Это была не весна

Биология всегда меня притягивала. В классе пятом я мечтала стать хирургом и "резать людей". Но, посмотрев "Склифосовского", я разочаровалась в профессии и думать забыла об этом. После, я лишь с интересом слушала в пятом классе курс ботаники, в восьмом — анатомии, а в одиннадцатом — генетики. И в сегодняшнее октябрьское утро я снова почувствовала притяжение к этой дисциплине. — Какое у вас было домашнее задание? — без интереса спросила пухлая женщина, садясь в кресло и открывая электронный журнал. — Решить задачу, — ответила я тихо. — Кто сделал домашнее задание? — снова спросила монотонным голосом биологичка, словно она совсем не верила в наши умственные способности. Я подняла руку с полной уверенностью в том, что все сделали это задание, но как оказалось, моя рука была единственной. Пока часть класса досыпала после пары литературы, подмяв под себя учебник и пенал, а другая листала Тик-ток в беззвучном режиме, я одна была бодрячком. Я с лёгкой паникой посмотрела на сонный класс, нет, на сонное царство. Серое облачное небо, и полумрак в классе способствовали дремотной атмосфере. "Это что... Я одна? Очень... странно. Простая же задача..." — пронеслось в голове, пока я неловко поднялась с места и пошла к доске с тетрадью объяснять решение. В давящей густой тишине класса заскрипел мел по доске и помост под моими ногами. Я не оборачивалась ни на учительницу, ни на вялых одноклассников. — Вот так... — шепнула я и повернулась к классу. Головы повально лежали на партах, казалось, ещё немного и ребята начнут пускать слюни или храпеть, настолько им скучно было. Моей публикой остались лишь единицы: Вера и Марфа — сдающие биологию, Аня и Райнер. — Объясни решение, — биологичка лениво махнула пухлой рукой с кольцом. — Ну... — я сглотнула, — в условии говорится, что после скрещивания у нас все помидоры были круглые, значит... значит, это доминантный признак — А большая. А грушевидность у помидор — рецессивный признак — а маленькая, получается. Я начала указывать на своё решение с мелом в руке. Аня, сложив руки перед собой, сквозь круглые очки смотрела на меня. Вера одобрительно кивала, соглашаясь с мной. А Райнер... Райнер внимательно слушал, списывая моё решение. Я видела, как менялось его лицо, прошедшее все стадии принятия информации: от непонимания и отрицания до полного усваивания. Наконец я замолчала, давая слово учительнице. Я осмотрела себя — вроде нигде мелом не испачкалась — затем быстро отряхнула подол синей юбки от пылинок и чьих-то волос, чуть подогнув ногу, и подтянула задравшиеся рукава приталенной рубашки. Его глаза всё ещё целились в доску и меня, хотя писать он давно перестал. Наши взгляды не пересекались. Мы изучали друг друга: он оттуда, снизу и конца класса, я с помоста; он сидел, подперев подбородок рукой, я стояла, заведя руки за спину; он с доскональностью культуроведа созерцал меня, словно я экспонат в Лувре, я следила за ним, как наблюдает один тайный агент за другим. Райнер выглядел сегодня так же хорошо, почти безупречно, как и в первые два дня. Единственное, что, видимо, не поддавалось его педантичности, это его непослушные короткие светлые волосы, торчащие в разные стороны. Он периодически пытался их пригладить, но они упрямо протестовали. Рубашка была как у всех, просто выглажена до перфекционистского удовлетворения, хотя за пару уроков в некоторых местах она успела измяться. Глаза тоже не поменялись: ясные с нотками тоски и отстранённости, но без единого намёка на сон. Щеки, или вернее точёные скулы, и подбородок по-прежнему были выбриты. Бесцеремонно пялясь на него, я даже на секунду представила его утром в ванной перед зеркалом, бритву в руках и белую пену на лице. Плавное скользящее движение, и светлая ровная гладкая полоска кожи от шеи до виска открывается взору. Ух... — Ладно, садись, — прервала наши безмолвные гляделки биологичка. Я отсидела остаток урока в странной внутренней тишине. То ли спящие одноклассники, то ли отсутствие красок за окном на меня так влияли... Я всё возвращалась к этой глупой бытовой фантазии. Да. Совершенно глупая навязчивая идея. И почему мне так понравилось? Чёрт его знает... Уроки как уроки, тут рассказывать нечего. Там поставили двойку Ароняну и ещё парочке разгильдяев, тут математичка устроила проверочную на алгебре. А тут... школьный Бог помиловал наши души, и физкультура чудесным образом была отменена. Мы пошли домой. И снова фойе. Снова я застёгиваю пальто. Одна пуговица. Вторая. Третья... Браун кинул взгляд в мою сторону. Он давно надел своё пальто и обмотал шею шарфом, но никак не шёл. Ждал что ли чего-то? Я застегнула четвертую и последнюю пуговицу. Райнер медленными осторожными шагами приблизился. Я выключила музыку в наушниках и только потом сняла их. И вот, мы стояли и смотрели друг на друга, оба прекрасно зная, что один хочет спросить другую. Даша Управлёва бросила нам с Райнером её изъеженное и искусственно счастливое "пока, ребята" и оставила нас. Райнер всё молчал. Долго смотрел на меня. Забыл, что хотел сказать? Но и мне начинать разговор было как-то не по себе. И, конечно, в эту самую минуту, мой мозг, сократившийся до размера крошечного грецкого ореха, выдал следующее: — Привет. Если бы моя рука не была в кармане пальто, я бы шлёпнула себя ладонью по лбу так громко и так смачно, что всем стало бы ясно: Катя, как всегда, опростоволосилась. "Какой, к чёрту, "привет", Катя?! Вы целую смену вместе отучились! Ты решила только сейчас поздороваться! Браво! Гений! Мало тебе слухов про англичанина, надо, чтобы ещё и он считал тебе ненормальной! Отлично! Просто замечательно!" — рвал волосы мой внутренний критик. — Привет, — опешив, на автомате ответил Райнер. "Дура. Дура. Дура!" Опять неловкая вязкая пауза. Видимо, мы оба думали, как по-идиотски себя ведём. Как по команде, мы одновременно отвернулись в разные стороны. Я закрыла рот рукой. — Давай выйдем на улицу, или я задохнусь от собственной тупости, — смущённо взмолилась я не своим, невероятно высоким голосом сквозь пальцы. Я видела, как его лицо стало озабоченным. Я замахала руками, мол, пустяки, схватила сумку и сменку и пошагала на выход. Мы вышли на крыльцо. — Хотел уточнить о проекте, — прервал эту зыбкость новенький, собравшись с силами. — Да? Да... В смысле... Что ты хотел? — У тебя в работе есть пункт... А-а... апро... — он замялся, вспоминая слово. — Апробация? — Да. Что с этим делать? — Ну... Это, как бы, практическое применение твоего продукта. Вот у меня продукт — игра, апробация — её проведение. Понимаешь? Те, кто готовит еду, обычно прикрепляют хорошие отзывы о ней от друзей или родных. — Ясно. — Да... — я спустилась на одну ступеньку. Холодный воздух явно способствовал возвращению моей адекватности, вот только... побочный продукт всего этого отдавался жаром в лицо и ладони. Я отвернулась, надеясь скрыть самую настоящую взбудораженность. Браун тоже сошел вниз, но полностью. Мы сравнялись по росту. — Что ты решил делать? — избегая его глаз, спросила я. Школьный двор, который я лицезрела все одиннадцать лет, вдруг стал самым интересным местом на свете. Я так на водопады и обезьян не смотрела, когда была за границей, как сейчас на ободранные белёные бордюры и аллею из голых берёз. Я поправила брелок в виде небольшого пушистого утёнка в фиолетовых шортиках на сумке, сдула короткую тёмную прядь со лба, но ветер потом вернул её обратно на глаза. И уставилась на свои пыльные ботинки. Всё хотела помыть и забывала. — Елизавета Александровна советовала сделать буклет... — А ты что хочешь? Он пожал плечами. Мы поменялись ролями. Теперь я наблюдала за ним, а он прятался за маской стоицизма. Его светлые ресницы слегка дрожали, пока он разглядывал ступеньки подо мной. Рука подтянула лямку рюкзака. Мелкий редкий снег, разносившийся ветром, падал на его черные плечи и оставался, создавая красивый контраст черного и белого. — Оттолкнись от своих интересов. Мне вот литература понятна. Эмме — химия, она делала канал в соцсетях о химии. А ты чем увлекаешься? Музыкой? Компьютерами? Спортом? Искусством? Ты можешь рассказать про что угодно, — Райнер уставился на мокрый серый асфальт, размышляя над моими словами. — Может физикой? Ты ведь её понимаешь. Тут его глаза сверкнули. "А идея неплоха!" — говорили они. — Можешь сделать буклет по какой-нибудь сложной теме для младших классов, — предложила я. Но Райнер закачал головой. Он уже точно знал, что сделает. — Я понял, спасибо, — он медленно повернулся и пошёл на выход из школьной аллеи. Я пошла за ним. За пару неестественно больших и спешных шагов я догнала его. Он это заметил и — может, мне это лишь показалось — замедлил шаг. Будто он понял, что я хочу продолжить разговор. В голове крутились разные мысли. О чем спросить? Чем он увлекается? Почему переехал? Что ему нравится? Я опустила глаза в землю. Мокрый от быстро тающего октябрьского снега асфальт. Классики в разных вариациях и цветах, нарисованные когда-то краской, с каждым днём стирались всё сильнее, прямо как отголоски лета. — В Германии в это время идёт снег? — спросила я. Это получилось как-то само собой. Без нервозности в голосе. Он замер на секунду, посмотрел на небо, на меня и покачал головой. — Nein, es regnet dort, — с печалью в голосе сказал он, потом быстро добавил. — Там... Там дождь, Моё сердце сжалось. По телу прошла волна тревожного сочувствия. "Он скучает..." — мелькнуло в голове. — Наверное, непривычно... Климат другой... Язык, менталитет, люди, правила... Он неоднозначно пожал плечами, будто говоря: "Это не мой выбор. Нужно приспосабливаться". Мы подошли к черной решетчатой калитке, будто к прутьям клетки. Он остановился и кивком головы показал, что пропускает меня вперёд. Я поблагодарила и застыла уже по ту сторону. По губам расползалась глупая улыбка от вида, как он слегка наклоняет голову, чтобы не удариться. Но я тут же прикусила губу с внутренней стороны, чтобы подавить это. Он не должен видеть. Это только моё достояние. — Ладно... Пока, — махнула я рукой и свернула направо, в сторону дома. — Пока, — бросил он и пошёл в противоположном направлении.