Кувшинки уносят тайну

***

       — Ро, а что будет после? Ты когда-нибудь об этом думала?       Я в изнеможении откидываюсь на подушки. Тело сладко ноет, в голове — словно вересковая пустошь: тишина, покой и ни единой мысли.       Компаньон лежит рядом на животе, опустив голову на скрещенные руки. Прикрыв глаза, веду тыльной стороной ладони по его плечу, костяшками очерчиваю лопатку, беру чуть вбок, намеренно задевая ребра, — Хобелло вздрагивает и смеется.       У мальчишки звонкий, озорной, безумно заразительный смех.        — Я заметил, ты никогда не смотришь на горизонт, хоть и стремишься к нему, не разбирая дороги.       Моя ладонь поглаживает его внизу спины, огибает бедро и замирает на ягодице. Пальцы жадно впиваются в нежную, упругую кожу. Мне хочется, чтобы остались следы.        — Ро!       Блаженная нега спадает. Меня тянет нырнуть в нее вновь, ощутить тяжесть мужского тела на своем, до краев наполниться желанием, увидеть, как янтарные глаза затягиваются мутной поволокой… Но в окна спальни уже стучится рассвет.       Ральф все еще жив, пергамент так и не найден, а меня не переставая тошнит от запаха зелий и старых книг — в школе травниц вечно закрыты окна.       Я ласково шлепаю компаньона по покрасневшей ягодице, потягиваюсь и с сожалением покидаю постель, согретую теплом наших тесно переплетенных тел.       Промозглая осень — обычное дело для Шотландии, но в последние месяцы холод и слякоть даются мне тяжело. Сизое небо давит, обещая вот-вот окутать город и окрестности снежной пеленой. По утрам у меня плохое настроение.       Хобелло держит меня взглядом, ожидая ответа. Ловлю себя на желании поцеловать его напоследок, но сдерживаю порыв. Мне давно чужды проявления нежности.        — Никакого после не случится, малыш, если я не достану проклятый пергамент. Боюсь даже представить, куда нас забросит в погоне за третьим артефактом. Мастер зол, я чувствую, а Реджина на шаг впереди. Надо спешить.       Лес теряет привычное изумрудное очарование, покоряясь приближению зимы. На сердце неспокойно.       Я встаю у зеркала и выжидательно смотрю на компаньона.       Мальчишка шнурует мои корсеты хоть и долго, но очень старательно.       Он тоже спешит — мне на помощь. Путается в одеяле и едва не падает, вопреки своей обычной грациозности. Я издаю смешок, но Хобелло лишь улыбается в ответ, без стеснения и без упрека.        — Знаешь, я нашел в лесу красивое озеро, все в зарослях ив. Могли бы прогуляться к нему вечером и…        — Оно скоро замерзнет, говорят, холода идут, — я отмахиваюсь, не дослушав.       У компаньона загораются глаза.        — А ты когда-нибудь пробовала кататься на льду? Это ужасно весело! Готов поспорить, что продержусь на ногах дольше тебя!       Я оборачиваюсь и все же целую его, но коротко и сухо. Не в губы — в висок. Вынужденная ласка, лишь бы отстал со своими сумасбродными идеями.        — Мне пора. Веди себя хорошо и не слишком задирай дядю Абрахама. Он нам еще пригодится.       Мимолетный взгляд в зеркало, но фокус сбивается: вместо того, чтобы оценить свой наряд, я ловлю тень разочарования на юном лице.       Сердце спотыкается, не закончив удар.        — Это глупо, Ро. От прошлого ты бежишь, настоящего не замечаешь, будущего не признаешь. Какой-то путь в никуда получается, разве нет?       Я заставляю себя искривить губы в ухмылке.        — Прямо как наша связь. Не находишь?       И Хобелло, наконец, замолкает.       Подол платья тяжелеет от утренней росы. Я брезгливо морщусь и ускоряю шаг. Во рту — неприятный, вяжущий привкус досады.       У моего компаньона имеется одна глупая, скверная, совершенно невыносимая привычка. Его тянет поговорить по душам после близости.       Не прекращая идти, не глядя срываю увядающий побег вереска, сжимаю в пальцах тонкий стебель, один за другим обрываю цветки.       Но, если сравнивать, это все-таки лучше, чем слушать слащаво-лживые признания в любви. У мужчин, только что переживших оргазм, напрочь отшибает разум. Готовы нести любую околесицу, а наутро не помнить из нее ни слова.       Прежде говорить с Хобелло было все равно что лежать, раскинув руки, на поверхности озера жарким летним днем. Я не заметила, когда вдруг моего компаньона потянуло на глубину.       Расслабилась. Не уследила. Потеряла контроль.       Все идет наперекосяк. Реджина ядовито посмеивается, наставница терпеливо поправляет нерадивую ученицу, а травы в моих руках упрямо молчат.       Раздражение скрипит на зубах, словно мокрый песок. Вместо поисков пергамента я думаю о моем спутнике и, что намного хуже, о себе.       Я — ведьма, я — злая. Я в совершенстве умею разрушать, а созидание в моих глазах — удел блаженных и глупых, ведь ничто в этом мире не длится вечно.       Я жажду вырвать из когтистых лап Мастера свою жизнь, но стараюсь не задумываться о ее смысле. Я рвусь к свободе, еще не понимая толком, как ею распорядиться.       Может, я боюсь взглянуть на горизонт, зная, что за ним меня никто не ждет? Может, путь к себе оказался слишком долог и тернист и до капли выпил не только силы, но и веру, будто у него есть финальная точка?       Может, презрение и ненависть людей все же пустили в меня свои корни, отравили кровь, посеяли семена сомнений в собственной невиновности? И, сама того не замечая, где-то внутри я уже не так уверена в своем праве на жизнь?       Или это снова происки Мастера, решившего удержать возле себя верную слугу не силой, но хитростью? Что, если, понемногу ослабляя кольца на моем теле, змея проникла ко мне в голову и говорит со мной моим же голосом?       Когда я возвращаюсь, моя спальня пуста: Хобелло где-то задерживается. Той ночью вместо его теплого, податливого, отзывчивого тела я обнимаю свое окоченевшее одиночество и напеваю колыбельную демонам — одну из тех легкомысленных песенок, что любит мурлыкать себе под нос бывший жаб, когда скучает.       У мальчишки красивый, мелодичный голос, а его пальцы неожиданно ловко перебирают струны лютни. Он любопытный и наблюдательный — длинный язык болтает о несерьезном, отвлекая внимание, пока глаза смотрят, а уши слушают.       Сложись все иначе, мой компаньон мог бы стать странствующим музыкантом. Но ему хочется большего — самому творить историю, а не просто слагать легенды об увиденном.       Я не могу его в том винить, и все же лютый страх разъедает меня изнутри, когда Хобелло слишком долго нет рядом.       «Я всегда к тебе вернусь, ты только дождись, обещаешь?»       Когда он защищает меня от когтей Сабрины и язвительных нападок ее хозяйки.       «Я не успел, не спас тебя тогда. Обещаю спасать сейчас.»       Когда встает между мной и Мастером — спиной к своему хозяину.       «Оставь ее! Не смей к ней прикасаться!»       Когда улыбается мне, а по губам у него стекает кровь — тяжелый чешуйчатый хвост обвился вокруг жаба и с размаху ударил его о каменную стену.       «Ты не его. И не моя. Но, знаешь, я так за тебя боюсь…»       Когда послушно пьет зелье из моих рук, даже не спрашивая, для чего оно.       «Если это повод потанцевать с тобой — наливай.»       Когда в ночи, прижимаясь ко мне и терзая губами затвердевшие соски сквозь тонкую ткань       сорочки, шепчет мое имя — неважно, снится ему хорошее или плохое.       «Не умирай, ведьма. Без тебя здесь будет скучно.»       Мой компаньон приходит, когда ночные тени сгущаются и мрак становится непроглядным. Садится на постель, склоняется надо мной и бережно гладит по щеке, думая, что я сплю. От рубашки и волос тянет опавшими листьями, северным ветром и сыростью.       Стоялая вода, мох, багульник, клюква — так пахнет его тоска. Хобелло был рад остаться в человеческом теле, но, когда ему не по себе, ноги сами несут мальчишку в лес, к болотам.       Наверное, я немного злюсь на него за слабость. А еще мне очень грустно за нас обоих.       Одежда летит на пол. Я тяну мальчишку к себе, забираюсь сверху, безошибочно нахожу в темноте его губы. Поцелуй долгий, терпкий, с привкусом спелых ягод. Спасибо, что не мошек. Медленно провожу кончиком языка от уголка к уголку, слизывая клюквенное послевкусие. Юнец приоткрывает рот и как-то чересчур умело затягивает меня в жаркий, томный, головокружительный танец.       Я разрешаю ему вести и с готовностью отвечаю, пряча зубы. Он чувствует мою осторожность, усмехается в поцелуй. Наивный.       Запускаю пальцы ему в волосы и резко их оттягиваю, срывая с губ протестующий стон. Вдыхая его боль. Внизу живота теплеет, тянет и сжимается в предвкушении удовольствия.       Кажется, я хотела Хобелло с той самой минуты, как сделала его человеком.       Мои властные касания отпечатываются на шее цепочкой алых следов. Я знаю, он и не подумает прятать их за высоким воротником. Эдмунд одобрительно подмигнет ему за завтраком, Абрахам осуждающе сморщит нос, смущенный Ральф отведет глаза, занятый собственными проблемами Эдвард и вовсе не заметит.       Запас терпения кончается, и я толкаю компаньона в плечи, вынуждая лечь на спину. Стискиваю его запястья и прижимаю руки к постели. Магией зажигаю несколько свечей, распаляя мальчишку своим видом и невозможностью прикоснуться. Его глаза желтеют, разгораясь восхищением и злостью. Очаровательное сочетание.       Но даже сейчас Хобелло ухмыляется: он поймал ведьму в ловушку, цепко переплетя с ней пальцы. Он ни за что ее не отпустит.       Ночная сорочка небрежно соскальзывает с тела, повинуясь моей силе, как и огонь. Мальчишка смотрит зачарованно, не моргая.        — Ты очень красивая.       Насмешливо фыркаю. Вот же хитрец.        — Для человека?        — Для меня.       Его шепот одновременно щекочет и ласкает. Я сближаю наши лица: не за поцелуем, но чтобы ощутить на коже тяжелое, надрывное дыхание. Потираюсь о него грудью — он дергается и разочарованно стонет, когда я отстраняюсь. Сжимаю бедра, оглаживаю промежностью его возбужденный член.       Он на пределе, и от этого меня ведет и лихорадит. Опускаюсь на него, двигаюсь нетерпеливо, грубо, размашисто. Любовник послушно ловит ритм, покрывая беспорядочными поцелуями мое лицо, губы, шею, плечи, грудь — все, до чего может дотянуться.       Злой ведьме нужно совсем немного — пара особенно резких движений и зубы компаньона, сжимающие сосок. Тело бьет крупной дрожью, а затем я откидываюсь назад и закрываю глаза. Наслаждение пронзает меня резко, остро, словно игла — бабочку.       В мышцах разливается приятная слабость. Я выпускаю руки Хобелло: он тут же обнимает меня, приподнявшись, и в три мощных, собственнических толчка достигает своего пика. Мы на мгновение замираем, а после валимся на постель, не размыкая объятий.        — Ро?       Я целую несносного мальчишку в лоб, прижимаю к себе и прошу дать мне немного поспать.

***

      Все начиналось невинно: взгляды чуть дольше обычного, неловкая тишина, случайные прикосновения, подшучивания и легкий флирт, ночи под одним одеялом просто потому, что холодно.       Хобелло в хорошем настроении шутит колко и неприлично — и сам порой краснеет не меньше Ральфа.       Хобелло быстро пьянеет, не привыкший к крепкому алкоголю. Наутро он невыносим — с мигренью и ворчанием без повода.       Хобелло обожает все яркое и совершенно не умеет сочетать цвета. Отчего-то меня страшно веселит, когда он роется в моей одежде и критикует каждое платье.       Хобелло боится высоты и не доверяет себя никому, кроме собственных крыльев.       Он — лишь временный компаньон, слуга и надзиратель, навязанный мне Мастером.       Я не должна замечать этого. Деталей.       Но я замечаю.       Он — ничтожное создание, жалкий жаб, не видевший в своей жизни ничего, что дальше болот, кувшинок и мошек.       Почему в янтаре его глаз мне раскрывается целый мир?       Это сбивает с толку и страшно злит.       Я чувствую, как глухо и укоризненно постукивают часы, отмеряя бесплодные попытки и упущенные мгновения, как уходят мои силы, как беснуется в своем заточении Мерлин, как проклятие берет свое.       Но еще я чувствую, как истекает наше с ним время, сыплется песком сквозь пальцы, капает кровью на снег, неумолимо и безвозвратно.       Второе задевает глубже. После видится как никогда одиноким.       Я смеюсь нервно, хрипло, отрывисто — словно старый ворон кричит. Глупая, глупая ведьма.       Горло саднит. Хобелло смотрит с опаской.       Я прячу глаза. Ответом на его попытки заговорить теперь служит не издевка, но молчание.       Это ведь обещало быть игрой, не больше.

***

      Он украдкой наблюдал за мной, когда я переодевалась. Я заметила его взгляд в зеркале.        — Нравится?       На мне было лишь нижнее платье — то самое, подаренное жабом за душистую ванну.        — Неплохо, — Хобелло хмыкнул и высунул язык. — Для человека.       Меня не задело его замечание: я видела ответ в расширенных зрачках, в участившемся дыхании, в подрагивающих пальцах, что комкали и рвали обрывок пергамента.       В судорожном движении его кадыка, когда тем же вечером я позвала мальчишку помочь расстегнуть мой наряд.        — Возомнила себя ква-ролевой, а верного жаба — своей фрейлиной? — тут же заворчал он, покорно вставая позади меня и дергая шнурки корсета. — Какое ко-ква-рство! Я-то думал, буду помогать ведьме творить ее темные дела, а тут… Я возквущен!       Я от души рассмеялась — в голосе слышалось отчаяние, в то время как глаза искрили озорной чертовщинкой.        — Еще слово, и отправлю ночью на болота, ловить своих же сородичей мне на зелья!       Мальчишка отступил на шаг, притворно схватясь за сердце, а у меня по коже пробежал озноб.       Его пальцы оказались неожиданно горячими, я чувствовала их жар даже сквозь слои ткани. Он прикасался ко мне лишь несколько секунд, но теперь, без его рук, прежде привычный холод ощущался иначе.       Причинял боль.       В моей ухмылке прятались растерянность и недовольство.        — Или так, или сам прыгай в котел! У меня как раз подходит к концу запас жабьих лапок!       Теплая твердая ладонь легла на мою талию. Сердце компаньона частило — он стоял слишком близко. Громко шуршала одежда.       Мне вдруг захотелось приказать магии расстегнуть его камзол и рубашку и податься назад, так, чтоб кожа к коже. Я замерла, рассматривая в зеркале его лицо. Пальцы сжались, сминая ткань платья. Взгляд упорно стремился вниз, к губам.       Каков он на вкус, их капризный изгиб? Выдержит ли мой поцелуй?       — Ну зачем так жестоко, хозяйка? — Хобелло улыбался, словно змей-искуситель. — Мои умелые лапки тебе еще пригодятся, обещаю.       В доказательство его пальцы торопливо распутывали узел на корсете. Юнец хотел сам раздеть меня, но я не позволила. Лишь откинула голову ему на плечо и благодарно лизнула в щеку.        — Дикарка! — возмутился он, вытирая мокрый след рукавом.       Я подмигнула мальчишке и, придерживая платье на груди, скрылась за высокой ширмой.       С того дня это стало нашей маленькой традицией, игрой на двоих.       Я чувствовала, как пальцы компаньона прикасаются ко мне все смелее, задерживаются все дольше, скользят все ниже.       Я слушала застенчивый шепот его молчания. Я прикрывала глаза. Я не остановила его ни разу.       Даже когда руки исчезли, уступив место губам.       Мне казалось, до черты еще далеко. Мне казалось, я в безопасности.       В каком-то смысле я была создателем, а он — моим творением.       Проблеском жизни на выжженной, мертвой пустоши ведьминой души.       Я любовалась им и даже слегка гордилась. Я имела на то право.       А может, у меня слишком давно не было мужчины?       Эдмунда забавляли мои привычки: нетерпимость к прелюдии, потребность быть сверху и отсутствие сорочки под платьем.       Мы оба знали, что ищем в тайных встречах под покровом темноты, и не желали играть по правилам общества, к которому не принадлежим.       За ночь мы едва ли обменивались парой слов. Он провожал меня лишь до дверей собственной спальни — затуманенным похотью взглядом. Все было честно, легко, цинично.       Одним словом, совершенно — для уставшей, разочарованной ведьмы вроде меня.       Так я думала и напевала веселый мотив, возвращаясь в лечебницу лишь под утро. Вполуха выслушивала насмешки бывшего жаба, приводила себя в порядок, выпархивала из стен своей отвратительной пуританской спальни и мило улыбалась старухе Джоан.       Я не заметила, как под бледно-желтыми глазами появились круги, а ирония в голосе моего компаньона стала колючей, будто изморозь на окне.       Хобелло сделался молчалив и, не спрашивая позволения, воровал дюйм за дюймом между нами. Держал меня все крепче, не рассчитав силу, рвал тесемки корсета, прижимался ревностно, отчаянно.       Он выбирал меня снова и снова, но первый шаг сделал именно тогда.       А пока я наслаждалась согретой постелью и кольцом его рук — даже в самые темные ночи они спасали меня от кошмаров. Я уговаривала себя, что испытывать вожделение к юнцу, избравшему роль шута, попросту смешно.       Смех оборвался, стоило увидеть моего спутника в колодках, с синяками по всему лицу. Чья-то чужая жестокая рука бросала в невинного мальчишку камни, а меня не было рядом, чтобы уберечь его от собственной горькой судьбы.       Руки тряслись, глаза застилало алым. Я бы спалила весь город — так я хотела за него отомстить.       Меня остановило веселье в глазах компаньона. Ему не было дела до людей и до своего заточения — он наблюдал за мной.       «Жалость начинает пронзать твое сердце. Берегись, ведьма. Ты уже не та, что прежде.»       Я едва сдержалась, чтобы самой его не ударить. Силком вытащила Хобелло из колодок, после чего развернулась и ушла, не проронив ни слова.       Хотелось остаться одной — желательно, навсегда.       Дверь в комнату была приоткрыта. Я замерла на пороге, наблюдая, как бывший жаб, смешно изогнувшись, обтирает смоченной в воде тряпицей плечи и спину.       Сердце жалобно трепыхнулось: на коже, от лопаток до поясницы, тянулись три длинные, обильно кровоточащие отметины. Его били не только камнями, но и плетью.       Противоречивые чувства переплелись в череду тугих, безнадежно спутанных узлов, ни развязать, ни разрубить которые не смог бы даже опытный моряк вроде Эдмунда.       Голоса женщины, матери и ведьмы слились в жуткую какофонию у меня в голове. Все они кричали об одном.       Однажды — возможно, очень скоро, — наши пути разойдутся. Я вспомню об этом утром и непременно возненавижу себя за минутную слабость. Но сегодня, сейчас, Хобелло — мой, и я буду делать с ним все, что захочу.       Потяжелевшая, насквозь пропитанная кровью тряпица выскользнула из рук компаньона. У него не нашлось сил ее поднять. Он стоял, согнувшись, опираясь ладонями о стол, поскуливал и едва дышал.       Я приблизилась неслышно, обвила руками торс, поцеловала чуть выше лопаток.        — Тебе очень больно?        — Переживу. Лучше я, чем ты.       То, что случилось дальше… Должно быть, нас отлучили бы от всех церквей мира.       Кровь мальчишки была прохладной, чуть солоноватой и вязкой, с терпким травяным послевкусием. Я аккуратно собирала темно-красные капли кончиком языка и широкими мазками облизывала раны.       Я не думала, что делаю, — меня вело странное, дикое, почти животное наитие. Мне хотелось избавить моего друга от страданий.        — Ро…       Я сглотнула. Было не противно и даже не чуждо. Мой шепот звучал, словно заговор.        — Молчи. Доверься. Я не причиню вреда.        — Ты ведь не знаешь… — в голосе компаньона слышались одновременно горечь и насмешка. — А вдруг во мне — яд?       Мои пальцы нетерпеливо накрыли его пересохшие губы и вздрогнули, ощутив робкий поцелуй.       Я поглаживала широкие плечи Хобелло и двигалась очень медленно, не желая сделать хуже и спугнуть его. Язык скользил по отметинам, не пропуская ни дюйма. Кровь понемногу останавливалась, воспаленная кожа светлела.       Я проклинала его мучителей.       И все же он был напряжен, словно сжатая пружина, и мелко подрагивал в моих объятиях. Чувствуя укол вины, я целовала места, где плеть рассекла кожу особенно широко.       Кончики ушей и шею залила краска, дыхание сбилось. Костяшки вцепившихся в столешницу пальцев побелели.       Догадка пришла неожиданно. Ладонь нырнула вниз по животу и замерла, ощутив, как в паху натянулась ткань.       — Прости меня, — сдавленно и несчастно прошептал Хобелло, перехватив мою руку и до боли сжав запястье. — Я не знаю, почему вдруг…. Наверное, я не должен был… Так реагировать. Ты же… О другом. Ты хочешь помочь…       Я расхохоталась:       — Вот же гадкий мальчишка!       Хобелло с шумом втянул воздух, а я испытала какое-то странное, болезненное удовлетворение, когда коснулась его, раскаленного и пульсирующего, под одеждой.        — Что ты…        — Молчи, — повторила я и, не сдержавшись, прикусила мочку его уха.       Я обняла своего любимого шута, прильнула к нему всем телом, не боясь испачкать платье.       Язык и губы нежно танцевали по кровавым следам на спине компаньона, целовали и зализывали, стремясь забрать не только боль, но даже память о ней.       Теперь он был мне родным, а его кровь — удивительно сладкой.       Пальцы же, не церемонясь, обхватили член, вырвав из груди Хобелло мученический стон. Принялись играть с ним, попеременно оглаживая и сжимая, собрали капельки теплой, тягучей влаги, размазали ее по коже, заскользили настойчивыми круговыми движениями вверх и вниз…       Безотказный способ забыться. Я знала это, как никто другой.       Мальчишка дернулся, толкнулся мне в руку, пытаясь задавать ритм — мои ногти впились ему в бедро, показывая, в чьих руках контроль. Он судорожно вздохнул и покорился. В награду я чуть жестче сомкнула пальцы, провела по всей длине и ускорила темп.       Между ног стало влажно. Вцепившись пальцами в напряженный пресс, я прижалась бедрами к его ягодицам, закрыла глаза и прикусила щеку изнутри, пытаясь справиться с собственным желанием.       Освежающий вкус лесных трав разбавил горьковатый оттенок металла. Наша кровь смешалась у меня во рту.       Стол скрипел. Стоны срывались на крик. Я не жалела ни его, ни себя. Навалившись сверху, быстро двигала рукой, уже не размениваясь на игры. Высасывала из ран отраву чужих прикосновений и презрения. Подмешивала в чистую кровь собственный яд и старательно запечатывала языком наш секрет.       Ты — мой, слышишь? Только мой.        — Роксана…       Каждая буква моего прежнего имени сочилась ненавистью — иным тоном его уже давно не произносили. В голосе компаньона звучало благоговение.       Его волосы намокли, по спине стекали соленые капли. Последнее, особенно резкое движение — и он запрокинул голову, захлебнувшись вдохом. По телу прошла дрожь, мне в ладонь выплеснулась горячая жидкость.       Я не успела отреагировать — поддеть, самодовольно ухмыльнуться или поцеловать в плечо. Спазм внизу живота стал особенно тугим, почти невыносимым, а потом разорвался на тысячи импульсов, заполнив меня целиком и ослепив светом ярче солнечного.       Я отдернула руку, отстранилась. Хобелло натянул приспущенные штаны и обернулся ко мне. Его губы припухли и были искусаны в кровь.       Я вновь ощутила звериный голод. Не по плотским утехам. По нему.        — Молчи.       То был уже не приказ, а просьба.       Силы покинули меня, я неловко опустилась на пол. Притихший компаньон взял чистую тряпицу, сел передо мной на колени и, склонив голову, принялся вытирать мои пальцы от собственного семени.       Я могла бы вновь обратить все в игру: вырвать руку, облизать их самой, посмеяться над тем, как ширятся в изумлении его зрачки, подмигнуть, когда он назовет меня «сумасшедшая» и «дикарка».       Но я была слишком растеряна, и потому просто смотрела, как красиво блестят его промокшие от пота кудри в холодном лунном свете, что струился из окна.       Прежде со мной не случалось подобного — без прикосновений, взглядов и даже мыслей. Прежде я никого так не хотела.       Что особенного скрывалось в этом непокорном мальчишке и шепоте «Роксана» с его губ?       Несколько дней мы молчали и как могли сторонились один другого.       Но события вокруг нас бушевали неукротимым штормом и никому не давали передышки.       Трап корабля был неустойчив, а море неспокойно. Хобелло взял меня за руку и переплел наши пальцы. Я не оттолкнула его.       Должно быть, именно тогда мы и выбрали держаться друг за друга, даже если оба пойдем ко дну.

***

      Однажды утром я застала юнца на палубе — он смотрел на волны, небо и далекий горизонт широко распахнутыми глазами.       Бывший жаб никогда прежде не путешествовал. При виде его неприкрытого, почти детского восторга, губы невольно тронула улыбка. Несмотря на обстоятельства, побудившие нас плыть в Шотландию, я была рада, что взяла мальчишку с собой.       — Знаешь, Ро, мне уже мало родного болота.       Как быстро росли его амбиции! Я рассмеялась громче, чем пристало леди, и встала рядом с компаньоном.               — И что же тебе теперь по душе, малыш?               — Мне нужно море.       Восходящее солнце подсвечивало янтарь его глаз, придавая ему красивый золотистый оттенок. Я невольно залюбовалась и не думала над ответом — была уверена, что он шутит.        — А если ты утонешь в нем, мой милый маленький жаб? Ты ведь для него все равно что песчинка. Будешь мечтать, чтобы море тебя признало, а оно возьмет и проглотит, даже не заметив.              Хобелло сник и отвел взгляд от бескрайней синевы. Я увидела тень сомнений на помрачневшем лице и покинула палубу, не дожидаясь ответа.       Тебе хочется помучить меня, да?       Дурной мальчишка стоял передо мной на коленях и слизывал потеки чернил с моих ног, а следом покрывал кожу мимолетными поцелуями. Придерживал бедра руками, бесстыдно задрав верхнюю юбку, и, кажется, мурчал от удовольствия.       Я наблюдала за ним молча, с любопытством. Я думала о том, может ли он быть нежным, грубым, страстным, слепо влюбленным…       Каким он был с женщинами в прошлой жизни, которой не помнил? Каким бы выбрал быть со мной, если бы я ему доверилась?       Дерзкий язык оставил дорожку на внутренней стороне бедра. Хобелло почти целиком скрылся под слоями моего платья. Губы неумолимо пробирались выше, рисуя причудливые узоры, целуя все, кроме самого главного.       Да, слуга. Но не твой.       Еще мгновение, и рот компаньона уверенно, без прелюдий, накрыл мой клитор, ритмично втягивая и посасывая его. Я сжала руки в кулаки, изо всех сил сдерживая стон. Я вся горела.       Я не позволила этому случиться. Заставила его подняться и взглянуть мне в глаза, притворилась, будто вот-вот поцелую, а затем оттолкнула, укусив за нижнюю губу так, что выступила кровь.       Он вытер ее рукавом, а потом еще долго язвил над ведьмой-недотрогой, но в глазах, под шелухой легкомыслия и веселья, таилась обида.       А вскоре мой спутник все же уязвил меня, с гордостью продемонстрировав саднящий след от когтей Сабрины. Хотя с нашей схватки минуло некоторое время, царапина и не думала заживать.       «Ну, видела?»       Это спросила тьма, выползая из-за ребер, потягиваясь и задевая длинными острыми когтями струны моего сердца. Он спала там от безделья и скуки уже несколько недель — с того момента, как однажды утром я обнаружила на своей постели букет одуванчиков.       Подходила к концу осень, а они были совсем как настоящие.       Не верить. Не доверять.       Это Реджина ему наколдовала, да?               — Смотри-ква! Огненная бестия хочет твоего жаба переманить! — мальчишка сморщил нос и показал мне язык. — Ну не сокровище ли я, что на меня уже вторая ведьма глаз положила?        — Ничуть. Первой тебя всучили, не спрашивая.       С лезвия ножа капал травяной сок. Я прижала клинок к его шее тупой стороной. Пока что.       Побледневший компаньон выронил охапку цветов, что собирал по моей указке для зелий. Мертвый ствол сгоревшего дуба укоризненно поскрипывал, не выдерживая веса навалившихся на него тел — Хобелло и моего.              — Ро, я же не собирался… Думал, ты посмеешься… Я никогда…       Я сжала его щеки, приблизила лицо — унизительно, но пришлось встать на цыпочки, чтобы не смотреть на мальчишку снизу вверх, — и прошипела:       — Предашь меня — уничтожу. На куски разорву, так что даже Мерлин оживить не сможет. Ты понял?       В медовых глазах плескалась боль. Слуга кивнул, послушно и коротко. Я отступила, а он зажмурился. На его ресницах блестели бисеринки слез.       Я вернулась на тропинку, что вела вглубь леса, и пошла по ней, не оглядываясь. Правая рука дрожала и не слушалась, но я сжимала рукоять ножа и беспощадно резала один цветок за другим.       Мальчишка хотел собрать упавший букет, но он вспыхнул в его руках и рассыпался по земле мгновенно остывшим пеплом.       Я гневалась до потери рассудка.       Я боялась, что это — мой конец, если Хобелло от меня отвернется.       Прах одуванчика, развеянный по ветру.

***

      И все же, когда привычный мир рушится, первый, о ком я думаю, единственный, к кому бегу, — мой компаньон.       Я забываюсь в мягкости его волос, игривом блеске глаз, глубоких переливах голоса. В сильном, гибком теле. В умелом языке и ловких пальцах. В ароматах мяты и клюквы, оседающих на моей коже.       Я истязаю мальчишку — не ножом, не ядом и не колким словом, но кошмарами, бессонницей, влажной от пота постелью, губами на шрамах и ладонью на члене. Я направляю его в себя и выгибаюсь навстречу, безмолвно прося о поцелуях. Я прячу лицо у него на груди и прикусываю зубами сосок. Я обвиваю ногами торс Хобелло, вторя каждому его движению, пока мои ногти оставляют у него на спине алые полосы.       Он принимает правила игры.       Я все еще не позволяю целовать себя в губы. Я прячу от него свои слезы, когда, наконец, вспоминаю, кто такой Ромео…       …Но крепко держу обезумевшего вороненка в объятиях, когда вспоминает он.        — Мне радостно, что мой друг жив, но, дьявол, как же я на него злюсь! — признается Хобелло позже.        — Злишься? — заинтригованная, я отрываюсь от чтения гримуара.        — Он был рядом все это время, Ро! Руку протяни и коснешься — живой, настоящий! Вел свою игру, прикрывался ролью холодного, правильного аристократа, смотрел на всех сверху вниз… И не сказал нам ни слова, не помог вспомнить ни дня!       Голос подводит его, срывается на хрип. Я задумчиво щурюсь, вертя в пальцах перо. Уже поздно, и камин давно прогорел, но меня согревает это непринужденное, решительное нам.        — Почему так, Ро? — беззащитно и трогательно лепечет мальчишка, садясь на пол возле моего кресла и утыкаясь лбом мне в колени. — Не понимаю. Мы же… Не чужие.       Гримуар забыт. Время замедляет ход. Я глажу волосы Хобелло, накручиваю чуть волнистые пряди на палец. Перед Ромео он чувствует вину за все, даже за свою обиду.       Покрасневшие глаза следят за мной с тревогой.        — Почему ты улыбаешься?       Я смотрю на своего верного компаньона… Спутника, любовника, друга, соучастника каждой моей пакости… И понимаю, что злиться на Эдварда у меня больше не выходит.       Ведь тогда тех самых нас, скорее всего, никогда бы не случилось.       Я улыбаюсь, мой светлый мальчик, потому что ни Ромео, ни этот мир ничуть тебя не заслуживают.       Он хмурится, касается кончиками пальцев вышивки на моем платье и долго молчит.        — Знаешь, Эдвард ведь приходил ко мне. Предлагал снова быть вместе. Возможно, даже уйти за ним, когда… Все закончится.       Хобелло не знает, что сквозь мои зрачки на него смотрит и скалится сама тьма.       Она проглотит его, даже не заметив.        — Я отверг его. Хочу быть только с тобой.       Если из речи мальчишки уходит привычное «ква», значит, он хочет, чтобы его услышали.       Ночью ему снится кошмар. Он лежит на самом краю постели, сбросив одеяло и обхватив себя руками.       Мне известно это чувство. Словно распадаешься на куски и даже магией не можешь собрать себя воедино.       Он слишком долго держался — совсем один.       Я тянусь к компаньону, убираю прилипшие ко лбу влажные волосы. Я хочу спеть ему песню — успокоить, убаюкать, обратить тревожное сновидение в прекрасную фантазию. Но, стоит мне начать, мой друг открывает глаза. В них почти не осталось цвета.        — Не говори со мной стихами, Ро. Не могу слушать. Они красиво звучат, но внутри у них лишь ложь и абсурд.       Он бледен, у него стучат зубы. Улыбка выходит ломаной и немного больной.       Почему-то этой боли в Хобелло я верю больше, чем любым его клятвам в верности.       Тьма воет, выкручивает мне кости и кромсает внутренности, понимая: еще одна битва проиграна.       Я сближаю наши лица и растворяюсь в его дыхании.       Мы целуемся до самого рассвета.       Проходит время, но прошлое все терзает моего компаньона. Порой по ночам он прижимается ко мне и ведет носом дорожку от волос к шее и затем — к груди. Задерживается на ложбинке. Медленно спускается на живот.       Мимолетные касания. Ни одного поцелуя.        — Ищешь запах Ромео?       Мальчишка вспыхивает, прячет глаза.        — Ты любила его, я помню, — тоскливо тянет он.        — Если тебя это утешит, я больше никого не люблю.       В плохие дни мне кажется, будто я ненавижу весь мир. Весь мир, кроме одного капризного, сумасбродного жаба — шута и эстета, единственного, кто еще может заставить меня смеяться.       Я спешу найти этот чертов пергамент, забывая жить настоящим, потому что хочу свободы и для тебя, глупый ты мальчишка.       Мне известно множество приемов, как довести до пика любого мужчину — у меня богатый опыт.       Хобелло знает десятки способов вывести из себя одну-единственную ведьму. Ему этого достаточно.        — Ро, смотри, снег идет! Бежим лепить фигуры, скорей!       Чудовище и колдунья стоят совсем рядом, молчаливо наблюдая за яростной снежной перестрелкой.        — Ты хоть иногда меня боишься? — устало интересуюсь я, собирая растрепанные волосы в неаккуратный пучок и стряхивая налипший снег с платья.       Мое доброе, живое чудовище подходит вплотную, берет мои покрасневшие руки в свои, бережно растирает и согревает дыханием. Я едва достаю ему до плеча, но отчего-то это уже не вызывает во мне прежнего раздражения.        — Нет, Ро. Не боюсь. Я решил, что море стоит того, чтобы в нем утонуть.       Я перестаю дышать. Мальчишка крадет колючий поцелуй с моих замерзших губ и обещает быть достойным.       Я смогла пережить очень многое. Но переживать его предательство я не хочу.       Мы ласкаем друг друга слишком нежно для тех, кто делает это исключительно ради забавы.       Надо оттолкнуть его, твержу я себе каждое утро, словно молитву. Надо все закончить.       Но Бог уже давно меня не слышит, в Лондон раньше времени приходит зима, а отсыревший дом, который снял для меня скупердяй Дадли, почти невозможно согреть.       И Хобелло остается — в моей постели, в моих мыслях, в моем сердце.       Доводит меня до исступления пальцами и языком, шепчет в темноте что-то глупое, смешное и немного пошлое, веселит, примеряя мои платья и советуя перешить их ему на камзолы.       Сетует, что в ближайшем трактире опять пересолили курицу. Просит вместе полетать на метле — только чтобы вел он — и научить его танцевать. Делится, где искать самую сладкую клюкву, как ловить языком снежинки и держаться на льду, не падая.       Порой мы даже разговариваем по душам после близости.       До весны еще далеко, но каждое утро на смятых, пахнущих нами простынях, я нахожу букет ярко-желтых цветов. Они совсем свежие: на тонких лепестках поблескивают, словно драгоценность, капли росы.       Я не спрашиваю, откуда они. Я принимаю их, как принимаю свои чувства.

***

      Я скучал не по болотам. По тебе.       Властным рывком компаньон притягивает меня к себе и подхватывает на руки.       — Что ты…        — Молчи.       В одном его слове больше силы, чем во всех известных мне заклинаниях и отварах.       Улыбнувшись, я послушно обнимаю мальчишку за шею. Я покоряюсь.       Или только делаю вид.       Хобелло выносит меня из воды, опускает на траву у самого берега, ложится сверху — осторожно и трепетно, словно боится навредить. А может, просто мстит мне за былую холодность и дразнит, без труда читая в зеленых глазах желание.       На самом деле мне все равно. Я пользуюсь секундным промедлением, оплетая торс мальчишки ногами и толкая его в грудь. Я хочу привычного.       Контроля. И возможности сбежать, если станет страшно.       Он перехватывает мои руки, разводит в стороны, прижимает к траве. Опускается на меня всем весом. Смеется мне в губы.        — Нет, Ро. В своей стихии вести буду я.       Я чувствую его ногти на своей коже. Я ощущаю его возбужденную плоть слишком близко к моей. С дьявольской ухмылкой мальчишка трется о меня, пристально глядя в глаза.       У меня внизу до стыдного влажно и горячо. Я стискиваю зубы, чтобы не застонать, чтобы не проклясть, чтобы не попросить.       Кружится голова. Вся моя кровь стремится вниз, к бешено пульсирующей точке между ног, и мне одновременно больно и хорошо.       Я сбилась со счета, сколько раз мы были близки, но сейчас все иначе.       Я под ним.       Мой компаньон заслоняет меня от мира, но раскрывает для себя.       Не ослабляя хватки рук, Хобелло цепляет мои губы небрежным поцелуем, толкается внутрь, сплетает наши языки. Я впускаю его, отвечаю жадно, смелею настолько, чтобы закрыть глаза и отдаться моменту.       Он спускается к шее, щекочет языком впадинки за ключицами, прикусывает, оставляя метки, и тут же старательно их зализывает, как если бы испытывал вину за свою несдержанность. Я тихо смеюсь, и он вздрагивает, но сладкую пытку не прекращает.       Теплые ладони накрывают грудь, мягко ее массируя. Я дергаюсь, думая, что руки свободны, однако жаб перехитрил свою ведьму, обездвижив их магией. С губ срывается грязное ругательство, но жаба оно только заводит. Он зажимает мои соски между пальцами, теребит и оттягивает их, срывая, наконец, мой стон и самодовольно ухмыляясь.       Компаньон не спеша изучает каждый дюйм моего тела, открывая мне его чувствительность в самых неожиданных местах: он целует меня за ушами и в сгибы локтей, растирает подушечками больших пальцев запястья и центр ладоней, забирается кончиком носа в подмышку, поглаживает затылок и поясницу, щекочет пальцами ног мои стопы.       Ни один мужчина не догадывался сделать это для меня, а я и не просила, не подозревая, насколько многогранным может быть удовольствие от прикосновений.       Переполненная новыми волнующими ощущениями, я выгибаюсь, упираясь затылком в траву, и вся дрожу в предвкушении, что еще придумает этот несносный мальчишка.       Он облизывает и сосет мою грудь, самозабвенно и долго, словно причиной тому — не мое наслаждение, а его нужда. Это так неправильно, порочно и неловко, что мне хочется закрыть лицо руками. Но вместо этого я разбиваю удерживающее мои запястья заклинание, запускаю пальцы в волосы Хобелло и давлю на затылок, умоляя не только не останавливаться, но брать глубже.       Я кричу в голос и немного страшусь момента, когда его губы спустятся ниже и коснутся моего клитора.       Реакция компаньона не заставляет ждать: ему хочется большего, ему нужна вся я. Короткие, быстрые поцелуи осыпаются на живот, словно лепестки цветов. Ладонь ложится между ног, гладит все с большим нажимом. Я подаюсь навстречу, мне мало, мне надо усилить трение, но мужские пальцы крепко держат мои бедра и прижимают к земле.       Язык раздвигает складки, кончик проникает внутрь. Большой палец надавливает на клитор, двигается по кругу, постепенно наращивая темп. Я хватаю ртом воздух и все равно задыхаюсь. На ощупь нахожу руку мальчишки, сама переплетаю наши пальцы.       А затем он отстраняется, и окутавшая мое тело пустота страшнее любого костра, на котором однажды меня непременно сожгут.       Я рассыпаюсь не пеплом, но звездами от одного точного, сдержанного поцелуя.        — Ты мерзавец, ты знаешь, да?       Любовник бархатно смеется, приподнимается, лизнув меня в губы, и аккуратно, но уверенно заполняет собой. Волны прошлого оргазма слабеют, но не успевают оставить меня полностью, и я теряюсь в ощущениях, чуть болезненных и вместе с тем будоражаще приятных. Замираю на тонкой, едва уловимой границе между покоем и экстазом, и единственное, что не дает мне упасть, — руки верного компаньона.        — Дождись меня, Ро, — я не слышу, но чувствую кожей его несмелый шепот.       Мы соприкасаемся лбами и двигаемся в унисон, прислушиваясь и разделяя общий ритм. Я сжимаюсь вокруг него, и толчки становятся чаще, а дыхание — тяжелее. Янтарные глаза светлеют, почти сравнявшись цветом с одуванчиком. Бывший жаб смотрит на меня так же, как смотрел на море.       Это восторг не ребенка, но слепца, впервые увидевшего солнце.       Мальчишка доверяется моей глубине, зная, что для меня он — намного больше, чем просто песчинка.       Мы так близко, так тесно, так неразрывно, что уже непонятно, где заканчиваюсь я и начинается он. Наверное, именно это ощущение и подводит нас к самому краю.       Мы вместе падаем в ослепительно-белый свет, шепча имена друг друга.       Тихо плещется озеро. Шелестит примятая трава. Кувшинки закрываются и уходят под воду, обещая унести с собой нашу тайну.       О своем после я знаю лишь одно. В нем со мной будет Хобелло.       Я пока не уверена, какой именно путь приведет меня к этому финалу, но очень постараюсь его найти.       А там мы что-нибудь придумаем.       Я учусь замедлять шаг, смотреть на горизонт и просто жить.       Я больше не верю поэтам.       Я ненавижу змей.