Это была не весна

Заходя в класс за пять минут до звонка, я, как обычно, хлопнула посильнее дверью, чтобы она закрылась до конца, и серьёзным взглядом окинула класс. Сначала от Елизаветы Александровны потом к углам класса. Новенький, как непривычное лицо, привлёк внимание больше всего. Что-то изменилось. Я прошла к своей парте, бегло смотря на Райнера. А! всё ясно. Галстук надел. Я повесила сумку и, придержав юбку, села за парту. Галстук это хорошо. Я и сама его надела сегодня, хотя для девушек в нашей школе это было необязательно. Мои пальцы скользнули по тонкой светло-зелёной ткани вдоль всего галстука. Красивая деталь, как по мне. Вне зависимости от пола делает людей серьёзнее, в хорошем смысле. Он добавляет шарма. Ну, или у меня был пунктик на официальном стиле одежды. Звонок прозвенел. Мы встали, поздоровались с классной и снова сели, открыв тетради. Я по привычке стала поправлять всё: волосы, убрав их только за правое ухо, галстук, возвратив его на его законное место у воротника, юбку, убрав лишние кошачьи волосы, и жилет, ощупав все пуговицы. Всё на месте. Я, конечно, не идеал, но строгость и порядок в моём виде были. Урок русского был грубым нарешиванием заданий из ЕГЭ. И как сказал как-то мой отец: "Жаль, что школа готовит только к тому, чтобы сдать экзамен, а не начать думать...". И несмотря на все умные, даже философские мысли Елизаветы Александровны, меня не покидало чувство, что она перестаёт быть истиной в последней инстанции, как это было когда-то. Когда учительница заходила по рядам, следя за нашей работой, я повернулась назад. Райнер с задумчивым лицом склонился над распечаткой. Сколько же ему нужно было вызубрить, чтобы выжить здесь. Бедняга. Я подумала, как тяжко ему приходится схватывать всё налету и много работать. А сколько стресса из-за переезда и новой обстановки! Ужас. Посмотрев на наше кропотливое выполнение заданий, Елизавета Александровна вернулась к своему столу. Мы начали проверять то, что нарешали. Мы наперегонки выкрикивали ответы, либо радуясь их правильности, либо досадно склоняя голову над очередным номером. И когда я в очередной раз спросила "А почему?", преподаватель уже уставшим от наших глупых вопросов голосом сказала: — Потому что правила учить надо, Катя! Я посмотрела в тетрадь, на неё, снова в тетрадь. В голове что-то не сходилось, будто две верёвочки тянулись из разных концов, но никак не могли соединиться воедино. Я до последнего задавала свои глупые и до ужаса примитивные вопросы, выбешивая женщину, но нашла ответы, и две верёвочки, наконец, соединились. После пары русского начиналась не менее ужасная пара по физике, поэтому все, кто хотел жить и не схлопотать двойку, выходили на перемену с тетрадями, больше похожими на молебники. Классная руководительница пальчиком подозвала к себе новенького. За его маской собранности и серьёзности я заметила оттенок беспокойства. Он медленно подошёл к ней, глазами спрашивая остальных, присутствующих в кабинете ребят, в чём он опять провинился. — Райнер, заведи себе тетрадь на кольцах для уроков русского, — сказала она, жестом прося мою тетрадь, которую я уже запихивала в сумку. Я молча отдала, — Так можно прикреплять вот эти листы с отработкой заданий. Понял? — Райнер кивнул. — И включайся в работу, я понимаю, тебе нелегко, но надо с чего-то начинать. Парень снова задумчиво закивал, потом, дослушав речь, вышел. Классная, смотря ему вслед обратилась к нам, её приближённым детям — любимчикам: — Займитесь им, — она устало и жалобно посмотрела на нас, останавливаясь на мне. — Посмотрите, что за гаврика нам отдали. Вот что мне с ним делать, а? Ещё один Аронян. — По крайней мере, Райнер говорит гораздо лучше Исмаила. И он... адекватный, — сказала я, защищая новенького. — Тогда ты им и займись, Кать. Дай ему конспекты, пусть переписывает и вникает, — я кивнула на "команду" учительницы. Звонок, словно крик в ужастиках, разделял жизнь на до и после. Особенно перед уроком физики. Особенно с Олегом Александровичем. Мы столпились у его кабинета, как стадо баранов. Когда я посмотрела на грустные лица одноклассников, мне захотелось пошутить: — Господи, благослови души наши грешные. Прости мне грехи мои, если я только провинилась перед тобой в чём-то. Но на уроке не трогай меня, — я вознесла руки к потолку. Сзади хихикнула одна из курящих девушек — Камила: — Ты чё, молишься? Ха-ха. — А между прочим мне помогает. Вот я на прошлой неделе так помолилась, и что? Он меня не спросил. Рабочий метод! Я оглянулась на Камилу, чтобы улыбнуться ей в ответ, но поймала глаза Брауна. Он с недоумением слушал наш диалог. Уголки его губ едва дрогнули от моих забавных слов. И хоть это была одна из самых скупых гримас, которую я только получала за своё клоунадничество, мне стало чертовски приятно на душе. Даже буря волнения и страха перед физикой слегка улеглась. А зря. Лабораторную работу никто не отменял. Олег Александрович был человеком загадкой или в простонародье "угадай, что я выкину". Все его уроки были абсолютно не предсказуемы, потому что они зависели от его настроения: хорошее — он будет шутить и улыбаться, если не пожалеет, расскажет какую-нибудь историю из своей длинной жизни, а плохое — молись и учи всё в последнюю секунду. Хорошим преподавателем мы его не считали, как раз из-за его подхода. Но и монстром его назвать нельзя было: и во тьме есть проблеск света — поэтому относиться к нему однозначно было нельзя. И этот урок физики начался с классического пересчёта нас и наших телефонов в деревянной подставке. Он притворно нахмурил светлые брови и вытянул губы уточкой. — Кто не сдал телефон? — обиженно спросил он, театрально скрепляя руки перед собой. Его холодные голубые глаза заскользили по нам. Мы зашевелились, выявляя нарушителя. Все сразу накинулись на Ароняна. Он часто сдавал поддельные телефоны или не сдавал вообще, из-за чего происходило множество смешных моментов. Он похлопал по карманам, качая головой: — Я сдал! — оправдался он. — Вон мой! Стоит! Мы снова замолчали. Кто же если не первый подозреваемый? Мы стали смотреть друг на друга, молча спрашивая "А ты сдал?", пока не раздалось с задних парт несмелое "Кхм...". Наступила гробовая тишина. Все повернулись на звук. Райнер большими шагами двинулся к учителю, протягивая телефон. Все тридцать три пары глаз уставились на него. — Извините, — виновато произнёс Райнер, возвращаясь к своей парте. — Он новенький, Олег Александрович, — разбавила я тишину. Мужчина нахмурился и невозмутимо продолжил урок. Я сидела, усиленно вслушиваясь в поток информации. Что-то о проводниках... соленоид... магнитное поле... от минуса к плюсу... правило буравчика... Вникать было тяжело. Даже очень. Слежение за секундной стрелкой часов и то было увлекательнее. Но урок, Слава богу, кончился. Наступила большая перемена. Но Олег Александрович был бы не собой, если бы не добавил перед тем, как нас выпустить: — На следующем уроке пишем лабораторную работу номер два, — и под наши удивлённо-недовольные возгласы он покинул кабинет. Среди тех, кому было не всё равно на оценку по физике, начался мозговой штурм. Часть девочек и я собрались возле парты Толи, задавая ему вопросы: — А как мы определяем направление тока? А как линии магнитной индукции рисуем? От севера к югу или наоборот? А силу указывать надо? А какая тут сила? Пока Толя отвечал на один вопрос, я пыталась объяснить другой. Не потому, что я была гением в области физики, а потому, что так я убеждалась, что хоть что-то я знаю. Это успокаивало. И вдруг сзади скрипнул стул. Толя продолжил объяснять, водя ручкой по наброску с катушкой и магнитом, Саша продолжала слушать, кивая. И лишь я и Гера подняли глаза на Райнера, который неловко подошёл к нам. Он слегка наклонился, чтобы посмотреть, о чём шум. Его тонкие светлые брови сошлись у переносицы, а потом плавно разъехались назад. Он качнул головой, будто понял всё, что объяснял Толя. С такой скоростью он разобрал чертёж и слова, что это поражало. — А как мы определяем, в каком направлении идёт ток? — спросила Саша, когда Толя отвернулся к Коле, пересказать всё то же самое. — Смотри, мы используем правило правой руки, — тараторя, начала я, представляя будто обхватываю эту самую катушку, — большой палец должен указывать на север. Остальные на направление тока. Саша поблагодарила меня и начала писать шпаргалку с моим пояснением. Я повернулась на Райнера, и тут случилось нечто невероятное. Он смотрел на меня с одобрением. Едва заметно, всего на пару градусов он кивнул, соглашаясь с моими словами. У его спокойного лица было почти доброе наставническое выражение. — Всё правильно, — сказал он тихо. Я заморгала в лёгком непонимании. Мои брови поползли вверх от удивления и настигшей догадки: — Ты что... физику знаешь? — Учил, — кивнул он снова. — И ты понимаешь... — я сделала абстрактный жест рукой в сторону рисунка Толи, — вот это? — Это несложно, — ещё раз наклонившись над столом, сказал он. — Ребята, у нас появился ещё один физик, — с восхищением сказала я, поворачиваясь к девушкам. — И ты можешь объяснить все эти стрелочки? Райнер почесал бровь, пока его глаза бегали по рисунку. Он пожал плечами, будто это действительно пустяк. — Боюсь, я... не смогу объяснить это для вас. На русском. — Щас, решим вопрос! — сказала я, забирая из подставки свой телефон. Я открыла в поисковике переводчик, настроила и протянула ему телефон. — Объясни, как рисовать эти стрелочки, — сказала я, снова указывая на тетрадь. Райнер начал быстро печатать, и через пару секунд перед моими глазами оказалось объяснение. — Но здесь же не так, — уточнила я, тыча на катушку. — Они же идут в другую сторону. — Потому что внутри, в... магните, — в этом слове особенно резко проявился его немецкий акцент, — эм... как это у вас звучит? — Браун взял мой телефон. Получив перевод, его губы безмолвно зашевелились, после чего он озвучил, — н-направление меняется. Идёт от S... к N. А снаружи... по-другому. — Наоборот? — переспросила я. — Да. Я всмотрелась в рисунок, прокручивая его объяснение в голове. — То есть, если из южной стороны будут идти стрелочки, то снаружи они будут идти к... — К Norden, — быстро закончил Райнер. Я посмотрела на него и увидела, как к нему приходит ужасающее осознание: он ответил на немецком. Для меня это звучало... необычно. Услышать его голос в естественной среде обитания было удивительно приятно. Я видела, как он слегка смутился и стал пытаться вспомнить аналог на русском. — Нордэн... — так же быстро повторила я, — это север, получается? И тогда внутри стрелки будут от севера к югу. Райнер согласно мотнул головой и опустил глаза в пол. Видимо, он был сильно смущён, хотя его серьёзное светлое лицо практически не отличалось от его привычного сурового выражения. Казалось, он снова жалел, что его родной язык проскальзывает между слов. — Спасибо. Я поняла, — добавила я, отходя в сторону. Смущать ещё больше его было ни к чему, а заставлять объяснять все азы физики было не по-человечески. Во время лабораторной работы я была как никогда сосредоточена. Может, хотя бы в этот раз я не схлопочу тройку за что-нибудь предельно простое. Я чувствовала себя увереннее, чем обычно бывало во время уроков Олега Александровича. Дописав вывод, я решила перепроверить всё ещё раз и заводила пальцем по рисункам, а в это время в голове всплыла перемена перед уроком. Через пару секунд я поняла, что моя рука зависла в воздухе вместе с карандашом, пока в голове звучало его грубое "Norden". Я проморгалась и стала бегло оглядывать всё: массивный длинный стол Олега Александровича, магниты и гальванометр на нём, часы с трёхглавым орлом над входом, тёмно-коричневую помятую дверь в кабинет, камеры в углу, кран над раковиной, из которого капала вода. Я сверилась с часами — 11:16 — можно и работу сдавать. Через пару минут наш класс рассеялся по школьным коридорам. Кто в столовую коршунами кружить над столами первоклашек, кто в туалет покурить и пожаловаться на злодея Олега Александровича. Кто просто бродил по коридорам, болтая о пустом с товарищем, кто забивался в кабинет на следующий урок, будто до этого мы не сидели сорок минут за партой. — Райнер! — окликнула я, чуть ускоряя шаг. Он обернулся, удивлённый моим вниманием. — Хотела сказать спасибо. Ты объяснил, и я чувствую, что написала эту работу хорошо. Спасибо. — Я... рад, — его лицо на миг расслабилось, и слабая улыбка промелькнула. — Ты помнишь, у нас английский следующим уроком? А потом с него на олимпиаду пойдём, я вчера говорила... — я сжала лямку сумки. "Какой же бред я несу. Он же не ребёнок. А я никогда не умею найти нормального предлога завязать разговор. Да уж..." — подумала я, отводя глаза в сторону школьных окон. — Да. Я помню. — Ладно, — сказала я, поворачиваясь, чтобы пойти в сторону кабинета английского, — хорошо... Он кивнул и молча продолжил свой путь к столовой. Уроки английского я особенно горячо полюбила в одиннадцатом классе. Последние два года перед этим у нас вела немолодая женщина. Она с нами мало что делала. Мне казалось, она некомпетентна, недалека и ленива. Уроки, когда мы работали на полную мощность, были редкостью. Поэтому после появления нового учителя в школе, я попросилась перевестись в его группу. Я не знала о нём ничего кроме того, что он молодой и играет в местной рок группе. Это был риск, но я верила в светлое будущее и молодых прогрессивных преподавателей. Для некоторых мои действия имели другое значение. Переведясь в его группу, я была счастлива. Каждый урок — островок адекватности и покоя. Я не просто рискнула и осталась в плюсе, я была в выигрыше. Мой мозг работал на уроках, и мне нравилось это. Илья Андреевич быстро запомнил меня, а я его. Мне льстило, что он знал моё имя, шутил со мной и говорил ободряющие слова. Но была и цена за минуты счастья в школе — сплетни, слухи, подколы и взгляды с намёками. Мне казалось, меня подозревают в влюбленности все одноклассники из группы и некоторые учителя. От язвы класса — Эммы Долгих — мне часто прилетали шуточки. Все давно уже решили, что я по уши влюблена в преподавателя английского. Поначалу мне было смешно от этого бреда. Любила ли я его уроки? — безусловно. Нравилось ли мне, что меня замечают? — конечно. Видела ли я что-то за маской преподавателя? — молодого человека, который старается не облажаться в первый год работы. Но для многих это было веским основанием заклеймить меня как влюблённую дуру. Многим было не понять моих более глубоких чувств. — Забавно, что мы уходим с урока английского, чтобы написать олимпиаду по английскому, — бросила я своим одноклассницам. Эмма ядовито-красиво улыбнулась мне. Её карие острые глаза зацепились за меня. Она готовилась пошутить, я это чувствовала. — Ну ничего, Илья Андреевич это переживёт, — сказала она. — Да... Только жалко пропускать. Я об этом. — Он же всё равно не готовит вас к ЕГЭ. Ничего важного, — пожала плечами Эмма. Я не стала говорить, что значат для меня эти уроки. Это было ни к чему — всё равно не поймут. Я посмотрела на Райнера: он держался в стороне, прижавшись боком к колонне, и читал что-то с телефона. Почему-то стало стыдно за эти слухи обо мне. Вряд ли он был наслышан об этом, но проверять не хотелось. Может он мог бы понять меня? Во время уроков английского я тоже много работала, но не так, как на литературе. Здесь я была спокойнее, смиреннее. Я много работала оттого, что часть класса либо старалась игнорировать учителя, либо не понимала о чём разговор, ведь он, что удивительно, говорил на английском. И я была единственной, кому хотелось поддержать разговор с Ильёй Андреевичем. Мне нравился его подход: не слишком строгий, но поддерживающий в тонусе. Он постоянно говорил на английском, я находила в этом пользу. Он давал задания, а я с удовольствием понимала, что урок пролетел незаметно. Он рассказывал о тонкостях языка, и я хотела знать больше. Мои щёки приятно теплели на его уроках, плохие мысли рассеивались, а настроение плавно поднималось. Я любила его вежливую и добрую манеру общения, мне нравилось, что он относился к нам иначе, чем учителя старой школы. Будто нас здесь уважали и не унижали за ошибки. Сам Илья Андреевич был очень интересным человеком. По нему было видно — в его голове живёт творчество: он носил вельветовый пиджак и брюки, завязывал кудрявые волосы в пучок и иногда вспоминал мемы, фильмы или музыку, делая отсылки для знающих людей. А когда я узнала, что он пишет музыку, в этот же день послушала его песни и не один раз. В них было что-то, что притягивало меня. Я считала, что мы очень похожи с Ильёй Андреевичем по духу. Мужчина поздоровался с нами и сказал садиться. — I see we have a new student, — сказал он, заметив новенького. Он осторожно, будто проверяя можно ли, приблизился к столу Райнера. — What's your name? — Reiner, — ответил он с таким акцентом и свободой языка, как говорят носители. Может, даже лучше, чем говорил наш англичанин. Все присутствующие повернулись посмотреть на их диалог. — Reiner... It's not Russian name, isn't it? — слегка уперевшись пальцами в парту Брауна, спросил он, — Where are you from, Reiner? — Dresden, sir. — Oh... — Илья Андреевич задумался на секунду, склонив голову, — This is the city in Germany, right? Райнер молча кивнул. Англичанин явно довольный таким микродиалогом отошёл от него. Он засунул руки в карманы, приподнимая края пиджака, и снова заговорил: — I wanted to visit Europe, including Germany, when I was younger... — он осмотрел класс, ища в нас отклик. Но разобрать, о чем шёл разговор могла лишь треть группы, и этой же части это было не особое интересно. Но я кивнула, улыбаясь. Мне вдруг вспомнились мамины рассказы о её туре по Европе, когда она была студенткой. Мне представлялся их автобус, полный туристов, статуя Джульетты, за грудь которой нужно подержаться для счастливой любви, красивые узкие улочки и запах круассанов, из-за чего мне самой хотелось обследовать всю Европу вдоль и поперек. Сзади грубоватый голос размеренно ответил: — You should do it. Я видела, как карие глаза Ильи Андреевича блеснули. Кажется, он был счастлив поговорить с кем-то кроме меня. С кем-то свободным, пришедшим из другой культуры. Его видела, как в нём родилось уважение и... любопытство. Мне же самой отчасти показалось, что моё одеяло, в виде общества Ильи Андреевича, наглым образом с меня стягивают, но... это ведь был Райнер. Поэтому другая часть меня усмирила мою интеллектуальную ревность, и я с интересом впитывала информацию о них обоих. — Well, guys, let's do some exercises. Okay? — сказал учитель, потирая ладони и заглядывая в мой учебник, чтобы выбрать задание, — Number six. You have... five minutes. Я оторвалась от печального вида из окна и взялась за работу. Пока я записывала ответы в тетрадь, Люба и Наташа, сидящие сзади меня, начали собираться. — Нам не пора, Катя? — спросила Люба, уже сложив всё в сумку. — Да. Пять минут до начала, надо идти. Илья Андреевич, нам надо на олимпиаду, — сказала я, подняв руку. Учитель кивнул и продолжил ходить по рядам, теребя края пиджака. Я наклонилась к тихоне Лере спросить идёт ли она, та тоже быстро убрала свои вещи в рюкзак. Я глянула на Брауна, он усердно что-то писал в тетрадь. — Райнер, пойдём, пора, — шепнула я, нагнувшись к нему и почти коснувшись его плеча. Он моргнул, качнул головой и, взяв вещи в охапку, встал. Я посчитала ребят, вроде все, кто записывался из нашей группы ушли. Попрощавшись с Ильёй Андреевичем и поблагодарив его за благословение на английском, мы небольшим отрядом вышли в пустой коридор. — Идём за мной на третий этаж, — сказала я. Пока мы ждали у кабинета начала, я спрашивала у одноклассников различные правила английского и, не получая ответа, озвучивала их сама. — Какие есть типы условных предложений? Если есть will, значит, пишем do, а если would, то did, да? — спросила я у Леры. Она замялась, перебирая тихо типы предложений, потом добавила: — Там же ещё есть третий тип и смешанный... — Их вряд ли будут спрашивать, — сказала я, — Это же как ЕГЭ по сути. Задания те же, — я взглянула на окруживших меня девочек, которые повторяли вместе со мной. Даша Управлёва тихо поддакнула мне. Райнер снова стоял в стороне, смотрел на служебную парковку, усыпанную жухлыми гниющими листьями и покрытую нерастаявшими серыми островками снега, через окно третьего этажа. Он о чём-то думал, что-то анализировал. Но я была уверена, это никак не было связано с английским.