Все начинается с отработки

Что вообще не так с этим тупым гребаным Поттером? Ответа на этот вопрос Северус не знает. Не хочет знать. Или?.. Вот еще! Точно не хочет. Зачем ему это нужно? Просто сегодня он был слишком странным. Даже по своим меркам гриффиндорских поттеровских странностей – странным. Весь этот печальный вид брошенного побитого щенка, общая молчаливость, хотя обычно его попробуй заткни. Непонятные порывы, когда не просто завалился в подсобку кабинета зельеварения, где Северус как раз был занят очередной своей разработкой, но еще и вызвался помочь. Полностью добровольно. Без какого-либо контекста-подтекста. Не имея в виду ни капли двусмысленностей. Именно помочь, чем примерно и занимался следующее неопределенное количество времени, потому что сам Северус в такие моменты обычно немного забывает о течении секунд, минут и часов, полностью погружаясь в работу. А Поттер, похоже, вообще ничего против этого не имел. Что уже само по себе бьет рекорды странностей! Тут еще и тот факт, что он почти не сверкал улыбками, да и те, которыми все-таки сверкал – выглядели слишком уж блеклыми для него. Чуть не вымученными. Совершенно терялись на фоне его общего задумчивого, погруженного в себя образа. Но Северус совсем по его улыбкам не успел затосковать, точно не начал беспокоиться из-за их чуть не полного отсутствия. Что за чушь! …но если чушь – то зачем вообще об этом думает? Как же все-таки раздражает-то, а! Ну и то, как все закончилось. Отсосал – и ушел. Почему? Какого хрена вообще?! Это что за перфоманс такой? Очевидно же, что у него тоже был стояк – Северус не слепой уж, заметил! Кто так в принципе делает? Что это за выбрыки странные и необъяснимые?! Не то чтобы он скучал по всем этим грязным пошлым фразочкам, конечно – это следует сразу уточнить! – но просто в копилку странностей можно добавить и тот факт, что сегодня обошлось без этого. Хотя ему очень хотелось бы притвориться, что так гораздо лучше, как-то не получается. Хотя проблема все-таки совсем не в отсутствии всех этих унизительных разговоров, порочных нашептываний низким – пробирающим, возбуждающим, кроющим, да чтоб его – голосом. Проблема в самом Поттере. На самом деле, он в последнее время вообще странный. Становится только страннее. Очевидно, что между ними просто секс, грубый, жесткий, бездуховный и дальше по списку. Никаких чувств. Просто ебля. Так что здесь нет места для всяких нежностей и прочей подобной ерунды. Но Поттер, кажется, все активнее пытается это впихнуть. Вообще-то, Северус все-таки не идиот, мозги у него вполне в наличии, так что не принимает это на свой счет. Да, пусть Поттер и может быть редкостным мудаком – но это с ним, с Нюниусом, со слизеринским упырем. Они враждуют вот уже седьмой год, так что в этом все-таки есть своя логика. Но Северус – и к счастью, и к сожалению, – все еще не слепой, поэтому отлично знает, что с близкими ему людьми Поттер другой. С ними он улыбчивый, открытый и заботливый. Светлый, яркий и настоящий. Нужно было совсем уж отупеть и держать постоянно глаза закрытыми, уши заткнутыми, чтобы этого не заметить за семь лет учебы бок о бок. Поэтому Северус как раз и предполагает, что во время секса Поттер обычно, скорее всего, другой. Более ласковый, осторожный и бережный. Вот таким грубым и жестким, как с ним, тот вряд ли бывал раньше. Обычно этот гриффиндорский придурок, наверное, трахается на шелковых простынях с лепестками роз и прочей соплежуйной хренью. Потому все эти начавшиеся проявления нежности и мягкости – это только о характере Поттера, а не о его отношении к Северусу. Очевидно. Все их чувства друг к другу в принципе как раз выражается в грубом, жестком и бездуховном. Так что, очевидно, ему всякие нежности-слащавости точно не нужны. Гребаный мудак может оставить все это для своих девок, которых там трахает… А трахает ли он кого-то еще прямо сейчас, пока трахает Северуса? Бегает ли охотно по другим дыркам в перерывах между тем, как поебывает его? Выдерживают ли гриффиндорское благородство и гриффиндорская правильность такой расклад? Все-таки, они ничего друг другу не обещали – так что Поттер имеет право делать, что ему только захочется. Безусловно. Нет никакого права ему это запрещать… да и не хочется, вообще-то! Но все равно Северус почему-то ощущает тошноту и злость, планомерно накатывающую ярость при мысли о том, что у него все-таки может быть кто-то еще. Почему-то хочет пойти и проклясть всех этих девок, которые Поттеру на член радостно запрыгивают. Себе объясняет это тем, что просто мерзко же – то, что потом этот самый член после чужих дырок пихается в самого Северуса. Фу. Отвратительно. Причина раздражения только в этом, конечно же. Но если этот гриффиндорский мудак просто забывается и забывает, с кем именно рядом находится; путает его с одной из своих девок, когда пытается нежничать и осторожничать. Не пойти ли ему далеко, а? Других объяснений найти попросту не получается. Даже если допустить, что обычно Поттер и правда во время секса куда нежнее и ласковее, чем это бывает у них двоих – речь ведь о Северусе. С которыми они были врагами семь лет – и все еще остаются. Которого ненавидел семь лет – и все еще должен, обязан ненавидеть. Жестко трахая которого Поттер просто отпускает ту ярость, которая, вероятно, копится в нем, вечно сверкающем и улыбчивом, сияющем как какое-то гребаное раздражающее солнце. Потому что у всех внутри должны быть хоть какие отголоски оседающих злобы, мрака, темноты, без этого даже самый светлый и чистый человек не смог бы полностью обойтись. Так просто не бывает. Ну а этот гребаный мудак, очевидно, ни за что не стал бы выплескивать ярость на этих своих гриффиндорских подпевал, так называемых друзей. А тут – такой удобный Северус, который сам раздвигает ноги. Который сам на член прыгает. О которого можно вытирать ступни, как захочется. Быть с ним таким грубым и яростным, как захочется. Унижать его, как, боггарт подери, захочется, низко нашептывая на ухо грязные пошлости, пока жестко долбит своим огромным членом охотно принимающую его дырку. Хорошо звучит, так ведь? Тогда откуда могут браться эти порывы нежности? Только в том случае, если путает со своими девками – как-то иначе просто не может быть. Видимо, у Поттера столько тех, кто на член ему радостно прыгает, что начинает в них путаться и даже слизеринского тощего костлявого упыря может принять случайно за кого-то фигуристого и сиськастого. Каким-то невообразимым образом. Видимо, очки сменить надо. Или мозг. Там, в этой патлатой голове, таковой вообще водится? До чего же мерзко. Но такое Северус терпеть не намерен, уж лучше жестко, грубо, с грязными унижающими фразочками, зато точно зная, что по крайней мере этот гриффндорский придурок ни с кем его не путает. Да, ему потом отвратительно от самого себя после, когда осознает, каким жалким себя перед Поттером выставляет. Вот только все же круто в процессе, это можно признать хотя бы перед самим собой. С грубостью, с яростью, да и с болью он хотя бы знает, как справиться. Но как справиться с нежностью? Как не начать вдруг… Вдруг все-таки принимать это на свой счет? Нуждаться в этом? Становиться от этого зависимым?.. …да будто ты уже не зависим от Поттера, – ехидничает внутренний голос. Который Северус так сильно ненавидит, когда эта слизеринская мразь обращается против своего хозяина – то есть, против него самого. Но он жестко пресекает эту мысль. Даже если допустить, что все-таки зависим – то только от огромного члена Поттера, но не от самого Поттера. Но и его член, каким бы внушительным ни был и насколько бы умело с ним ни обращался тот, кто к нему прилагается – не незаменим, вообще-то. А вот с другой стороны – нежность Поттера… Это – насколько заменимо? Но Северус вновь резко себя одергивает – никакой нежности. К черту этого гриффиндорского мудака с его нежностью. Пусть держит эти свои порывы при себе. Они просто бездушно трахаются к обоюдному удовольствию – на этом все. Если хочет нежничать с кем-то, пусть ищет для этого кого-то другого, уйма желающих найдется… да, вероятно, и находится. Почему так горько-то? А Северус его не держит. Не держит. Даже если чуть-чуть хотелось бы. Ладно, кажется, вопрос не в том, что не так с Поттером – вопрос все же в том, что не так с самим Северусом, раз такие мысли в голове вообще мелькают. Не нужен ему никакой Поттер. Пусть катится себе вместе со своим идиотским членом, куда пожелает. Да еще и сегодняшнее… Взял – и свалил со стояком. Что, уже устал? Надоело ему трахать Северуса? Пресытился? Больше неинтересно? Утолил свое гриффиндорскоео любопытство? Вытер об него ноги до блеска – а больше вытирать нечего? Может, и не придет к нему теперь, а отсос так, прощальным подарком был, последним проявлением раздражающего гриффиндорского благородства? Ну вот и отлично. Давно пора. Если Поттер больше не станет к нему лезть, то только упростит этим все, не придется самому со всем разбираться, придумывать, как от него избавиться. Отлично. Просто прекрасно. А то, как внутри все холоднеет при мысли, что на этом между ними все и оборвется – Северус может успешно проигнорировать. Хотя это все-таки странное проявление благородства даже для гриффиндорца, даже для Поттера: опуститься перед слизеринским упырем на колени и заглотить его член до звезд под веками, одновременно чуть не до слащавого-ласково – омерзительно, но иначе и не назовешь, – трахая пальцами. Смотрел этим голодным, горящим взглядом снизу вверх так, что казалось – сверху вниз, без капли стыда или отвращения, будто и сам процессом наслаждался. Даже кончить себе в рот позволил. А ведь так хорош во всем этом оказался, сволочь. Гриффиндорская мразь. Есть ли вообще что-то, в чем он плох?! В здравомыслии, видимо! Что, у него там не только девки, но и парни в том числе? Это бы объяснило, с кем именно он Северуса путает, когда нежничать пытается. Все-таки, даже в отупении от похожи придумать ему сиськи было бы очень сложно. Легче как-то от этих догадок не становится. Ну вот пусть и катится к своим девкам, парням, кто бы у него там ни был. Гриффиндором дорожка! Но, увы – увы или все-таки к счастью? Неважно, – уже на следующий день выясняется, что оставлять его в покое Поттер не намерен. Уже с утра он вновь выглядит куда более привычно ярким, живым и полыхающим солнцем – больше вчерашней непонятной грусти в нем не виднеется. А Северус, который точно не принялся тут же искать его взглядом, только зайдя в Большой зал на завтрак – выдыхает с облегчением. Совсем не потому, что беспокоился об этом олухе и из-за этого всю ночь проворочался, оказавшись не в состоянии уснуть. Просто, может быть, это снизит градус его странностей. Или же Поттер так радуется тому, что наконец решил избавиться от Северуса и уменьшил этим количество своих проблем? Последняя мысль швыряет из облегчения в тошнотворное, давящее чувство, зарождающееся в грудине. Но он поджимает губы и игнорирует это. Игнорирует то, как весь день непроизвольно ищет – все-таки ищет… о, да чтоб его! – Поттера взглядом; или как ощущает разочарование, когда тот не просто не смотрит на него – но, кажется, вовсе не замечает; или все нарастающее чувство тревоги и увеличивающуюся потребность самому подойти, прижать гриффиндорского придурка к стенке раздраженно и грубо впиться зубами в его шею, чтобы все видели оставленный след и знали – здесь занято, отвалите. Но делать этого Северус, конечно же, не намерен. Ни за что. Без того уже достаточно перед ним унизился – не хватало еще до такого уровня упасть! А позже, уже после ужина, незадолго до отбоя, когда Северус идет пустынными коридорами в гостиную – его вдруг перехватывают и затаскивают в ближайший кабинет легко узнаваемые руки, и лишь из-за того, насколько те узнаваемые, он не вытаскивает волшебную палочку тут же, принимаясь швыряться проклятиями. Что, вообще-то, возмутительно – еще недавно один только вид Поттера вызывал инстинктивное желание палочку вытащить. Но вот они здесь и, как только дверь захлопывается – эти самые руки вжимают в стену, а мягкие и напористые, так тщательно изученные губы впиваются в его собственные, за чем следует… полное отсутствие тяги проклятиями швыряться. Очень даже наоборот. За то облегчение, которые от всего этого испытывает. За то, как легко сходу, с первой секунды поддается, подстраивается, отвечает, выгибается навстречу вместо того, чтобы гриффиндорского придурка проклясть. За все это Северус так сильно себя ненавидит. – Что, Поттер? Передумал и решил, что все-таки хочешь меня разок трахнуть? – принимается язвить он, когда Поттер спускается безболезненными, дразнящими укусами ему на шею, заставляя глотать ртом воздух, пока сознание застилает туманом. Тот факт, что вместо язвительности на самом деле получается что-то беспомощное и нуждающееся, вырывающееся рваным хрипом – Северус тоже ненавидит. Но еще сильнее он ненавидит то, как Поттер после его слов вдруг замирает на секунду-другую, тяжело и обжигающе дыша куда-то в изгиб шеи и плеча – а затем начинает отстраняться, и это точно не тот эффект, которого он ждал от своих слов. Разве не предполагалось, что это, наоборот, должно сильнее раззадорить? Быть воспринято, как брошенный вызов, с нежеланием первым отступать? Точно также, как в тот самый день, когда все это началось. Когда они сцепились рычанием, упрямством и взглядами, оба отказываясь сдаваясь, а по итогу все пошло куда-то не туда и продолжает в том же направлении стремительно двигаться. Кажется, по каким-то причинам – нет. Потому что Поттер, мудак такой – все-таки отстраняется. Смотрит на Северуса пасмурными глазами с морщинкой между бровей, спрашивает недовольно: – Я не могу просто захотеть тебя увидеть? – Ну да. Конечно. Именно потому, что просто захотел увидеть – ты затащил меня в кабинет, вжал в стену и набросился так, будто хочет сожрать, – едко – на этот раз действительно едко – отвечает Северус, едва удержавшись от того, чтобы закатить глаза. Что за чушь Поттер несет. Но и на этом он не останавливается, потому что хмурится сильнее, поджимает губы с раздраженно-решительным блеском в глазах. Заводит руки Северуса, которые до этого удерживал одной своей у него над головой – ему за спину, подаваясь вперед. Едва ощутимо касается губами ушной раковым и выдыхает слова знакомым жаром: – А я если я скажу, что набросился, потому что соскучился по тебе? Если скажу, что просто хочу побыть рядом, без того, чтобы трахаться? Если скажу, что мне нужно постоять вот так, обнимая тебя и больше ничего не делая? Если скажу, что мне хочется хотя бы немного с тобой понежничать? Неужели, это настолько плохо, Северус? Да, это плохо. Ужасно. Просто кошмарно. Потому что эти слова Поттера действуют на него еще более катастрофическим образом, чем любые его грязные, пошлые фразочки, от которых кроет. Против воли заставляют Северуса чуть вынуться ему навстречу, ткнуться лицом в шею, сорванно задышать в кожу. Ощутить, как что-то внутри на услышанное отзывается – что-то куда более страшное, чем просто жажда, желание, потребность. Еще и то, как Поттер произносит его имя. Кажется, впервые за все семь лет их знакомства – не Снейп, не Нюниус, не слизеринский упырь, не что-нибудь еще более оскорбительное, а именно имя, своим низким, шелестящим голосом, заставляющим что-то горячее побежать по позвонкам. Что за гребаный мудак! Так нельзя. Это недопустимо для Северуса. Одно дело – нуждаться в грубом сексе, в огромном члене внутри, в грязных разговорах на ухо, это все хотя бы терпимо, это все можно пережить, с этим всем можно кое-как справиться. Но начать нуждаться в этом? В мягкости, в нежности, в том, чтобы быть нужным? В Джеймсе гребаном Поттере? Позволить себе поверить, будто это может быть чем-то большим, значить что-то большее, чем просто жесткая ебля… А потом-то что? Что потом?! Как справляться с последствиями, когда вся эта иллюзия неизбежно разрушится? К счастью, эти мысли отрезвляют Северуса, заставляют что-то в голове проясниться, а его самого оскалиться, ощущая, как внутри поднимается ярость, перекрывая собой все возможные другие эмоции. Вырывавшись из хватки Поттера – который на самом деле и не пытался всерьез удержать, он никогда не пытался удерживать силой, – Северус разъяренно шипит ему в лицо, ненавидя то, что глаза за стеклами очков кажутся ему сейчас почти уязвимыми. Когда он толкает Поттера в грудную клетку – тот покорно отступает назад. Тогда Северус толкает еще раз. Еще и еще. А тот так и продолжает покорно отступать, отступать, отступать, пока наконец не упирается поясницей в стол, на который понятливо усаживается, пока Северус следом забирается к нему на колени, устраиваясь на них. Поразительно то, как они, почти семь лет проведшие за постоянными склоками и руганью, ни в чем никогда друг с другом не соглашавшиеся – иногда просто из принципа, даже если сходились во мнениях до того момента, когда это осознали – во время секса действуют совершенно синхронно, считывая даже без слов желания и мысли друг друга. Но это ничего не значит. Ничего. Просто каким-то невероятным образом они оказались вот настолько совместимы в ебле, сходясь каждой своей гранью. А это только подтверждает тот факт, что лишь еблей оно и должно оставаться. При этом, во время всех этих действий, Северус ни на секунду не перестает разъяренно шипеть в это тупое лицо: – Заткнись. Заткнись, Поттер, понял меня? Ни одного гребаного слова больше. Или я тебе твой тупой рот зашью. Просто заткнись… – все, что угодно, лишь только не слышать больше тех слов, не слышать их продолжения, не слышать, не слышать. Но в то время, пока Северус усаживается у него на коленях, ненадолго прерывав свою тираду – Поттер тут же пользуется перерывом в яростном шипении, чтобы спросить до странного, непонятного грустно: – Все, что я сказал – это настолько плохо для тебя, Се… Нет. Нет, пусть даже не смеет опять называть его по имени, гребаный мудак! Подавшись вперед, Северус прерывает его, грубо, кусаче, беспощадно впиваясь в чужие губы собственными. Царапая короткими ногтями загривок. А ведь еще утром, да и весь остальной день казалось, будто Поттер в порядке. Но нихрена подобного, а? Он просто поджидал подходящего момента, чтобы ударить по диафрагме своими щенячьими печальными глазами, грустью в низком голосе, всеми этими сопливыми, абсурдными словами, которые просто не могут быть предназначены Северусу. У него нет права даже на секунду поверить в обратное. – Да, это плохо, Поттер, – в перерывах между лихорадочными, жесткими поцелуями хрипит Северус, пытаясь звучать ядовито, что с каждой секундой дается ему все сложнее. – Потому что ты несешь какую-то чушь. Мы с тобой просто трахаемся, помнишь? Из ненависти. На порывах ярости. Так что оставь всю эту соплежуйную чушь о нежностях для своих девок… – Все пытаюсь понять, о каких таких девках ты говоришь, – хмыкнув, вклинивается Поттер своим этим раздражающе-грустным голосом, и Северус зло шипит на него. Будто он сам хочет об этих девках говорить! Или думать о них на члене Поттера. О том, какой он с ними наверняка ласковый и бережный, как создает иллюзию того, что они важны. О всяких слащавостях, которые нашептывает им на ухо вместо грязных грубостей. Но, может, эти его девки, которых по одной придушить хочется, и в состоянии вынести после тот факт, что на самом деле важности в них для Поттера нет, то Северус вот не уверен, что вынесет. Проверять не собирается. – Просто трахни меня уже и прекрати трепаться, – злобно выплевывает Северус в губы Поттера, а тот морщится и спрашивает тихо, как-то безнадежно: – Потому что это все, чем я для тебя являюсь. Верно? Просто член, которым можно себя трахнуть? – А чем еще ты можешь быть? Твой огромный член – единственное имеющееся у тебя достоинство, Поттер, – ядовито… или насколько может ядовито хмыкает Северус, игнорируя и горечь в вопросах Поттера, и собственные мысли о том, как сильно на самом деле хотелось бы оказаться под прицелом его нежности, тепла и заботы. Как сильно на самом деле хотелось бы побывать хоть раз в центре солнца Джеймса Поттера и немного им погреться. Даже если потом придется сгореть. Но ничего такого Северус, конечно же, ни за что не скажет – не собирается даже перед собой признавать того, что у него промелькнули такие мысли. – Ладно. Тогда вперед. Мое единственное достоинство в твоем распоряжении. Делай все, что захочешь, Снейп, – с непривычной для него безэмоциональностью отвечает Поттер, и то, что он вновь называет по фамилии, определенно облегчение, а не разочарование. На секунду его взгляд становится каким-то страшно пустым, прежде чем полностью закрывается, а Северус смотрит на него с прищуром, игнорируя неприятное давление в грудине, и едко швыряет: – Только не надо говорить, что все это в кайф только мне. – Ну, такого я не утверждал. После этого уже Поттер подается вперед и грубо впивается в губы Северуса сам. Вот только есть в этом поцелуе что-то слишком уж горькое, слишком уж отчаянное; что-то, что он собирается также игнорировать, притворяться, будто не замечает. Не замечает. Не замечает. Может быть, если притвориться достаточно хорошо, то это попросту исчезнет. Или же получится действительно перестать замечать. В чреде лихорадочных выдохов друг другу в глотки, Северус протискивает руки между их телами, достает член Поттера, уже наполовину вставший, из брюк, грубыми движениями ладони доводит его до каменного стояка. Затем стаскивает с себя и отбрасывает мантию, кое-как, не слезая с парты, снимает брюки, направляет на себя палочку. Нужно побыстрее перейти уже к действию. Выбить их них обоих ненужные, только усложняющие происходящее мысли. Забыться и забыть обо всем, что недавно слышал. Так что следом он приставляет член Поттера к своему входу – и резко, одним махом на него насаживается. Против воли судорожно выдыхает. Все-таки, сколько бы они ни трахались – принимать его в себя вот так, сходу, с маху, а не хоть немного постепенно, остается слишком больно. Но так даже хорошо. Надежнее вышибет из головы Северуса все лишнее. Между бровей Поттера появляется хмурая складка, в глазах его мелькает недовольство и беспокойство, опустившийся на бедра руки сжимаются чуть сильнее, но не так, чтобы до боли и оставляя следы. А так, что принимаются успокаивающе поглаживать. Да к черту этого гриффиндорского придурка с его заботой, с его попытками уменьшить боль Северуса, со всем этим его гриффиндорски-благородным! Вмазать бы ему! Вместо того, чтобы вмазать, он лишь опять впечатывается в губы Поттера собственными и принимается опускается и подниматься на его члене, игнорируя легкую саднящую боль, которая все сильнее оттесняется удовольствием. Хотя в таком положении двигаться не так уж и просто, а у Северуса не то чтобы какая-то невероятная физическая подготовка, чтобы скакать тут на члене со всей дури. Не он же здесь тот, кто тратит тонну бесценного времени на что-то такое бесполезное, как какой-нибудь гребаный квиддич! Но Поттер уже сильнее и надежнее обхватывает его бедра своими мозолистыми, натренированными как без ебучим квиддичем руками. Принимается сам опускать и поднимать его на своем члене, толкаясь навстречу – и Северус с облегчением, хрипло выдыхает. А затем эти проклятые, греховные губы опять оказываются у его уха. Опять принимаются низко в него нашептывать: – Ты поэтому так бесишься сегодня? Потому что я тебя вчера не выебал? Огромная потеря для тебя, верно? Что, всю ночь мечтал о моем члене, а? Да. Отлично. Вот так лучше. Лучше вот это – грязное, пошлое, унижающее, знакомое, возбуждающее, чем нежное, ласковое, пугающее и разрушительное, потому что так и грозит забраться за ребра. С первым хотя бы ясно, как справиться. Со вторым – даже близко нет. С еще большим облегчением, хрипло и рвано выдохнув, Северус забирается ладонями под мантию и рубашку, царапает ногтями лопатки Поттера, пытаясь сам насаживаться до упора на его член и ощущая, как наслаждением все сильнее туманит голову, пока тот продолжает шелестеть хриплыми грязными словами: – Сейчас сзади должен открываться такой шикарный вид на твой зад, растянутый на моем члене, пока ты скачешь на нем так, будто жить без этого не можешь. А ты ведь и правда не можешь, да, Снейп? Один раз тебя не выебал – а ты уже весь исстрадался. Будто твоя дырка была создана, чтобы в тебя долбился я и только я один. А иначе почему ты так хорошо принимаешь мой огромный член? Сжимаешь меня так, будто отпускаешь не хочешь. Стоит ли твой зад наказать за такую жадность? За этим следует шлепок – по одной ягоднице, еще один – по другой, а Северус против воли низко стонет Поттеру в шею, принимаясь сильнее вилять бедрами, и тот хмыкает: – Хотя, наверное, это никакое не наказание, если тебе так по кайфу, верно? А тебе явно по кайфу. Хах. Как думаешь, сможешь кончить только от того, что скачешь на моем огромном члене, Снейп? Не прикасаясь к себе? Уверен, что сможешь. Твой талант к этому очевиден. Осталось совсем чуть-чуть. Давай. Ну же. Еще немного. Покажи, как ты кончишь для меня, Северус. Что именно срабатывает из всего этого, Северус не уверен и сам. Может быть, это просто апофеоз всего, что сейчас происходило и что нес Поттер. Может быть, дело в его последней фразе – в этом грубоватом, низком, одновременно мягком и требовательном приказе, которому просто невозможно не подчиниться. А может быть, дело в том, что этот гриффиндоский мудак использовал запрещенный прием, когда опять называл Северуса по имени своим хриплым, нежно-жестким голосом так, что всего лишь имя превратилось во что-то, рухнувшее свыше и расколовшееся небом. Но, так или иначе – а это действует. Так что Северус действительно кончает, выгибаясь в руках Поттера, сжимая бедрами его бедра и откидывая голову назад с сорванным стоном. До взрыва звезд под веками. До собственного взрыва, после которого должен разлететься осколкам и, кажется, только эти крепкие руки на самом деле удерживают от того, чтобы рассыпаться. Ткнувшись лицом ему в шею, Северус вяло обмякает и, совершенно обессиленный, может только пытаться отдышаться, ощущая, как пальцы Поттера, до этого грубо впивавшиеся в ягодницы, теперь принимаются успокаивающе поглаживать. Опять. Что за мудак! Стоит на секунду ослабить бдительность, как он опять за свое! Заставив себя оторвать лицо от шеи Поттера, Северус уже открывает рот, собираясь едко выплюнуть все, что думает об этих его нежностях и о том, куда он может их засунуть. Но все ядовитые слова проваливаются обратно в глотку, когда он сталкивается взглядом с вновь печальными, уязвимыми глазами, в которых мелькает что-то болезненное. Будто и не было того мрачного жара, жажды, которые там тлели еще считанные минуты назад. – Ну что, Снейп? Этого ты хотел, теперь доволен? – хмыкает Поттер неприкрыто горько, дернув уголком губ в чем-то болезненном и кривом, совсем непохожем на улыбку. Нахмурившийся Северус пытается подыскивает слова для ответа, пока те находиться отказываются, потому что – что это еще такое? Будто не трахались они только, а этого гриффиндорского придурка как минимуму круцатусом пытали! Ну и как это вообще назвать? Как на это реагировать?! А тем временем Поттер уже осторожно приподнимает его на себе, явно собираясь из него выйти, и… Какого?! – Стоп. Куда?! Ты еще не кончил, Поттер! – от такого поворота тут же приходит в себя и раздраженно выплевывает осознавший этот факт Северус, насаживаясь обратно на член и игнорируя собственный дискомфорт из-за того, что сейчас, когда он слишком чувствителен, это уже не так приятно. Ничего. Потерпит немного, это несложно. Но просто так он этого гриффиндорского придурка опять не отпустит! Второй день подряд! Не пошел бы он?! Нахмурившийся Поттер стискивает челюсть так, что желваки ходят под кожей, и выплевывает уже с большим раздражением: – Я в порядке. Так что… – Что еще за в порядке? – разъяренно шипит на это Северус, с каждой секундой распаляясь в злость все сильнее. – Что с тобой не так, Поттер? Ты собираешься уйти от меня со стояком во второй раз? Еще и после того, как трахнул?! Не дождешься, ублюдок! – Не то чтобы ты сам не трахал себя моим членом вполне успешно, – с редкой для него едкостью отзывается на это Поттер. Но Северус прищуривается и цедит: – Только вот не надо притворяться, будто не участвовал в процессе и совсем им не наслаждался. Не собираюсь отпускать тебя куда-то опять со стояком! – А что на счет моих желаний?! – Пытаешься сказать, что не хочешь меня? Тогда что мы вообще здесь делаем?! – Я не говорил, что не хочу тебя! Это… – обрывает собственный рык Поттер на полуслове, выглядя почти отчаявшимся, а ничего не понимающий Северус ощущает, как внутри него клокочет смесь из обиды, ответного отчаяния и чего-то, похожего на страх. Потому что он не понимает. Не понимает Поттера, который доводит его до пика – а сам при этом куда-то со стояком уматывает. Что он вчера со своим стояком делал? Что собрался делать с ним сегодня? Отправится своих девок трахать? Возбудиться можно и с Северусом – но кончать с кем-то из них? Ну уж нет! Пусть кончает здесь и сейчас, ублюдок! – Я не знаю, что с тобой не так, Поттер, – шипит Северус, а затем, потому что в эту игру можно играть и вдвоем – сам подается вперед, едва касается губами его уха и хриплым голосом шепчет в него, одновременно нацарапывая остатки сил и принимаясь опускаться и подниматься на его члене: – Но, давай-ка поговорим о том, насколько твой член нуждается в моей заднице. Что, не смог найти альтернативу? Поэтому, хоть и отказался вчера кончать со мной, сегодня все равно прибежал ко мне? Никто так хорошо не удовлетворяет тебя, а? – чуть ухмыляется он, одновременно пытаясь сжаться на члене Поттер. На что тот шипит, пальцы его опять сильнее стискиваются на бедрах, когда он выплевывает: – Прекрати провоцировать меня, Снейп. – А не то что? Кончишь в меня? Какой кошмар. Я так напуган. Ведь это же не именно то, чего я сейчас и пытаюсь добиться, – ехидничает Северус в ответ, вновь понижает тембр голоса и продолжает: – Но, похоже, только мой тощий зад может удовлетворить твой огромный член, а? Тебе же так нравится долбиться в него и кончать, признай это, Поттер. Может быть, это на самом деле твой член был создан, чтобы удовлетворять мою дырку. Как тебе такое? Ни в кого другого тебе кончать больше не хочется? Ну так давай, вперед, Поттер. – хрипит Северус, продолжая увеличивать темп, слыша, как сбивается дыхание скрипящего зубами Поттера, ощущая, как его пальцы все сильнее и сильнее впиваются в бедра. Вот теперь следы после точно останутся. Вот и хорошо. Так и должно быть. Одновременно с тем, как почти выпускает его из себя и тут же, резко насаживается вновь до упора, принимая во всю длину и без попытки сдержаться застонав от этого ощущения – Северус выдыхает жаром ему в ухо: – Ну же. Еще немного. Покажи, как ты кончишь для меня и в меня, Джеймс. Впервые за все время их знакомства называя Поттера по имени – потому что и в эту игру можно играть вдвоем в том числе. Вообще-то, Северус произносит это просто для того, чтобы побыть немного мудаком, отомстить, швырнуть ответно тем, чем этот гриффиндорский мудак совершенно его пришиб, пусть даже осознавая, что едва ли эффект будет даже отдаленно близок к тому, который сам ощутил. Но ловит себя на отдаленном осознании, что это все-таки приятно. Называть Поттера по имени. Хотя не должно быть. Не должно. Тот зло рычит ему в шею, затем с силой, грубо, один раз поднимает и опускает на своем члене за бедра уже сам, резко вколачиваясь до упора – и наконец Северус ощущает, как тот в него кончает, мрачно ликуя из-за этого и чувствуя, как реагирует собственный опавший член, уже предпринимая очень активные попытки вновь встать. На несколько секунд они замирают, рвано и тяжело дыша почти в унисон, а затем Поттер, перехватив Северуса поперек спины руками, утыкается лицом ему в шею и хрипит: – Ненавижу тебя, Снейп. Но то, как он при этом звучит: отчаянно, безнадежно, будто у него весь мир на куски разваливается, – говорит совсем не о ненависти. Не должен так звучать тот, кто только что кончил и, теоретически, вроде как получил удовольствие – и что-то внутри Северуса неприятно, тревожно сжимается. Сейчас он должен сказать, что это взаимно. Позлорадствовать. Поехидничать. Побыть слизеринским мудаком, которым, в общем-то, и является. Вместо этого произносит: – Правильно. Ты должен меня ненавидеть. Это же основа мира, верно? Джеймс Поттер ненавидит Северуса Снейпа – и только потому трахает его, из чистой ненависти, на порыве ярости. А Северус Снейп в ответ взаимно… Ненавидит… Почему это вдруг стало так сложно произнести даже мысленно? Что с ним такое происходит?! Так, вот теперь точно пора с этим заканчивать. Они жарко потрахались. Оба кончили. На этом их взаимодействие можно считать завершенным. Но, когда Северус пытается уже сам соскользнуть с члена Поттера, тот прижимает его к себе сильнее и просит сиплым, сбитым голосом: – Давай посидим так. Хотя бы немного. Пожалуйста, Северус. Так. Кажется, у Северуса начинает просыпаться какая-то слабость к тому, как тупой Поттер произносит его имя – потому что он вдруг ловит себя на том, что просто не может ему отказать, не может заставить себя оттолкнуть и уйти. Даже съязвить что-то о соплежуйной чуши – и то не может! Кошмар просто! Да и… Внутри него вдруг просыпается что-то виноватое. Все-таки, Поттер сам хотел уйти недавно, но Северус ему не позволил. Удержал. Ему казалось, что по итогу они оба будут в выигрыше, если и он кончит тоже – вот только почему-то все пошло как-то совсем не так. В планах точно не числилось, что после он будет казаться таким отчаявшимся, будто ему сердце вырвали наживую, а не позволили кончить в один тощий снейповский зад. Так что Северус… ладно уж, ладно, может посидеть так минуту, если Поттеру, по каким-то идиотским причинам, существующим в его буйной гриффиндорской голове, это нужно. А если совсем, совсем честно – то это не то чтобы неприятно. Находиться в его мозолистых крепких руках. Но ведь в том-то и заключается основная проблема, верно? Что это не неприятно и со слишком большой вероятностью может обернуться зависимостью, а в собственной гребаной, и так вечно оборачивающейся какой-нибудь хренью жизни, только зависимости от объятий Джеймс Поттера и не хватало! Хотя это признавать вслух Северус уж точно не собирается. Предпочел бы даже перед самим собой не признавать. Ощущая себя немного неловко, он не знает, куда при этом девать собственные руки. Ну, во время секса-то все понятно – держать за волосы, цепляться за плечи, царапать лопатки, с силой впиваться пальцами в кожу. А вот во время обычных объятий? Это уже сложно. По итогу Северус немного неловко зарывается пальцами в не подчиняющиеся, кажется, никакому укрощению – под стать своему хозяину – волосы Поттера. Судя по тому, как тот шумно выдыхает и подставляется под касание – выбор, вроде бы, правильный. На какое-то время они так и замирают, и хотелось бы ему сказать, что это отвратительно, омерзительно и вообще никогда не хотелось бы повторения… Но нет. Не получается такую откровенную ложь из себя вытолкнуть, даже если нужно. Хотя бы перед самим собой он может признать, что на самом деле это опять приятно, тепло и уютно – а от того очень страшно. Каким-то образом даже член Поттера, все еще находящийся у него в заднице, момент не портит – наоборот, это ощущение заполненности тоже приятное и в нем, каким-то невероятным образом, даже не ощущается сейчас ничего пошлого. Как вообще так может быть – Северус не представляет. Когда Поттер трется носом о подбородок, а знакомые мозолистые пальцы скользят выше и принимаются ласково перебирать его собственные волосы в ответ, глупое сердце вдруг запинается, сжимается, а это уже оказывается слишком. Здесь он уже не выдерживает. Без того позволил ему – позволил себе – слишком много. Нельзя к такому привыкать. Нельзя от такого становиться зависимым. Нельзя позволять идиотскому Поттеру себя приручить – потому что он явно не будет нести ответственность за это. Отвернется. Пойдет дальше. Забудет, продолжит жить свою яркую идиотскую жизнь где-то далеко, а Северусу потом с последствиями разбираться. Рушиться. Рассыпаться. Пытаться обратно собственное нутро собрать. Но и заставить себя вырваться из объятий он почему-то не может, так что остается только начать опять язвить в надежде, что Поттер взбесится, сдастся и отпустит первым. Ну, или нагнет и выебет еще раз на порыве злости – так тоже можно. – Что, не мерзко тебе в грязных патлах сальноволосого слизеринского упыря копаться, а? – ехидничает Северус, но Поттер, сволочь такая, не ведется. Только зарывается пальцами в волосы сильнее, опять трется носом о подбородок жестом, которому лучше не давать название – а то только слащавые слова и просятся. Затем произносит все еще немного грустным, но уже куда более спокойным, светлым голосом, в которым фонит что-то, отдаленно похожее на довольное мурлыканье: – Совсем нет. Не вижу и не ощущаю ничего мерзко. Хотя я, конечно, посмотрел бы на тебя с чистыми волосами. Думаю, я никогда их не видел такими, – задумчиво говорит Поттер, продолжая рассуждать и не переставая перебирать волосы, от чего у Северуса немного сбоят мысли, и сердце сбоит, и весь мир отчего-то немного сбоит: – Это немного любопытно. Думаю, тебе бы пошло собирать их в хвост, например. Или может, даже в пучок… – Ну, этого мы никогда не узнаем, – оборвав его, припечатывает Северус твердо, и Поттер хмыкает на это, поразительно легко отмахиваясь. – Твое право. Но тебе самому волосы не мешают? В глаза не лезут? – Это уже мои проблемы. – Не поспоришь. От такой сговорчивости Поттера, который легко соглашается со всем, что Северус говорит – он подозрительно щурится, ощущая во всем этом какой-то подвох. Потом тот еще и добавляет задумчиво: – Они у тебя просто от природы такие, или это из-за того, что ты постоянно готовишь зелья? На что Северус почти физически может ощутить, как у тебя от удивления распахиваются глаза – и радуется, что Поттер его сейчас не видит, а значит, не может и заметить эту его реакцию. Такого поворота этого разговора он почему-то вообще не ожидал. Хотя и сам разговор достаточно сюрреалистичен, на самом деле. – Я думал, ты считаешь, что я просто мою волосы раз в полгода при оптимистичном раскладе, – едко хмыкает в ответ Северус, пытаясь вернуть все в более-менее привычное для них русло, может быть, затеять из этого перепалку. Но Поттер только как-то странно, устало вздыхает и просто отвечает: – Нет, я так не считаю, Снейп. Есть что-то в его интонациях, в нем самом, из-за чего Северус вместо того, чтобы промолчать и проигнорировать – поджимает губы, но затем все-таки недовольно проясняет, хотя вообще не должен этого делать: – Наверное, и то, и другое. А еще мне плевать, как я выгляжу и что обо мне думаю, поэтому не собираюсь тратить время на то, чтобы мыть волосы каждый день, лишь бы только угодить чьему-то чувству прекрасного, – просто не может не добавить он язвительно, сбивая ощущение желчи из-за того, что вдруг так разооткровенничался. Его действительно никогда не волновала собственная внешность. В зеркале себя Северус видел так что прекрасно знает, что из себя представляет – зрелище не самое приятное в принципе, поэтому чистые волосы в любом случае ничего не исправят. Зачем тогда вообще заморачиваться и тратить на это драгоценное время, которое можно потратить с куда большей пользой? Ну да и действительно плевать. То, что его волнует и в себе, и в других людях – так это наличие мозгов, которыми умеют по делу пользоваться, а до своего внешнего вида ему дела нет. Ну, или не было. Потому что Северус, как бы ни пытался этому сопротивляться – все равно против воли вспоминает всех тех девок, которые крутятся вокруг Поттера; тут нужно себе глаза выколоть, чтобы не становиться постоянно свидетелем этого. Вспоминает, как они вечно выпячивают перед ним сиськи, как хлопают показательно ресницами, как выставляют напоказ длинные ноги, как мерзко хихикают из-за любой чуши, которую он несет. А тут – Северус. Сальноволосый, крючконосый, тощий, костлявый, мрачный, с довольно мерзким характером – он может и последнее, в общем-то, признать, и это также не планирует в себе как-либо менять, проблемы тех, кому приходится с ним общаться, а не его самого. Ну а выглядит, конечно, так, что его образом пугать бы людей по ночам, и нутро в целом под стать. Единственный плюс, который у него есть – это как раз наличие мозгов. Но этот плюс ведет к тому, что он едкий, грубый, саркастичный, а с Поттером они вечно срутся. Что тот вообще здесь делает-то? Впервые в жизни Северус ощущает укол сожаления из-за того, что выглядит вот… так. Может, если бы он выглядел иначе, если бы характер у него был получше – то не нужно было бы так шарахаться от нежностей Поттера просто из-за осознания того, что тот все равно очень скоро к нему перегорит. Интерес потеряет. Найдет себе кого получше, тут уж одной, чем-то привлекшей его внимание дыркой точно не удержать… Осознав, о чем вообще, бля, думать начал – Северус мысленно раздраженно шипит на самого себя. Ну уж нет! Ни ради кого он меняться не собирается! А уж тем более ради какого-то там Поттера, с которым они в любом случае через несколько месяцев разбегутся диаметрально разными, противоположными дорогами, а после выпуска встретятся разве что на боле боя, где попытаются друг друга убить. Так что в любом случае нет смысла об этом думать, хотя сложно отмахнутся от болезненного укола внутри, который вызывает это осознание. Ну этого еще не хватало! Моментально помрачнев, Северус понимает, что не выдержит больше ни одной гребаной секунды этих сопливых объятий. Они на него как-то странно действуют. Заставляют мысленный поток уноситься в иррациональные, нелепые дебри, которые для него под запретом. Так что, не дожидаясь никакого ответа, он наконец все-таки выбирается из объятий Поттера, который с явным недовольством и неохотной, но все-таки отпускает. Приподнимается, соскальзывая с его члена – игнорируя неприятное ощущение пустоты, но вот неприятное ощущение того, как начинает вытекать сперма из задницы, так просто не проигнорируешь. Поморщившись, Северус дотягивается до волшебной палочки, взмахом убирая всякие нежелательные жидкости. Тут же пытается сам соскользнуть с колен Поттера на пол, но ватные ноги отказываются держать и от того, чтобы встретиться лицом с полом, его, к собственному раздражению, спасают только знакомые крепкие мозолистые руки. – Убери свои лапы, Поттер, – тут же ощетинивается Северус, пытаясь вывернуться и игнорируя тот факт, что, если сделает это. Наверняка все же грохнется. А тот в ответ вздыхает тяжело, перехватывает понадежнее и, подавшись вперед, так, что они почти соприкасаются лбами – смотрит на Северуса внимательными, пасмурными глазами, со складкой между бровей, и спрашивает тихо, серьезно: – Ну что опять не так? Все же хорошо было. От этого Северус вдруг ощущает себя каким-то избалованным капризным придурком, устраивающим истерики на ровном месте. Думает, что теперь разозлится только сильнее – но есть что-то в глазах Поттера, в интонациях Поттера, совсем не обидное и не оскорбительное, из-за чего ответ получается все еще раздраженный, но более ровный: – Мне нужно идти. Пусти. Я не собираюсь разбивать себе нос, Поттер, угомони свое гриффиндорское благородство. Еще один тяжелый вздох – но Поттер все-таки отпускает его, тем не менее, оставаясь ощутимо напряженным, будто в любую секунду готовится дернуться вперед и опять Северуса подхватить. Но на этот раз ему действительно удается устоять – пусть и не без некоторого труда, что он, конечно же, не собирается демонстрировать. Очень-очень старается не демонстрировать. Так что Северус быстро, больше не размениваясь на лишние слова, одевается. Они и без того слишком много сегодня треплются, да еще и как-то больно слащаво. Когда направляется к двери, не оборачиваясь, то уже собирается уйти без прощаний – как обычно и делает. Но что-то подталкивает его к тому, чтобы остановиться в дверном проеме. Замереть. Хотя ему почему-то очень хочется обернуться – это делать Северус отказывается; внутри вдруг просыпается странный страх, что, если он увидит опять печальные щенячьи глаза Поттер – то тут же вернется к нему. Опять позволит себя обнимать. Нежничать с тобой и осторожничать. Все что угодно, лишь бы это выражение из его глаз прогнать, вместо этого вновь заметить ясным светом. Что за кошмар? Какого хрена с ним происходит?! Но и просто уйти… все-таки не получается. Поэтому Северус лишь бросает, на него не глядя: – До завтра, Поттер. А затем выскальзывает в коридор. С неясным, странным чувством за ребрами, которому не может… отказывается находить название. А вечером перед тем, как отправиться в душ – Северус замирает у зеркала и недовольно себя разглядывает, против воли уделяя особенное внимание своим идиотским волосам. Конечно, он в любом случае собирался их мыть – с гигиеной у него все нормально, кто бы там что не думал. Но волосы такие, что уже к утру они опять будут жирными, а он предпочитает потратить время с большей пользой, хоть бы и для того, что поспать лишние десять минут, чем тратить это время на очередное бесполезное их мытье. Ну, помоет утро – через пару часов опять будут жирными, особенно, если он вновь начнет варить зелья. Ну и что дальше? Но когда-то Северус действительно пытался разобраться с этим вопросом и нашел несколько зелий, которые могут помочь и сохранить волосы чистыми на день-два. Ингредиенты вполне доступные, процесс не дорогостоящий, вот только трудоемкий, приготовление требует неоправданно много сил и времени, так что он никогда не считал нужным с такой ерундой возиться. Хотя несколько пузырьков с этим зельем у него есть – просто на всякий случай. Ему всегда казалось, что лучше по возможности иметь что-то, но не использовать, чем в нужный момент оказаться без необходимой вещи. Станет ли использовать зелье ради какого-то Поттера? Конечно же, нет. Еще чего. Но… Наверное, ему было бы куда приятнее перебирать чистые, а не жирные волосы, верно? Да и для самого Северуса все, вероятно, ощущалось бы еще лучше, ярче, если бы знакомые пальцы нежно возились с чистыми прядями, так что это простой эгоизм… Нахмурившись, он недовольно на себя смотрит. Вот о чем вообще думает, а? Даже эгоизм у него сейчас выходит какой-то слащавый. Это какое-то гребаное гриффиндорское влияние?! Ну нашел, с кем связать! Если бы только Поттер вдруг потребовал от него волосы вымыть, потому что его гриффиндорскому мудачеству, видите ли, этого захотелось, то все было бы куда проще. Тогда Северус вообще не задумывался бы о том, чтобы действительно прислушаться, и вместо этого сразу послал. Но нет, гребаный мудак посмел сказать, что его все устраивает, посмел заявить, что ему не мерзко, посмел звучать так, будто это правда, посмел взять и… И ничего не требовать. Вопиющая наглость со стороны Поттера. Из-за этих его слов Северус как раз и задумывается теперь о том, чтобы что-то со своими волосами все-таки сделать. Ну почему нельзя было просто вести себя, как сволочь, чтобы никаких ненужных мыслей в голову не лезло?! Как же раздражает! Зло оскалившись своему отражению, он, не оставляя себе времени передумать – выходит из ванной и отправляется к своей кровати, достает из тумбочки нужное зелье, злобно скрипя при этом зубами и очень надеясь, что от мощи его скрипа на одного гриффиндорского придурка обрушится какая-нибудь случайная лавина. Гребаный, чтоб его, Поттер! На следующий день, когда Северус заходит в Большой зал во время завтрака, то по периферии зрения замечает, как взгляд Поттера тут же, за последние недели уже привычно, прилипает к нему – хотя вообще-то даже видеть это уже не нужно, можно костями ощутить. Затем он глаза отводит… Но тут же вновь смотрит на него, в удивлении распахнув их еще шире, выглядя почти комично. Ладно, стоит признать – ради одного этого нелепого вида стоило запариться. Не удержавшись от короткого фырканья себе под нос, Северус, притворяясь будто этой реакции не заметил и вообще ни секунды на него не смотрел, целеустремленно направляется к слизеринскому столу. Но тут вдруг улавливает, как Поттер вскакивает со своего места. Что еще ужаснее – несется по направлению к нему, к Северусу. Так. А вот это уже точно не было частью плана! Если допустить, что какой-то план вообще был. Еще несколько секунд тот, поджав губы и ускорив шаг, надеется, что Поттер все-таки несется к кому-то другому и это простое совпадение… Но нет. Вот он уже преграждает Северусу путь и, выглядя взъерошенным и взбудораженным, сжимая руки в кулаки так, будто едва удерживается, пытаясь не потянуться к нему – говорит сбивчиво: – Се… Снейп. Поговорить. Надо. Сейчас. – Поттер, – немного угрожающе цедит Северус, который, может быть, посмеялся бы из-за того, какой этот бравый гриффиндорец сейчас уже не просто нелепый, а неловкий и неуклюжей – и это он-то, всегда знающий, что сказать, как сверкнуть улыбкой, чтобы очаровать даже каменную хогвартскую колонну! Жаль, что в этот момент все же как-то нихрена не до смеха. – Снейп, – упрямо парирует тот, еще мгновение-другое они сверлят друг друга взглядами. Но потом скрипнувшему зубами Северусу приходится смириться с тем, что, похоже, если он сейчас не прислушается, то этот дурной гриффиндорец может сгрести его в охапку и просто вытащить в коридор. С него ж станется. А потом объясняй это как-то! Так что, развернувшись на сто восемьдесят и игнорируя удивленные, местами обеспокоенные, преследующие их взгляды, Северус направляется к выходу. А когда наконец оказывается в безлюдном коридоре, то поворачивается к Поттеру и готовится уже разъяренно рявкнуть на него, требуя объяснений того, что это сейчас было. Но прежде, чем успевает даже рот открыть, уже ощущает, как Поттер все-таки сгребает его в охапку, стоит остаться наедине, а потом тащит куда-то в сторону, пока они наконец не оказываются за гобеленом. После чего, прижав спиной к стене и грудной клеткой к себе, без лишних слов глубоко целует. Кажется, что это вроде бы знакомо грубо, отчаянно и до летального кроюще. Но в то же время есть что-то совсем незнакомое в том, как безболезненно Поттер прикусывает его губу, как тщательно обводит языком нёбо, как больше, кажется, пытается вдохнуть в него кислород, чем выпить весь воздух из легких сам. От поцелуев с ним всегда сносит крышу, но этот на каком-то совсем другом уровне, так что, когда Поттер наконец отрывается от него и выдыхает в губы сиплое: – Привет. Кажется, Северус совсем успевает потерять связь и с реальностью, и с собственным мозгом, в состоянии только провалиться в лучистые глаза и выдохнуть ответное нелепое: – Привет. Прежде, чем он успевает собраться с мыслями и вспомнить, по каким там причинам за что-то важное планировал отчитать – как Поттер уже расплывается в одной из этих своих улыбок-солнц, которая на этот раз кажется еще ярче обычного и дезориентирует еще сильнее, и говорит до абсурдного счастливо: – Я смотрю, ты сегодня помыл волосы. К счастью, эта фраза наконец немного приводит Северуса в себя. Ровном настолько, чтобы ему удалось внутренне отряхнуться, сбросить с себя странный, совсем не завороженный ступор, и язвительно фыркнуть: – Какая невероятная наблюдательность, Поттер. Я впечатлен. – Это профессиональное, – только еще шире – и еще разрушительнее для внутренностей Северуса – улыбается ни секунды не выглядящий оскорбленным Поттер. – Я все-таки охотник, так что должен был наблюдательным. – Вообще-то, то был сарказм. – А вот у меня нет. – Как и говорил, я мою волосы чаще, чем раз в полгода. Так что дело не в тебе, – считает нужным уточнить Северус, при этом нагло соврав – о чем, кажется, Поттер отлично знает, судя по его лишь продолжающий увеличиваться улыбке, хотя говорит он при этом: – Ну конечно же, не во мне. – Я серьезно, – немного оборонительно ощетинивается Северус, вранье которого здесь возмутительным образом не воспринимают всерьез, но Поттер совершенно на это не ведется, все также продолжая сиять и отвечая радостно: – Я верю. Ну, по крайней мере можно уверенно сказать, что лгут тут сейчас они оба. А затем этот мудак подается вперед, зарывается носом в волосы Северуса, глубоко-глубоко, шумно вдыхает и шепчет хрипло, шелестяще: – Пахнет травами, тебе идет. Приятно. В это время у Северуса против воли закрываются глаза, а выдох выходит более тяжелым и шумным, чем должен. Вчера он задумывался о том, что, наверное, будет приятно ощутить пальцы Поттера в чистых волосах. Но вот о чем точно не думал, так это насколько приятно будет, если он зароется в волосы носом, с наслаждением вдохнет, примется нашептывать какие-то свои гриффиндорские нежности-глупости в висок. Какой кошмар. Возмутительный гриффиндорский придурок! Проклясть бы его прямо сейчас… ну, может, чуть позже. Сейчас лень за палочкой тянуться. Причина только в этом, конечно же. Пытаясь хоть как-нибудь реабилитироваться от собственной реакции, привести себя и свои мысли в хоть относительный порядок, вернуть сбившийся ход реальности к чему-то привычному – Северус, пытаясь заставить свой голос вновь звучать едко, отвечает: – Я просто голову помыл – а тебя так повело. Что, даже завтраком пожертвуешь ради того, чтобы меня трахнуть? Что-то в Поттере, до этого ясном, радостном, искрящемся светом – моментально напрягается, немного заостряется, он чуть отстраняется от Северуса, заглядывая в его глаза своими, ярким и серьезными, все еще с улыбкой, но уже куда более тихой, приглушенной, и выдыхает сипло-уверенно: – Я не хочу тебя сейчас трахать. Я хочу просто побыть рядом с тобой. У Северуса от этих слова, от той ощутимой искренности, которой они насквозь, каждым слогом пропитаны – сердце вдруг по-глупому спотыкается на следующем ударе. Какой. Кошмар. Мудак! До чего же Поттер все-таки гребаный мудак! А затем он вдруг хмурится, но не недовольно, скорее, задумчиво. Отстраняется еще сильнее, принимаясь исследовать карманы своей мантии. Пока наконец что-то не вытаскивает и вновь расплывается в более яркой улыбке. – О. Кажется, это было от упаковки какой-то книги. Даже зеленая. Удачно, да? Разрешишь? – спрашивает Поттер осторожно, с чуть опустившимися уголками губ и редкой для него неуверенностью с сияющем взгляде, а Северус, хоть и не понимает, что он собирался делать с зеленой лентой в своих руках. Придушить его, что ли? Все равно почему-то кивает и даже почему-то не опасается того, что сейчас будет. Хотя должен бы. Семь лет вражды против нескольких недель секса – звучит не очень-то убедительно для того, чтобы второе смогло перевесить первое. Тем не менее. Но Поттер не пытается придушить. Наверное, еще и возмутился бы от того предположения. Вместо этого он перегибается через Северуса, осторожно собирает его волосы в пучок почти нежными, почти бережными движениями, и, похоже, перевязывает их лентой. Потом отстраняется и, глядя на дело рук своих – опять расплывается в улыбке еще более сияющей, чем прежде, такой радостный, будто кубок по квиддичу только что выиграл. Провозглашает: – Тебе идет, – а затем добавляет, уже тише и мягче, осторожно убирая прядь выбившихся волос Северусу за ухо: – Красиво. Вот оно. Снова. Сердце, которое еще глупее и фатальнее проваливает удар. Никогда в жизни еще слово красиво не было адресовано Северусу. У Поттера, наверное, припадок, помутнение рассудка, может, у него утром была тренировка и бладжером отшибло мозги. Звучит куда правдоподобнее, чем вариант, что он действительно так считает. Но глупому сердцу плевать на рациональные доводы – оно продолжает проваливать удары. Тупой мудацкий раздражающий Поттер, чтоб его! В очередной попытке вернуть реальность в привычную колею, Северус едко ухмыляется и отвечает, ненавидя то, что собственный голос звучит на пару тонов ниже прежнего: – Что, Поттер, пытаешься сделать меня похожим на одну из своих девок? Опять улыбка Поттера приглушается. Почему вместо того, чтобы ликовать из-за этого, Северус ощущает сожаление и вину, потребность тут же вернуть все, как было? Откуда вообще такие глупости в нем берутся?! По крайней мере, наверное, сейчас его все-таки пошлют за все эти ехидные комментарии – и это хорошо. Просто отлично. Или совсем нет. Но Поттер только уверенно произносит: – Даже если бы очень захотел – я бы никак не смог увидеть в тебе девушку. Но я и не хочу. Я хочу видеть в тебе только тебя, Северус. Мудак. …мудак мудак мудак гребаный мудак… Именно этот ритм отбивает учащенное сердцебиение Северуса, здесь можно не сомневаться. – Ты теперь постоянно будешь меня по имени называть? – хрипит он уже совсем сбитым голосом, а Поттер хмурится и серьезно спрашивает: – Не нравится? – Этого я не говорил, – быстро добавляет Северус, которому, если что и не нравится, так это мысль, что Поттер его больше так не назовет, а то ведь вдруг воспримет всерьез и действительно не станет… следом приходится добавить вновь ехиднее, в отчаянной попытке опять вернуть все в привычную колею и замять момент: – Но не вздумай называть меня так при всех. Хотя я бы посмотрел, как вытянутся рожи у твоих дружков. На последних словах Поттер немного грустнеет, и Северус хмурится, ощутив легкое беспокойство. Это же была просто шутка. Неужели, не все так идеально в гриффиндорском раю? Но тут же отмахивается – с каких пор ему есть до этого дело? С каких пор он переживает о Поттере? А ни с каких – вот с каких. Но выражение его лица быстро возвращается к прежнему, грусть уходит, размывается, ее вновь перебивает светом, когда он ухмыляется: – Вообще-то, я тоже был бы не против, если бы ты стал называть меня по имени. – Мечтай, – твердо отбивает Северус. Предпочитая игнорировать тот факт, что вчера, вообще-то, назвал… только то был исключительный случай! Месть! Ничего личного! Ладно, кое-что личное… Но исключительно в плане мести! – Буду, – тем не мнее, лишь улыбается Поттер мягко, вновь не ведясь на ехидство и едкость, отказываясь ими оскорбляться, и почему он вообще сияет, откуда столько счастья, что с ним не так и что не так с Северусом, дурное сердце которого на все это реагирует. Шумно выдохнув, он с куда большим усилием воли, чем это должно быть, осторожно отпихивает Поттера от себя и ворчит: – Давай. Иди обратно в Большой зал, пока тебя там искать не начали. – Ладно, – следует послушный ответ. – Ладно, – сиплым эхом отзывается Северус. Вот только никуда Поттер не уходит, продолжая улыбаться, как пришибленный придурок, заполняя искрящимся собой все пространство не только ниши за гобеленом, а, кажется, всего гребаного Хогвартса. Потом еще и подается вперед, накрывает губы Северуса собственными в чем-то непривычно для них почти-мягком, почти-ласковом, даже почти-сладком. Какой кошмар. В очередной раз. Да что он за мудак такой?! Но Поттер быстро отстраняется, так, будто боится, что Северус его оттолкнет – да если бы! Не успел даже подумать, что должен это сделать, как все уже закончилось, что за разочарование… то есть, облегчение. Облегчение! Сверкнув широкой улыбкой, этот гриффиндорский придурок бросает: – Увидимся позже. После чего наконец все-таки уходит, спиной вперед и с широкой улыбкой выскользнув из ниши. А Северус еще несколько минут продолжает стоять там, за гобеленом, пытаясь вернуть в норму свой сердечный ритм и съехавший с орбиты мир. Рука его против воли скользит назад, нащупывая ленту, повязанную рукой Поттера. Уголки губ вздрагивают. Ужас. Кошмар. Катастрофа. А от прилива тепла где-то за ребрами становится только катастрофичнее. Не бывает у него там никого тепла! Это абсурд! Нелепость! Гребаный гриффидорский придурок, которому врезать бы, проклясть бы… но на самом деле совсем не хочется этого делать. Действительно ведь кошмар. Остаток дня проходит… странно. За последние недели постоянно преследующие Северуса взгляды Поттера должны были бы стать привычными, но помимо того, что привычными так и не стали, сегодня они еще и сопровождаются широкими, сияющими улыбками. Он вообще не боится вот так спалиться, сверкая своими улыбками, на секунду – в адрес слизеринского упыря Нюниуса? Салазаровы проклятия! Это же охренеть, как подозрительно! Но Поттера, кажется, не смущает вообще ничего. Хотя когда это его в принципе что-нибудь смущало? Вот только куда сильнее проблема ощущается совсем не в нем, а в самом Северусе, который весь день то и дело рассеянно касается ленты в волосах, раздраженно ворча, когда осознает это. Ощущает, как глупо пропускает удар сердце, если замечает на себе взгляды и улыбки Поттер. Постоянно одергивает себя, когда ловит на мыслях о том, действительно ли они встретятся сегодня, затащит ли этот гриффиндорский мудак его в очередной кабинет, за очередной гобелен, будет ли пропускать его волосы сквозь пальцы, ткнется ли опять в них носом, прижмет ли к себе, обнимет ли, поцелует ли вновь вот так же, как утром за гобеленом, на прощание. Одновременно с этим Северус осознает, что почти не думает о сексе с Поттером – не то чтобы ему не хочется, трахаться-то с ним все еще охренительно, просто… Просто хочется чего-то другого. Того, о чем этот олух ему нашептывал на ухо тогда, когда впервые называл по имени – всяких нежностей, просто объятий, вот этого глупого, гриффиндорского скучал-и-хотел-увидеть. Напоминать себе, что всего этого Северусу нельзя. Почему ему этого нельзя. Становится все сложнее и сложнее. По итогу день проходит в какой-то странной, эфемерной дымке, что для него, привыкшего мыслить здраво и рационально, смотреть на мир исключительно ясно, совсем не свойственно. Впрочем, отрезвляющий эффект приходит довольно скоро. Очень быстро после обеда. День выдается ясный и теплый, так что Северус решает, что может найти какой-нибудь безлюдный уголок возле Черного озера и продолжить свою подготовку к ЖАБА там. Вообще-то, обычно он редко так делает, предпочитая слизеринкую гостиную или, лучше, какой-нибудь отдаленный стол, куда никто не заглядывает, в библиотеке. Но сегодня его почему-то тянет на воздух. К солнцу. Возможно, дело в улыбке-солнце одного гриффиндорского мудака. Хотя, вообще-то, Северусу не особенно-то и нужно готовиться – он и уверен в своих знаниях, и понимает, что Темный лорд на какие-то там ЖАБА будет смотреть в последнюю очередь. Вторая мысль заставляет его невольно помрачнеть, но прямо сейчас Северус почему-то не хочет об этом думать. Лучше как-нибудь потом. Сегодняшний день слишком хорош, чтобы портить его размышлениями о том, что будет через каких-то несколько месяцев. Хотя решение уже принято. Давно. Определенно. Здесь места для размышлений и нет. Впрочем, очень скоро день рушится и без этого. Вместе со всеми иллюзиями, которым Северус, никогда раньше к иллюзиям не склонный, каким-то образом позволил прокрасться к себе в голову. На самом деле, ничего особенного, ужасного, шокирующего даже не происходит. Но для прозрения этого и нужно. Все, что Северус видит – это всего лишь Поттер… разговаривающий с Лили. Вполне привычная картина, которая уже стала обыденностью. Вообще-то, он знает, что в начале седьмого курса эти двое встречались. Кто в Хогвартсе вообще об этом не знает? Они были отвратительно сладким и идеальными вместе, худший месяц в жизни Северуса. Казалось, эту картину теперь придется наблюдать до самого выпуска, а дальше уже не придется только потому, что они разойдутся разными дорогами, а эти двое продолжать выстраивать свою тошнотворно-идеальную жизнь вдали от его поля зрения. Но потом что-то случилось – и они разбежались. Без драм, без ссор, без истерик, оставшись при этом друзьями. По Хогвартсу так и плодятся слухи о том, что именно между ними произошло, а Северус как может всех этих шепотков избегает, в них не заинтересованный. Но дело вот в чем. Тогда, в начале года, он по крайней мере, был твердо уверен кого именно к кому ревновал – Лили к Поттеру. Очевидно. Никаких сомнений. Потому что она – рассвет и тепло, идеал и совершенство, яркая, улыбчивая, умная, прекрасная. Какой-то там Поттер ее точно не заслуживает. Видеть, как Лили тратит время на кого-то вроде него – было омерзительно. Но сейчас, когда Северус видит их там, чуть в отдалении – слишком далеко, чтобы услышать разговор, но достаточно близко, чтобы наблюдать за искренней и светлой улыбкой Лили, за тем, как Поттер запрокидывает голову и смеется всем телом, за тем, какие они идеальные вместе. То ощущает прилив ужаса и тошноты от осознания – больше он уже не знает, кого именно к кому ревнует. В этом нет никакого смысла. Потому что это же гребаный Поттер! Неважно, трахаются они или нет – Северус все еще его ненавидит! Должен ненавидеть. Что ему делать, если этот фундамент, на котором держится его мир, вдруг исчезнет? Но вот этот тупой гриффиндорский мудак там – ярко смеется, взъерошивает и без того лохматые волосы этим своим показушническим жестом, сверкает белоснежными зубами в широкой улыбке, согревает блеском глаз за стеклами очком. Сияет солнцем. Ярче, чем даже Лили. Все это – адресованное Лили. Впервые в жизни Северус, которому, вообще-то, к зависти не привыкать – настолько сильно завидует кому-то, думая о том, что вот же они, так совершенно друг другу подходящие, так восхитительно друг с другом смотрящиеся. Кто бы мог подумать, что этим кем-то станет именно Лили, его лучшая… бывшая лучшая подруга? Вообще единственный настоящий друг, который в его жизни случался. Единственное стоящее, что в его жизни было – но даже это он умудрился потерять. А теперь… Что дальше? По каким бы причинам они с Поттером ни разбежались в начале года – какова вероятность, что решат все свои проблемы и очень скоро сойдутся вновь? Это ведь даже звучит так логично и правильно. Сложно придумать себе что-то правильнее. Ладно все эти девки, с которым Поттер встречался после того, как они с Лили разбежались – даже Северусу было очевидно, что там нет ничего серьезного, да этот гриффиндорский придурок и не пытался притвориться, будто было. Всегда оставался во всем честен. Но вот Лили – это совсем другое дело. В нее Поттер оставался влюблен годами, чего никогда не скрывал, прямо об этом заявлял, то и дело пытаясь позвать ее на свидание, привлечь ее внимание, ухаживать за ней, завоевать ее. А теперь Северус даже не может сказать, что он не заслуживает Лили. Не после этих недель. Не после того, как Поттер не велся на все провокации и пытался быть осторожным с ним даже в их грубом, жестком сексе. Не после того, как он столько раз старался свернуть их грубость во что-то более нежное и бережное. Не после всех тех раз, когда у них все чаще сами собой завязывались разговоры, больше не построенные только на едкой ругани, разве что на беззлобных перепалках, и становилось так очевидно, что, вообще-то, по уму они приблизительно равны. Не после вчера, когда Поттер обнимал его так, будто Северус – это что-то важное, ценное. Будто только за него и держится, не позволяя себе упасть. Не после всех тех раз, когда этот гриффиндорский придурок упрямо пытался накормить его или хмуро, как бы невзначай интересовался, а когда в последний раз Северус нормально высыпался. Не после сегодня. Не после ласковых пальцев в волосах, сияющей, счастливой улыбки, осторожной руки на пояснице, нежного поцелуя, оставленного на прощание. Не после всего. Пусть Поттер и вел себя с Северусом, как мудак, в течении почти семи лет, но не то чтобы тот не отвечал ему тем же. Это у них было полностью обоюдно. Вражда на равных, а никакая не травля, даже если иногда нравилось, удобно было притворяться, будто это не так. Но теперь он убедился, что на самом деле мудак – это не то, кем Джеймс Поттер является на самом деле. Знание, от которого больше Северусу не избавиться. Теперь нужно как-то с этим, черт возьми, жить. А ведь раньше было гораздо проще! Поэтому он понимает – на самом деле Поттер и Лили полностью друг друга заслуживают, оба яркие, сияющие, умные, талантливые, исключительные, выделяющие из толпы так, что невозможно оторвать от них глаз. Вдвоем они вовсе, кажется, будут способны перевернуть мир в лучшем из возможных значений Так что… Если они вдруг сойдутся вновь… Это будет именно правильно. Наверное, так и должно быть. Ну а что Северус? Нюниус, слизеринский упырь, будущий Пожиратель смерти. Ведь последнее – не просто беспочвенное обвинение. Он действительно все уже решил, верно? Верно. Хотел реализовать себя и доказать всем – в том числе и тупому Поттеру – на что способен; продемонстрировать, чего может добиться. А лучший шанс для этого – примкнуть к Темноту лорду Да и магглы… Какие у Северуса хорошие впечатления о магглах? Урод-отец, издевавшийся над матерью? Сестра Лили, называющая ее уродкой просто за то, что она отличается? Из-за собственной зависти по отношению к нему, лучшей во всем, даже не считая магии? Что в этих магглах хорошего? За что их защищать-то? Нет, Северус уже выбрал свой путь, он не собирается сомневаться, колебаться, над чем-то там раздумывать – а Лили и Поттер выбрали свой. Поттер. Поттер. Поттер. Гребанный Поттер. Это же просто секс из ненависти, трах на волне ярости. Ничего особенного и ничего личного. На что Северус рассчитывал и мог бы рассчитывать? Да ни на что. Все равно финал у этого возможен лишь один и чем быстрее все оборвать – тем лучше будет. Заведя руку за голову, Северус выпутывает ленту из волос, сжимает в кулаке. Хочет вышвырнуть, а лучше сжечь, мысленно проклиная себя за то, что вообще хоть на секунду позволил себе поддаться, какие-то иллюзии выстроить. Какой же все-таки идиот. Всегда кичился своими мозгами, а вот до чего докатился. Челюсти скрипят, пока Северус смотрит на идиотскую ленту, ненавидя себя за то, что в следующую секунду запихивает руку с ней в карман. Жалкий. Развернувшись на сто восемьдесят, он уходит оттуда, убедившись в том, что тащить учебу на улицу всегда было плохой идеей. Несколько часов спустя, когда Северус корпит над книгами в привычном дальнем углу библиотеки – он старательно пытается все лишнее, ненужное, гриффиндорско-поттеровское вытолкнуть из головы с помощью знаний, чего-то полезного и толкового. Да, может, Темный лорд и не будет на ЖАБА смотреть, его интересуют реальные таланты и результаты. Но это еще не значит, что Северус собирается их провалить. В какой-то момент он, полностью сосредоточенный на эссе, строчащий по пергаменту едва не разъяренно, вдруг слышит доносящийся до ушей мягкий, сипловатый, развеселенный голос: – Эй. Может, отвлечешься от учебников хоть на минуту и уделишь мне немного внимания, м? Сходу этот голову узнавая и резко вскидывая голову. Чтобы увидеть перед собой широко ухмыляющегося, сияющего Поттера, загорающегося солнцем посреди пыльных библиотечных полок – и ощутить, как в грудной клетке проваливается очередной гребаный удар. Это от ненависти, конечно, – говорит себе Северус. Только от ненависти. Стиснув челюсти крепче, разозленный на самого себя за то, что вообще, пусть и из ненависти, хоть как-то реагирует, он грубо бросает: – Давно ты здесь, Поттер? Когда широкая улыбка Поттера приглушается – внутри что-то отзывается тоской и виной, а Северус стискивает челюсти крепче и проклинает себя за это. – Минут пятнадцать уже сижу, а ты совсем меня не замечал, – тем не менее, без тени обиды или какого-либо негатива бросает лишь немного потускневший, но совсем не выглядящий оскорбленным Поттер. – Ты, видимо, так увлекся учебой, что ужин пропустил. Нахмурившись, Северус бросает взгляд на часы и с удивлением понимает, что уже действительно гораздо позже, чем ему казалось. Опять о времени забыл. Бывает. Не то чтобы хоть сколько-нибудь не плевать. Повернувшись обратно, он уже хочет бросить в ответ что-нибудь едкое, но обнаруживает, что Поттер опускает сверток с едой перед ним. – Так что я решил, что ужин придет к тебе сам, – вновь шире улыбается он, а тоскливое, ноющее чувство внутри Северуса становится ощутимее. Вот же заботливый мудак. Вот же внимательная сволочь. Зачем он это делает? Издевается просто, да? Может, все это было каким-то очередным розыгрышем? Планом того, как влюбить в себя Северуса – и потом растоптать? …влюбить? А он что, влю… Нет. Никогда. Ни за что. Что за нахрен?! Такого не случилось и не случится! Яростно оттолкнув от себя эти мысли, также яростно он выплевывает: – Мне не нужны твои подачки и твоя фальшивая забота, Поттер. Отвали от меня. На этот раз улыбка уже полностью стекает с лица Поттера, в глазах его на секунду все-таки мелькает что-то болезненное – это ужасно, это хорошо, потому что так и нужно, так и должно быть, вот только ответно почему-то больно, больно. Вот только это уходит так быстро, что Северус думает – надеется, – ему просто показалось. – Ладно. Я просто прихватил это для себя, но решил поделиться с тобой. Ничего такого уж оскорбительного для тебя, – принимается нагло врать Поттер, пытаясь придать себе небрежный вид. Конечно, Северус на это не ведется. Презрительным жестом отпихнув от себя сверток, он зло бросает: – Обойдусь как-нибудь. А теперь свали уже наконец. Если не заметил – я тут учиться пытаюсь. Ты мешаешь. Из Поттера в ответ вырывается шумный выдох – кажется, его терпение начинает давать трещины. Ну и хорошо. Пусть зарычит, сорвется, пошлет Северуса, врежет ему или проклянет – и никогда, никогда больше не приближаешься. Так будет только лучше. Проще. Но он, мудак, лишь ровным, серьезным голосом спрашивает: – Хорошо. А теперь давай разберемся. Что произошло? Что я успел сделать не так? Подтверждая свое звание мудака, Поттер смеет спрашивать именно о том, что он сам сделал не так – а не что не так сделал Северус. С чего настолько отвратительно себя ведет… при этом собственное поведение, вообще-то, прилетает болезненно по своим же ребрам, потому что теперь плеваться в него ядом больше не приносит такого удовольствия, как раньше, да и вообще оказывается непросто. С каких пор ненавидеть его вдруг стало так сложно? Почему Поттер делает это таким сложным? – Просто ответь мне, Северус. Я попытаюсь все исправить, – договаривает он тише, просяще, продолжая все усложнять; на звуке собственного имени, его голосом сказанного, Северус почти, почти ломается, но заставляет себя лишь раздраженно прорычать: – Не называй меня так. – А как мне тебя называть? – Нюниус, кажется, отлично подходил последние семь лет, – злобно, мстительно выплевывает Северус, и то, как Поттер дергается, будто от удара, приносит ощущение того, что этот удар отдает рикошетом по собственной грудине. – Я больше тебя так не называю, – тихо выдыхает он, а Северус холодно вздергивает бровь и парирует: – Вопрос времени, когда опять начнешь. – Не начну, – твердо, решительно припечатывает нахмурившийся Поттер. Который, похоже, по-гриффиндорски благородно – да чтоб его, это даже подумать не получается ехидно! – собирается свое слово сдержать. – Свежо предание, – тем не менее, лишь хмыкает едко Северус, игнорируя его серьезность и искренность в сияющих за стеклами очков глазах. – Давай уже перейдет к делу, Поттер? – выплевывает он следом острее. – Чего ты хочет от меня? Выебать? Тогда давай побыстрее – и разойдемся уже. – Я не… – опять отшатывается Поттер. В этот раз у него уже точно мелькает в глазах что-то болезненное, отказывающееся уходить настолько же быстро, так что даже не убедишь себя, будто померещилось. Но Северус это игнорирует, продолжая лить ядом и напирать: – Или ждешь, что это я начну унижаться и умолять меня выебать? Подразумевается же, что мне это нравится, да? Унижаться перед тобой? Или когда ты сам унижаешь меня мне должно нравиться больше? Что, уже рассказал своим дружкам, какой я жалкий и как мне нравится, когда ты втаптываешь меня в грязь, пока грубо долбишься в дырку? Или придерживаешь это для какого-то грандиозного розыгрыша? Считаешь меня жалким слабаком, который только и ждет, когда ты начнешь оскорблять? Думаешь, я сижу и мечтаю об этом, а, Поттер? С каждым сказанным словом Северуса в глазах Поттера все отчетливее проступают боль и ужас – и почему он не ощущает удовлетворения от этого факта? Почему усиливается лишь ощущение тошноты и ответной боли? Почему хочется извиниться, оправдаться, забрать свои слова назад? Это абсурдно! Да единственный человек, перед которым Северус когда-либо в жизни извинялся – это Лили. Вот только и тогда это не сработало, он ничего не смог исправить! Но в тот день он хотя бы разрушил все неосознанно. Из-за уродливого слова, вылетевшего изо рта в момент слабости. Зато сейчас-то отлично, очень ясно, очень тошнотворно осознает, что делает – а повернуть назад все равно не может, потому что это бессмысленно. Некуда ведь поворачивать. Ничего там его не ждет. Нужно оборвать все здесь и сейчас, пока он в Поттера не… пока не… лучше эту мысль не додумывать. – Я никогда не считал тебя слабаком, – тихим убитым голосом произносит Поттер с совсем потускневшими глазами, сияния в которых больше не осталось. – Каким угодно: мудаком, сволочью, ублюдком – но точно не слабаком. Даже когда ненавидел тебя. …ненавидел. Прошедшее время. А Северус, в свою очередь, ненавидит то, что эта оговорка не проходит мимо его внимания. Но ведь именно, что просто оговорка, верно? Это не имеет значения. Никакого… Да и – не считал слабаком? Чушь. Тогда откуда могло взяться это презрительное Нюниус? Но прежде, чем он успел бы поспорить и начать опять язвить – Поттер сам продолжает чуть громче, более твердым голосом, с мрачной решимостью, засиявшей в глазах: – И я отлично понимаю, что есть огромная разница между тем, что нравится в сексе, и тем, что нравится в повседневности. Единственная причина, почему я… Говорил тебе все это, пока мы трахались – потому что видел, что тебе это нравится, а мне нравились твои реакции. Но я никогда не пытался тебя по-настоящему унизить, не считал то, что тебе такие разговоры во время секса в удовольствие, чем-то плохим. Уж тем более не думал, что тебе понравится, если я начну что-то унизительное говорить тебе просто так, посреди дня! Я, конечно, знаю, что ты считаешь меня мудаком… Ладно, я во многом и есть мудак, признаю – но не в этом! Я бы никогда… Я не… На последних словах голос Поттера, успевший набрать силы и ярости, твердости и стали, лишенной сомнений – сходит на нет, обрывается во что-то отчаянное и уязвимое. А решимость в его глазах в боль и безнадежность. Почему Северусу так ответно больно? Ведь не должно же болеть. Тем более из-за какого-то тупого Поттера – не должно. Но самое ужасное, что ничего из услышанного новостью для Северуса не становится. Только в самые первые дни он беспокоился, что Поттер может растрепать о случившемся всему Хогвартсу и пустить о нем мерзкие слухи, но больше так уже не думает. Не после всего. Вот только – спектакль нужно отыгрывать до конца, раз уж начал. Нужно вернуть все роли на положенную им колею – Северусу и Поттеру предназначено друг друга ненавидеть, а значит, они должны продолжать ненавидеть. Даже если допустить, что… Что за эти недели что-то изменилось – это не только бессмысленно, глупо и нелепо, но еще и опасно. Учитывая их диаметрально противоположные пути. Так что Северус равнодушно вздергивает бровь, изображая полное неверие в слова Поттера, и говорит с холодным ядом: – Не знаю, какой это ты не такой мудак. Потому что за семь лет знакомства я узнал, что ты всем мудакам мудак, Поттер. В этом ты очень хорош. Не знаю, почему ты вообще до сих пор здесь. Что, никто не позволяет себя унижать так, как я? Жаль расставаться с такой удобной игрушкой? Ну, так я все еще разрешаю тебе меня выебать. В чем проблема? Или план розыгрыша вдруг накрылся? – Зачем ты это делаешь, Снейп? – наконец, все же срывается Поттер в глухое, но больше отчаянное, чем злое рычание, когда его терпение, кажется, все же начинает расходиться по швам. – В чем проблема? Где я проебался? Утром же все было хорошо… – Было хорошо? – едко шипит в ответ Северус. – Это когда было хорошо, Поттер? Когда ты пытался превратить меня в одну из своих девок?.. – Я же сказал, что не… – Да мало ли что ты там говорил! Почему я вообще должен тебе верить? – выплевывает Северус злобно, полностью игнорируя попытку Поттера объясниться. – Думаешь, наплел мне сопливых, притворных слов, пару раз улыбнулся – и все, у тебя появился ручной слизеринский упырь? Ну, тогда придется тебя разочаровать. – Да ты мне столько раз в глотку впивался и столько нервов сожрать, что какой там ручной! – рявкает в ответ Поттер. В какой именно момент они повскакивали с мест и через стол подались навстречу друг другу, злые, раздраженные, оскаленные, отчаянные, вдруг оказавшись так близко, что между лицами теперь считанные миллиметры – Северус не знает. Вдруг это очень напоминает тот день, когда все между ними случилось впервые. Когда они вот также друг на друга нападали, только боли там было куда меньше, зато злости куда больше. А потом вдруг оказались слишком близко и… …и Поттер его поцеловал. Тупое сердце Северуса сбивает ритм, когда он против воли обнадеженно думает – а может, сейчас все произойдет схожим образом. Может, сейчас сценарий повторится и тогда, как бы Северус ни пытался все разрушить – оно вновь восстановится, как он чьего-то репаро… Но Поттер шумно выдыхает – и вдруг отстраняется. Вдруг весь намек на вспышку ярости в нем куда-то улетучивается, его плечи опускаются, поникают, весь он начинает выглядеть устало, разбито, боль в глазах теперь уже так очевидна, что, кажется, вот-вот хлынет в реальность, и от этого Северусу самому болит. Но он стискивает челюсти. Сам продолжает демонстрировать лишь ярость. Запрещает себе двигаться туда, навстречу Поттеру для чего-то совсем идиотского – например, попытки повторит тот, нежный, утренний их поцелуй. Или хоть какой-то, на самом деле. Врезаться ударом губами в губы и вновь вернуться к тому, что происходило между ними последние недели. Без чего, кажется, даже дышать теперь сложно. Когда Поттер вдруг, уже без намека на злость, с отблесками обечерности в радужках, лишь болезненным и тихим, расколотым голосом интересуется: – Ты действительно думаешь обо мне так? Все то, что ты сейчас сказал? Нет. Нет, Северус не думает. Больше – нет, а может, в чем-то не думал вовсе никогда, потому что у него все-таки есть глаза, и он видел, каким Поттер бывает с другими людьми. Теми, которыми он дорожит, которых бережет, о которых заботится. Какой он с ними ласковый, мягкий и теплый. Даже сквозь пелену презрения это невозможно было не заметить. Но вслух Северус цедит едко: – Не представляю, почему я должен думать иначе. Боль в глазах Поттера становится такой очевидной, что, кажется, если бы это можно было воплотить в заклинание – вышло бы что-то куда мощнее авады, куда разрушительнее и летальнее. – Ладно. Я понял, – рвано кивнув, отстраненно, сухо отвечает он. После чего разворачивается на сто восемьдесят и, непривычно поникший, с опушенными плечами – начинает уходить. Что-то внутри Северуса рвется рвануть за ним, все исправить, сказать, что он просто нес чушь – но он стискивает кулаки и останавливает себя. Потому что нечего исправлять. Потому что все изначально изломано. Потому что ничего в принципе не может быть. Но затем Поттер вдруг останавливается – и тупое, весь день по-идиотски ведущее себя сердце, обнадеженно замирает. А тот, не оборачиваясь, лишь спрашивает глухо: – Где лента? Рука Северуса непроизвольно скользит в карман, сжимая то, о чем звучит услышанный вопрос – но вслух он лжет холодно, ядовито: – Сжег. Было мерзко. Плечи Поттера опускаются еще ниже. Он вновь кивает, так и не обернувшись, и наконец все-таки уходит. Не посылает Северуса, не швыряет в него ничего оскорбительного, не выплевывает какое-нибудь злобное, вполне обоснованное… Да пошел ты, Снейп. Нет. Просто уходит. Даже когда его широкая спина скрывается из виду, Северус невидящим взглядом продолжает пялиться прямо перед собой, ощущая себя так, будто находится на развалинах собственного, им же только что так старательно разрушенного мира. Что он сейчас натворил?