Это была не весна

Четверг был самым ужасным днём в школе. Почему? Из-за абсолютно идиотского расписания. Кому нужно было МХК в одиннадцатом классе, когда ты разрываешься между репетиторами и хорошими оценками в школе, между дисциплиной и последними детскими моментами веселья, между тем, что хочется, и тем, что нужно? А кому нужно ОБЗР? на котором мы лишь повторяем одно и тоже, да так, что на следующий год едва помнишь определение сели или классификации костров. Моему недовольству не было предела. Но это была школа. Это нужно было просто проглотить и жить дальше. С преподавателем МХК у меня были сложные отношения. Я называла женщин, подобных ей — летящими. Женщин, которые могут забыть о чём-то с простотой ребёнка, у которых с невероятной скоростью скачет настроение и от которых непонятно чего ожидать. Так вот Глафира Матвеевна была одной из таких. Её можно было понять, она брала на себя нечеловеческую нагрузку: преподавала музыку во всех классах с утра до вечера, ездила каждое утро с другого конца города, была руководителем кружка вокала, участвовала со своими певцами в конкурсах, помогала в организации различных школьных концертов и сидела в проектной комиссии. Как-то с начальной школы я нашла с ней общий язык. Можно сказать, я была одной из любимиц: всегда выкладывалась по максимуму в творческих домашних работах, проявляя нестандартный подход. Постепенно, с взрослением я замечала её лицемерие или профдеформацию. Она много что прощала своим, особенным детям, когда остальным доставалось по-крупному. Она часто кричала от расстроенных нервов, унижала из-за уязвлённого самолюбия, манипулировала от переизбытка власти, шантажировала и делала прочие неприятные вещи, превышающие её полномочия. И сколько бы жалоб от родителей на неё не приходило, Глафира Матвеевна неизменно оставалась на своём влиятельном месте. Многие боялись оказаться в её немилости. Это было страшным, почти пожизненным проклятьем. Я была везунчиком. Или подлизой. Тут чёрт ногу сломит в этих ярлыках. Когда давали творческие задания вроде выполнения либретто к музыкальному произведению, я вкладывалась по полной. Могла не спать ночами, могла отбрасывать в сторону ненужные уроки. Но в нужный день я приносила превосходные, по мнению учителей, работы. Я делала это не для хорошей оценки, хотя восхищение взрослых всегда потешало моё самолюбие, а для себя. Для творчества. Для искусства, если мои творения можно было так назвать. Мне нравилось творить, ведь нас не ограничивали ни в чём. Рисуй, пиши, клей — всё, что хочешь. Мне нравилось бросать себе вызов, каждый раз усложняя поставленную задачу. Видимо, за это Глафира Матвеевна меня любила. Без конфликтов не обошлось. После девятого класса она перестала быть авторитетом. Она стала в моих глазах лишь уставшей, и от этого истеричной женщиной, которая вымещает всю боль и злобу на детях. Я уважала её как всех учителей в школе — из-за хорошего воспитания и холодной прагматичности. Нужно было быть в хороших отношениях с учителями: ты делаешь, что положено — тебя не трогают зазря — но не более того. Когда мы стояли в коридоре, ожидая звонка и разрешения войти в её кабинет, увешанный дипломами, фотографиями с выступлений и портретами знаменитых композиторов, моё сердце дрогнуло от мысли: "Надеюсь, она в хорошем настроении, а то Райнеру достанется по самые не балуй". Звонок. Мы, как стадо заключённых, с поникшими головами идём играть в русскую рулетку: заходи в кабинет и узнаешь — выстрелит или нет. Одна лишь Даша и Вера, как всегда, о чём-то громко говорили и смеялись. Райнер плёлся сзади по серым ступенькам. Мне захотелось предостеречь, что-то посоветовать, но лезть к нему я не решилась. — Здравствуйте, Глафира Матвеевна, — сказала я, заходя в её кабинет. Громко, чётко, чтобы не придралась. — Привет, Катя, — мило поздоровались она. За мной шёл поток одноклассников. Кто-то здоровался, кто-то нет. Но надо же было ей зацепиться за новенького. — А что не здороваемся? — язвительно спросила женщина, не отрывая глаз от учебника. Райнер замер посередине класса, так и не дойдя до парт. Он оторопело исправился, но, видимо, этого было мало: — Здравствуйте, — он уважительно кивнул головой и снова пошёл. Но воздух рассекло грозное: "Стоять!". Наступила оглушительная тишина, как после раската грома. — Сюда, — пальцем поманив Райнера, сказала она, словно с щенком обращалась. Райнер оглядел нас, потом маленькую Глафиру Матвеевну, которую, казалось, он мог сбить с ног одним лишь своим дыханием, и медленно, совсем ничего не понимая, подошёл к столу, заваленному учебниками, ручками, бумажками и прочей мишурой. — Ты кто такой? — небрежно спросила она, наконец подняв свои голубые глаза. Её очки блеснули в полумраке кабинета. Она долго смотрела на него. Нет. Она хотела прожечь в нём дыру. — Браун... Райнер. — Новенький что ли? А чего с учителями не здороваешься, а? Или в Европе манерам не учат? Пальцы Райнера дрогнули и с силой сжались в кулаки. Я сама ощутила, как эти слова укололи его. Он отшатнулся на крохотный шажок назад, как если бы в него попала пуля. — Ну? Что ты молчишь? — Нечего ответить, — низко ответил Райнер. — Ах, нечего! Как тебе не стыдно хамить! Ты в чужой стране! Так соблюдай местные правила! Вышел из моего кабинета немедленно! — Райнер не двинулся. — Я сказала "вышел"! — крикнула женщина. Казалось, она его сейчас за шкирку выволочит. Я смотрела на уходящего Райнера и не понимала, что опять не понравилось нашей привередливой Глафире Матвеевне. Казалось, она была бочкой с бензином, и одной искры хватило, чтобы она взорвалась. Учительница, не смотря на выстроившийся класс, что-то гневно бурчала себе под нос, пока доставала телефон. — Каков хам! — недовольно обратилась она к нам. Наши глаза с ней встретились. Она искала мою поддержку. Я не кивала, не улыбалась, не пыталась оправдать Райнера. Я смотрела серьёзно, безэмоционально, не выражая симпатии ни к одной стороне. Когда она посмотрела на других, я отвела взгляд к двери. Представила, что он сейчас там чувствует в мертвой тишине вне класса. Неприятная холодная дрожь прошла от плеч до колен. "Я бы расплакалась. Или ушла бы домой. Куда-нибудь. Ужасно. Ужасно. Невозможно. Так нельзя. Он ничего не сделал! Подумаешь — не поздоровался! Некоторые дети матом покрыть могут... Я бы со стыда умерла. Или села бы за особо тяжкое преступление. Боже, Райнер, держись..." — подумала я. Хотелось вмешаться, что-то сделать, сказать Глафире Матвеевне, что она не права. Но попасть под горячую руку не хотелось, хоть и чувство несправедливости не давало мне покоя. Но я знала, Глафира Матвеевна позлиться, пригрозит классным руководителем и родителями и успокоится. Это лишь вопрос времени. Написав жалобу на не так зашедшего Брауна Елизавете Александровне, женщина, гордо подняв подбородок, зацокала на шпильках к двери. — Зашёл. Быстро. Его напряжённые неестественно прямые плечи снова появились в кабинете. Его белая кожа покрылась красными крапинками стыда от шеи до щек. Желваки играли под бордовой оболочкой, переливаясь. Он медленно встал у пианино. Класс был переполнен. Райнеру некуда было садиться, учитывая его комплекцию. Многие парни и девушки и так сидели по трое. Райнер притормозил, ища себе место суженными опасными глазами. Он не ждал помощи, милосердия, понимания. Казалось, ещё секунда и он рванет вон из класса от бешеных дикарей. Я посмотрела на безынициативный класс и быстро встала, приглашая парня за нашу с Марфой парту. Она была девочкой крупной. Я тоже не была пушинкой. Но Райнеру грозила жизнь на полу кабинета музыки, а во мне проснулись чувства сострадания и аскетизма. Мне хотелось утешить. Он не заслуживал такого обращения. Я чувствовала это на интуитивном уровне, считывая его поведение. И если я не могла вмешаться, то хотя бы облегчить боль унижения и тирании я могла. Браун, не теряя ни минуты больше, сел по середине. Я закрыла наш человеческий бутерброд с правой стороны. Пришлось тесниться на краю парты и ловить равновесие, сидя лишь одной половиной задницы на скамейке. Райнер, видимо, чувствуя себя виноватым за дискомфорт, старался уменьшится в размерах. Он ссутулился и прижал под столом колени друг к другу, но это мало на что влияло. Я слегка повернула голову, наши периферийные взгляды нашли друг друга. Я, поджав губы, неловко улыбнулась. Не о таком тесном контакте с парнями я мечтала. Урок начался. Минуты тянулись мучительно медленно. И не только потому, что мы сидели как кильки в банке. Когда нужно было писать, Райнер невольно толкал меня локтем в бок. Я не издавала звуков, не корила его. Я выпрямлялась от неожиданного толчка в рёбра, кивала головой и махала рукой на его тихие ломаные извинения. — Всё в порядке, не извиняйся, — прошептала я, когда Глафира Матвеевна отвлеклась. Мои слова вместе с дыханием долетели до его кожи. Я почувствовала, как они отразились от него и вернулись ко мне. Я смутилась, но виду не подала, просто упёрлась лицом в ладонь. Сидеть с Райнером было не столько неприятно, сколько... ново. Хорошо. Он был теплый, как батарея зимой. Я чувствовала это даже в сантиметровой точке соприкосновения наших бедер через все слои одежды. Да и без физического контакта, просто находясь рядом, в зоне поражения, я согревалась. Ещё от него вкусно пахло. Всё так же. К концу урока наши парфюмы перемешались, и я перестала понимать, где заканчивается шлейф от моих духов и начинается его одеколон. За эти сорок минут концентрированного напряжения я привыкла к соседу, будто мы всю жизнь так просидели и уже срослись ногами в пол. Но тут Райнер допустил фатальную ошибку. Ту, что Глафира Матвеевна не прощает — он взглянул на часы над входом похожие на арфу. Он просто чуть повернул голову в сторону, просто посмотрел. Может, хотел понять, сколько ещё нам придется сидеть в этой тесноте. Я видела, как она это заметила. Её голос прозвучал, как хлыст: — Уйдёшь последним, — будто она подошла и ткнула в его грудь пальцем. С желчью. Ей нужен был лишь повод выставить себя правой. Райнер отвёл глаза. Он даже не понял, что это адресовали ему. Парень покрутил головой, и после слов Глафиры Матвеевны: "Да, ты. Ты. Последний из кабинета выходишь!" — наконец понял кому. Ему. Опять. Я прикрыла глаза. Как же всё это раздражало. Будто у неё одной проблемы. А главное за что? Она расценила это как оскорбление, что ему неинтересно. А другие причины ей не нужны были. Освободительный звонок прозвучал, как благословение с небес. Все быстро сдали тетради с конспектами и столпились у выхода. Райнер неподвижно сидел за партой. Всё ещё зажат, как между тисков, хотя мы с Марфой давно отошли. Он не смотрел на Глафиру Матвеевну. Но она наблюдала, ждала его покаяния, слома, реакции — чего-то. Я следила за обоими, повернувшись спиной к выходу. Оставлять Райнера одного было бы преступлением против собрата. А ведь мы целый урок вместе просидели! Почти прилипли друг к другу. Я оттягивала покидание кабинета как можно дольше. Но вот, почти все вышли, и мне было пора. Последнее, что я увидела — Райнера, поднявшегося со скамьи. А потом громкий, злой голос преподавателя. Но дверь закрылась и подавила шум. Оставалось лишь догадываться, что он испытывает там. Один. Не знаю, зачем я осталась ждать его снаружи. Не смогла спуститься на нижний этаж, вернуться к Елизавете Александровне. Ещё рано. Когда дверь открылась, и Райнер с оскорбленным видом вышел, я внутренне выдохнула с облегчением. Будто он не из кабинета музыки вышел, а из адского пекла. Я молча пошла дальше, убедившись в его сохранности. Почему для меня это было важно? — потому что я знала или предполагала его чувства, и переплавить свою боль в помощь такому же, как и я, было долгом. Не перед Елизаветой Александровной. Передо мной. Моей совестью. И перед ним. Был бы это хам и разгильдяй, я бы бровью не повела. Был бы это кто-то из моих одноклассников, я бы молча посочувствовала человеку и через время забыла бы. Но это был Райнер. Он был другим. Явно побитый жизнью молодой парень. Видимо, из-за собственной сломленности я почувствовала его боль. Мы были похожи, как мне казалось. Это читалось по усталым прищуренным глазам, по отсутствию притворства, по отстранённости от общей массы, по попытке контролировать всё себе подвластное. Я строила догадки, анализировала его реакции, речь, поступки — он не был плохим человеком. Он был усталым, уже переставшим во что-либо верить. Главное — протянуть ещё день, и ладно. Мы медленно спускались по лестнице. И если в нормальном мире рай был наверху, то в нашей школе ад был вместо рая. Мы спускались, не как победители, а как измученные воины, потерявшие всё, кроме физической оболочки. Снизу, на втором этаже шумели пятиклассники. Кучки разложились у сто раз перемалёванных стен коридора. Наши шаги с глухим эхом раздавались в лестничном пролете. Он был пуст. — Ты... — я обернулась через плечо, когда оказалась на лестничной площадке. Он отозвался, — в порядке? Райнер остановился, так и не сойдя с лестницы. Его кулаки были ещё сжаты. Грудь высоко вздымалась и плавно, осторожно опускалась, будто он старался контролировать дыхание. Будто он пытался дышать. Дышать там, где остался только враждебный углекислый газ, вместо живительного кислорода. Он не смотрел на меня. Видимо, его собственные туфли и неровно уложенная плитка интересовали его больше. Прошло всего пару мгновений, а мне стало ясно, что он не знает, что ответить: соврать или открыться. — Nein... — тихо сорвалось с его губ. Немецкий... Кажется, во всём: в переходе на родной язык, в голосе, которым он это сказал, в выражении его усталого лица — было столько боли. Я поняла смысл. Это как-то инстинктивно произошло. "Нет". Конечно, что ещё мог ответить человек, которого в первые же дни в новой школе унизили перед всем классом? На которого кричали, как на ужасно провинившегося человека, будто он убил. Который не может найти себе опору в незнакомом болоте. Мой взгляд опустился. Глупый был вопрос. Я хотела поддержать его, но ничего не выходило разумного; я знала себя, вряд ли бы я кого-то слушала в подобной ситуации. Я вспомнила себя. Здесь же, на этой же лестничной клетке. Такую же, только год назад. Тогда я не пришла на МХК, потому что предмет стоял первым уроком, а у меня возникли непредвиденные семейные обстоятельства. Это был конец первого семестра. Управлёва сказала мне, когда я пришла, что я должна прийти к Глафире Матвеевне. Женщина отчитала меня за то, что я не предупредила её лично о своём отсутствии. Что я не взяла тетрадь по МХК, хотя пропустила урок. Она долго возмущалась. Смотрела на меня строго. Звонила при мне Елизавете Александровне. Я стерпела всё. Молча. С сухими ответами. Я тогда впервые проявила небывалую стойкость. А потом навернулись слёзы. Я стояла на лестничной площадке, прижавшись лбом к стене. Я пыталась не заплакать. До следующего урока едва оставалось пять минут. Плакать было нельзя. Недопустимо. Я пыталась дышать, проклинала это убогое место, которое просят называть вторым домом, и эту вредную женщину, сжимала лямки рюкзака и кусала губы. Преодолев слезы перед глазами и успокоив дрожащие мышцы лица, я спустилась вниз, пошла на урок. Никто и не заметил моей боли. А теперь был Райнер. Здесь. Могла ли я оставить его одного? Чтобы никто не заметил? — Знаешь... Я плохо поддерживаю людей в такие моменты, — он смотрел на меня, — но я тебя понимаю. Может, не в полной мере... Но я знаю, — слова "что ты чувствуешь" не пошли дальше. Они застряли в моём горле. В его ореховых глазах было что-то странное. Будто он долго блуждал в пустыне и наконец встретил людей, давших ему воду. — У неё это бывает... Периодически, — я почесала бровь. — Наверное, так нельзя говорить с точки зрения психологии, но... забудь. Не придавай этому значения. Она просто сорвалась, не потому что ты что-то сделал. Так что... забудь. Я развернулась и пошла дальше. В жизни ничего глупее не говорила. Поддерживать я действительно не умела. Одну ерунду говорила. После урока русского от гнетущего напряжения и злости из-за МХК у меня практически ничего не осталось. Я весь урок глупо шутила с места, заставляя Веру хихикать, а Елизавету Александровну прикрывать смешки ладонью. Мы отрабатывали очередной номер из ЕГЭ. Это было константой. Несмотря на замечание, которое Глафира Матвеевна черкнула нашей классной, она лишь спросила, что произошло. Я махнула рукой, говоря "ничего нового". И мы больше не трогали эту тему. Следующими уроками была пара по истории. А перед ней большая перемена. Мы зашли в приятного песочного цвета кабинет. Было холодно из-за открытых окон, но делать было нечего. Я стала раскладывать на парту свои вещи, повернувшись к столам Толи, Коли и Сайжина. — Толя, — парень оторвался от Тик-тока, — идёте в зал? Я всегда задавала этот вопрос. Каждый вторник и четверг. С большой вероятностью ответ был положительный. Это было просто традицией. Этот вопрос не имел абсолютно никакого смысла, ведь я всё равно узнавала, приходя в тренажерный зал, есть они или нет. — Ну... наверное. Я заметила, как сзади парней оживился Райнер. Он тоже оторвался от телефона и внимательно следил за нами. Он не до конца понял значение слова "зал" в том смысле, в котором мы его использовали. — Толя, а сколько ты в разведении ног делаешь? — сказала я, подойдя к его парте. Толя похлопал глазами, поправил очки и переспросил, показывая это упражнение. — Ну... Пятьдесят девять, вроде, — ответил он, вертя в руках телефон. — Ха! А я во вторник сделала шестьдесят один килограмм, — я шутя показала язык, — на восемь раз! Толя удивился. Сайжин и Коля тоже подключились к обсуждению. — Вот сегодня надо в зал, ребятки. Попробуйте перебейте, — вызывала я. Я знала, что они перебьют. Я просто дразнила их. Это же немыслимо, чтобы девочка-подросток ходила в зал! А тут ещё и с парнями решила посоревноваться! Но на самом деле я не претендовала. Я давала парням стимул, а себе удовлетворение от их попыток, обычно успешных, меня перепрыгнуть в весах для ног. Это было всегда забавно. Я с самого начала знала, что это не моя гонка. Девочки и мальчики — разные категории. Но составлять им конкуренцию было до ужаса смешно и приятно. Они считали меня равной, или мне лишь казалось. Некоторые девочки считали, что я хорошо находила с парнями общий язык, что мне даётся это проще. — У нас сегодня спина и плечи, — парировал Коля с притворно серьезным лицом. — Ага, — кивнул улыбчивый Сайжин. — И вообще, я ноги делал последний раз... летом, — возразил Коля. — Не-е, ребята. Ноги — это же основа! База! — сделав жест итальянца, выделила я последнее слово. — Надо! Надо делать! Надо-надо! — громче и веселее повторила я, заставляя парней улыбаться и качать головой. Райнер с задних парт был увлечён моим шумным поведением. Он смотрел на меня как-то иначе, не в глаза или район лица, а ниже, на тело. Казалось, по контексту обсуждения он понял, что означал "зал". Он наблюдал за спинами парней и мной с искренним интересом. Без той печали. Словно мой смех и подначивания ребят вернули ему то, что он потерял, переехав сюда — лёгкость. Я медленно перестала смеяться, остановившись на Брауне. Его злость, обида и агрессия сменилась... любопытством?