаточно серьезен.       – Я тоже не понравилась твоей маме, между прочим, – это была правда. Более состоятельная семья Дэвида переживала что Юна с ним только из-за денег и вобще будет отвлекать парня от учебы: у них был ранний брак.       – Так, мне кажется нам пора в постель, дорогая.       – Эй, у нас сын с своей старой детской ночует!       – Он явно уже спит...       – Дэвид...