Все начинается с отработки

Наверное, Джеймс не должен быть удивлен, что все по итогу приходит к этому. Но он, в общем-то, и не удивлен. Скорее, не понимает. Ему казалось, что еще утром все шло хорошо… хотя, пожалуй, именно это и должно было насторожить. Потому что все шло даже слишком хорошо. Очень уж происходящее выбивалось из привычной колеи. Каждая деталь, начиная уже с того факта, что Снейп помыл волосы. Само по себе это не должно было ничего значить, а еще год-два назад разве что стало бы причиной для каких-нибудь неудачных, достаточно уродских мародерских шуток. Или, скорее, все-таки шуток конкретно Джеймса и Сириуса, потому что Ремус только поглядывал бы на них неодобрительно, а Питер, наоборот, кивал бы одобрительно – он сам не очень хорош в придумывании такого, хотя и на него иногда ниспадает гениальное озарение. О, великий Мерлин. Все-таки Джеймс и правда вел себя, как тот еще мудак со Снейпом, да? Ничего удивительного, что он теперь в каждом слове слышит подвох и постоянно ждет какого-то удара, которого не произойдет. Но все-таки, это действительно было чудесное, очень теплое утро. Настолько воодушевляющее, что положительного эффекта хватило на полдня. Учитывая, что только накануне вечером они об этом говорили, а уже на следующей день, сегодня за завтраком Джеймс увидел его с чистыми волосами, этот факт просто не мог так легко пройти мимо. Конечно, Снейп продолжал твердить, что это совпадение и ничего не значит, но казалось, что и сам-то себе не особенно верил. Ну и дальше утро так и продолжило согревать абсолютно всеми своими деталями: тем, что он был куда менее ядовитым и колючим, чем обычно. Тем, что позволил повязать ленту себе на волосы. Тем, как смотрел непривычно ясными, чистыми глазами, лишенными обычных для них ненависти, презрения, злости – всего того, что Джеймс за прошедшие годы привык видеть в этом взгляде направленным на себя. Просто раньше это не делало больно, а теперь вот начало. Да, несколько раз Снейп попытался отбрыкнуться и выдать что-то ядовитое, но попытки были таким по его меркам слабыми, что сложно даже всерьез их учитывать и воспринимать. Ну и тот, прощальный их поцелуй… Вообще-то, Джеймс думал, что он тут же оттолкнет, опять взбрыкнет, зло зашипит, поэтому разорвал его почти сразу, даже если этого не хотел. Заставил себя отступить, лишь бы не портить момент. Хоть это и стоило немалых сил. Но обнаружил, что Снейп только смотрит широко распахнутыми, незнакомо светлыми, ошарашенными, почти теплыми глазами, не пытаясь возмутиться или проклясть. От этого улыбка сама собой расползлась на лице, а сердце лихорадочно и незнакомо сбило ритм за ребрами. По итогу до самого вечера он так и провел на запале от прилива счастья, который ощутил в тот момент. Искать Снейпа взглядом за последнее время стало для него уже привычным, но сегодня Джеймс не мог удержаться от того, чтобы начать улыбаться тут же, только его заметив. Заметив ленту у него в волосах, которую весь день так и не снимал. Смутно он, конечно, осознает, что нужно было бы получше себя контролировать – потому что, если кто-то заметит его странную реакцию на слизеринского упыря, то могут и что-то заподозрить. Не то чтобы ему не плевать, кто и что заметит, кто и что подумает, но это же придется как-то реагировать, что-то объяснять, а Джеймс и себе-то пока объяснить ничего не может. Если еще и Сириус узнает обо всем вот так, а не от него самого… Нет, он точно не хочет сталкиваться и разбираться с этим. Да и Снейп точно будет не в восторге, если о них узнают, так что и от него тогда предстоит огрести. Удастся ли после таких разборок выбраться живым? Но сегодня Джеймс был просто не состоянии все это контролировать. Или, может быть, не хотел этого делать. Ну кому захочется осознанно контролировать и уменьшать уровень своего счастья? Скрывать его и прятать, когда оно так приятно, согревающе пылает? По крайней мере, учитывая, что он в принципе человек улыбчивый и жизнерадостный, большинство никаких перемен, кажется, не уловили. Только вот его друзья все-таки как минимум заметили, что слишком уж Джеймс ярко сегодня сиял: Сириус на это щурился со все большим подозрением, Ремус как-то очень уж понимающе, немного хитро улыбался, а вот Лили закатывала глаза и один раз даже фыркнула что-то о том, как он своим сиянием скоро начнет нарушать гравитационное поле земли, что бы это ни значило, и легонько стукнула по макушке свернутым пергаментом. Но при этом на губах у нее сияла добродушная улыбка. Зато никто не задал никаких вопросов на тему Снейпа, поэтому Джеймс надеется, что все-таки был не совсем очевидным, и причина такого счастья осталась вне чужого внимания. В общем, все шло хорошо, даже отлично. Ровно до вечера. Весь день у них не было возможности пересечься и поговорить, хотя бы ненадолго остаться наедине – к собственному огромному разочарованию. Хотя теперь мелькает мысль, что этот факт всего лишь оттянул тот момент, когда все внезапно начало рушиться. Заметив, что его нет на ужине, Джеймс совсем не удивился – это не новое явление, Снейп довольно часто по каким-либо нелепым причинам пропускает завтраки-обеды-ужины, а он сам, как его самый главный заклятый враг или что-то вроде того, конечно же, всегда считал своей обязанностью об этом знать. Информация, давно известная всем Мародерам – исключительно вынужденная мера, действительно ничего личного. Сколько розыгрышей в прошлом провалилось просто из-за этого, что Снейпа не было в Большом зале! Эх. Но изменение в том, что теперь Джеймс, видя его отсутствие, хмурится уже не из-за проваленного розыгрыша, а из-за беспокойства. Потому что этот слизеринский идиот, очевидно, в очередной раз решил проигнорировать базовую потребность организма в еде. Ничего удивительного, что он, кажется, весь состоит только из костей и сарказма, на которые натянута кожа. Шутки шутками, а Джеймс и впрямь скоро начнет резаться о его выпирающие кости. Это уже превращается во вполне реальную опасность. К тому моменту он не видел Снейпа даже мельком уже, кажется, несколько часов. В последний раз заметить его удалось, когда сам был на улице, у Черного озера, и разговаривал с Лили. Она добродушно дразнила Джеймса на тему того, что, если из-за всего этого исходящего от него сияния у нее сгорит сетчатка, то ему придется оплатить ей лазерную коррекцию – чтобы это ни значило, – а он весело хохотал в ответ. Но, хотя всегда рад пообщаться с ней, его так и тянуло в сторону Снейпа. Может, попытаться утащить в какое-нибудь укромное, скрытое от чужих глаз место, и немного пообжиматься, поулыбаться ему в губы, зарыться пальцами в волосы. Без чего-то большего. Возможно, после сегодняшнего утра это для них новая норма? То, что они теперь могут делать? Ужасно хотелось проверить, но и послать Лили, конечно же, Джеймс не мог. Это же Лили, в самом-то деле! Кощунственно даже думать о таком! А как тактично от нее отделаться не представлял – у него всегда были проблемы с тактом. Но к счастью, кажется, она сама что-то такое заметила. Улыбнулась слишком уж многозначительно. Бросила неопределенное и намекающее: – Если у тебя есть какие-то важные дела, которые делают тебя счастливым, Поттер, то мог бы просто сказать. А затем подмигнула – Лили! Подмигнула! Да когда такое вообще случалось?! – развернулась и ушла. Возможности задумываться о странностях в ее поведении у Джеймса не было, он тут же развернулся к Снейпу, сияя… Но обнаружил, что недавно занятое им место теперь пустует, и тут же сдулся. Попытки искать ни к чему не привели. Если бы это не было невозможно в пределах Хогвартса, решил бы, что он аппарировал. Вот куда он так резко и быстро исчез?! Поэтому, поняв, что Снейпа нет и на ужине, Джеймс решил предпринять еще одну попытку поисков. Прихватил несколько тостов, кусок пирога, отделался от друзей словами о каких-то там обязанностях старосты, игнорируя все увеличивающееся подозрение в глазах Сириус и рассчитывая на то, что Ремус, храни Мерлин его светлую душу, отвлечет этого упрямого идиота. Здесь должен был помочь тот факт, что один его вид отвлекает этого упрямого идиота. Ха. А затем отправился искать Снейпа. Основное подозрение Джеймса пало на то, что, вполне вероятно, может обнаружить его в библиотеке – не новость и то, что обычно, когда он игнорирует Большой зал и потребность в еде, оказывается занят учебой и чаще всего ему свойственно находиться как раз там. В самых пыльных и отдаленных уголках, куда мало кто забредает. Еще одна информацию, которую Джеймс знает в качестве его главного злейшего врага… Хм. А не многовато ли знаний о Снейпе он для самого себя оправдывает тем, что просто должен был своего врага хорошо изучить? Так-то и остальные Мародеры знают о его привычке пропускать завтраки-обеды-ужины как раз из-за того, что им об этом рассказал заметивший тенденцию Джеймс. Ладно, неважно. В любом случае, его ожидания оправдались, и он действительно нашел Снейпа в библиотеке. Минут пятнадцать просто сидел и с улыбкой наблюдал за тем, как тот, сосредоточенный, хмурый и серьезный, строчит какое-то эссе, ничего вокруг себя не замечая. Наверное, Джеймс и правда немного чокнулся, раз такое времяпрепровождение показалось ему совсем неплохим. В свое оправдание он может сказать только, что в эти моменты Снейп не выглядит злобным, презрительным, переполненным отвращением к миру, так что такие исключительные случаи нельзя легко упускать. Но потом Джеймс все-таки решил его позвать, а то они так и всю ночь просидели бы. Это было ошибкой. Потому что именно после этого все вдруг начало рушиться. Без каких-либо предпосылок и видимых причин для этого. Вот что тогда на Снейпа нашло, Джеймс как раз и не понимает. В целом, его извечный яд и колючие, едкие реплики не становятся новостью, конечно, но в этот раз он превзошел самого себя. Пусть прошедший месяц они и провели в основном за тем, что трахались, но ведь было и другое. Разговоры, удивительно беззлобные споры, совместные шутки, лишенные привычного для них яда поддразнивания. Казалось, что они все-таки лучше узнали друг друга и немного сблизились, а случившееся утром это доказывало. Будто… Будто им наконец удалось перейти какой-то рубеж, выбраться на новый уровень, достигнуть чего-то хрупкого, но важного. Да и вообще Джеймс думал, что он за эти недели успел привыкнуть ко всем ядовитым ремаркам Снейпа и научился воспринимать их с юмором. Перестал ощущать, что они так уж сильно задевают. Или, может, в них просто стало чуть меньше яда – потому и перестало задевать. В любом случае, это казалось прогрессом. Очевидно, казалось. На этот раз ему удалось ударить словами так, что задело сильнее, чем когда-либо прежде. Теперь вдруг выясняется: Снейп считает, будто Джеймс стал бы использовать против него все, что за последний месяц узнал. Что растрепал бы всему Хогвартсу о происходящем между ними, просто чтобы унизить его. Что в принципе стал бы унижать, считая, будто, раз Снейпу нравятся всякие грязные разговоры в сексе – то ему должно нравится и унижение в реальной жизни. Что… Что мог бы устроить из всего этого какой-то гребаный розыгрыш. Ладно, Джеймс может признать, что иногда действительно бывает мудаком – и особенно бывал мудаком по отношению к Снейпу. Еще он может признать, что некоторые их с Мародерами розыгрыши подходили опасно близко к грани, пусть никогда и не переступали. Они знают, когда нужно остановиться, а даже если Джеймс с Сириусом временами почти заносило, у них всегда оставался Ремус, чтобы вбить в их головы чуть-чуть здравого смысла. Пока оба грань не переходят, он большую часть времени просто осуждающе хмурится в ответ на обычные мародерские глупости. Или участвует в этом сам, хах. Но вот если намечается что-то действительно серьезное, всегда вмешивается и знает, как привести их в себя и одернуть. Но уж точно никогда, ни за что, ни теперь, ни когда-либо прежде, Джеймс не стал бы устраивать розыгрыш, сыгранный на чужих чувствах. Даже чувствах Снейпа. А сейчас – особенно чувствах Снейпа. Но тот, кажется, считает его совсем уж распоследним ублюдком, верное? Наверное, его нельзя за это винить, учитывая, как прошли все семь лет их знакомства – и все равно… Даже эти, их недели, ничего для него не изменили? Не улучшили его мнения о Джеймсе? Похоже, даже лишь ухудшили. Допустим. Пусть так. Хотя он и не понимает, где прокололся, чем именно в своем поведении намекнул, что мог бы так со Снейпом поступить, но ладно. Вспоминая всю их историю, Джеймс хотя бы может приблизительно понять, откуда в принципе могли взяться такие рассуждения. Хотя все равно почему-то от этого, от всех услышанных слов, абсурдно больно и никакие попытки убедить себя, что это же Снейп, из-за него болеть не должно, не помогают. Но есть и то, что прошло совсем мимо понимания Джеймса. Почему именно сейчас? Еще утром все было хорошо! Казалось, он даже чуть-чуть оттаял, позволил подступиться к нему немного ближе не в физическом, а каком-то другом, куда более важном смысле. Тогда что такого произошло за день, что Снейп вдруг развернул свое поведение на сто восемьдесят градусов и решил вот так, как мощными бомбардо пройтись по нему всем, что говорил? Что Джеймс успел сделать не так? В какой момент этого дня ошибся, если они даже ни разу не разговаривали с самого утра и до этой свершившейся катастрофы? Или, может быть, Снейпу наговорили о нем чего-то такого, из-за чего вдруг ворвался? Но это мало похоже на реальность. Все-таки из всего Хогвартса, наверное, именно он считает Джеймса самым большим мудаком, так что вряд ли нашелся бы кто-то, даже из Слизерина, кто сумел бы каким-то невероятным образом ухудшить его мнение. В чем тогда гребаное дело? Почему Снейп вдруг стал таким… Таким разъяренным, холодным, бездушным. Даже по своим меркам – слишком ядовитым, настолько, что яд, кажется, готов был весь Хогвартс затопить; пропитать и разъесть собой вековые каменные своды. Если он все это время думал о Джеймсе так, то почему не высказался раньше? Неужели, настолько разозлился из-за того, что он притащил еды и некоторое время просто наблюдал? Но как-то реакция слишком уж мощная для такого! Да и к тому моменту, когда удалось Снейпа найти, ленты на его волосах уже не было, хотя весь остальной день была. А значит, что-то случилось еще до появления Джеймса. Вопрос только – что? Ну так и почему взрыв произошел именно, черт возьми, сейчас, когда все шло по-настоящему хорошо?! Когда у него появилась надежда, что… Что… Ну какая может быть надежда – резко одергивает он самого себя, на себя же раздраженный. До выпускного осталось всего ничего, чуть больше месяца, а потом все. Вообще все. Они разойдутся в противоположные стороны: Джеймс в сторону Ордена Феникса и Аврората, а Снейп в сторону Тролльдеморта и Пожирателей смерти, заполучать новую, очень сомнительную татуировку себе на предплечье. Так что это в любом случае было обречено на ничто. Всегда было. Наверное, так даже лучше – то, что все это оборвалось сейчас, прежде чем стало еще хуже, прежде чем он еще дальше провалился в глупые, невозможные иллюзии. Просто лучше бы, раз у Снейпа столько всего, оказывается, накипело, высказал свои претензии хотя бы вчера. Главное, чтобы до сегодняшнего утра, когда Джеймс позволил себе катастрофические мысли о возможности чего-то большего между ними двумя, чем простая грязная ебля. Без этого было бы… все равно больно, наверное, но, может, не настолько тяжело. Все-таки надежда не такое уж однозначно положительное явление. Она может как помочь, вытащить со дна. Так и, наоборот – опрокинуть еще глубже, если себя не оправдывает. Наверное, если бы Снейп узнал о том, что у него в голове появились хоть какие-то сентиментально-слащавые размышления о них двоих, то презрительно ухмыльнулся бы и обозвал его тупым гриффиндорцем. Даже не сказать, чтобы был неправ. Уровню собственной тупости Джеймс поражается и сам. Что с ним не так, если он это допустил?! Совсем идеально было бы, конечно, вообще ничего этого не начинать – отступить тогда, в день своего восемнадцатилетия, вместо того чтобы отказываться проигрывать, продолжать бросать вызов и провоцировать. Ну, или вовсе не устраивать драку, из-за которой Макгонагалл назначила им ту самую отработку. Тогда тот вечер прошел бы именно так, как и планировалось. Веселясь и расслабляясь, не думая ни о каких Снейпах на устроенной друзьями вечеринке в гостиной Гриффиндора, которая по-настоящему и началась только после того, как Джеймс вернулся тогда с отработки, наконец явив им свой лик – цитата драматичного Сириуса. Только по итогу он вообще никакого удовольствия от устроенного в его честь праздника не получил, только выдавливал из себя улыбки, чтобы никого не обидеть и никто никаких вопросов на задавал. Из-за чего все еще чувствует себя виноватым – все-таки его друзья старались. А у него в голове был один Снейп. До сих пор – один Снейп. Да чтоб его! Но теперь, когда все наконец закончилось, дальше должно стать проще, – думает Джеймс. Он выбросит этого слизеринского ублюдка из головы, вновь сосредоточится на действительно важных вещах: последние месяцы в Хогвартсе, ЖАБА, Аврорат, его друзья, Орден Феникса. Может, с какой девчонкой начнет встречаться, чтобы забыть… нет, этот пункт он сразу вычеркивает – не настолько Джеймс придурок, чтобы обманывать кого-то и встречаться, пытаясь выбросить из головы другого человека. Но у него и без этого достаточно того важного, на чем стоит сконцентрироваться. В его жизни для Снейпа нет места – и это обоюдно. Так что все в порядке. Иначе все равно не могло случиться. Но проблема в том, что сложновато вычеркнуть из своих мыслей человека, которого все равно приходится видеть каждый день. Ночью Джеймсу так и не удается толком уснуть, идиотский Снейп отказывается убираться к дементорам из головы, их разговор снова и снова всплывает в сознании вместе с мыслями о том, что мог сделать иначе, как все исправить, какими словами объяснить так, чтобы это, чтобы они не закончились… Тупо! Бессмысленно! Потому что Снейпу явно не нужны были никакие объяснения! Не хотел он ничего слушать! Плевать ему на то, что Джеймс никогда не считал это чем-то плохим, раз ему нравится немного грубости и грязных разговоров в сексе. Да, самому хотелось бы чуть больше – намного больше – нежности и ласки, потому что вот такой он сентиментальный, слащавый болван, тупой гриффиндорский придурок. Но не может отрицать, что и так, как у них было – очень горячо и охренительно. Только вот Снейп уже сделал свои выводы и ему нет никакого дела до того, что на самом деле Джеймс никогда, ни за что не стал бы оборачивать происходившее между ними против него. Поэтому вряд ли в этом случае помогли бы хоть какие-то слова. Смысла об этом думать нет. Нет смысла беспокоиться, терзаться, мучиться из-за человека, которому. На него. Плевать. Джеймсу тоже должно быть плевать. Должно! Тогда почему с этим не складывается?! По итогу поднимается он невыспавшийся, раздраженный, скрипящий зубами, едва не впервые в жизни ощущая себе настолько разозленным, жаждущим пойти и проклясть кого-нибудь – желательно слизеринского, сальноволосого, крючконосого и упыристого. Это же надо было настолько забраться в голову, что теперь его оттуда не выгнать! На квиддичной тренировке, назначенной перед завтраком, Джеймс в результате немного, совсем чуть-чуть лютует. Но это оправданно, если честно! Все-таки у них на носу – финальный матч. Самый последний в жизни Джеймса, вообще-то. Может, конечно, в будущем он и будет играть в квиддич, но вряд ли на хоть сколько-нибудь серьезном уровне. Скорее всего, исключительно ради удовольствия в каких-нибудь дружеских матчах. Хотя ему и хотелось бы податься в профессиональный квиддич, но, учитывая войну, сейчас не время для этого. Конечно, рано или поздно война закончится, и закончится точно их победой, другой вариант Джеймс даже не рассматривает. А вот будет ли он жив, будет ли возможность сменить карьеру и все-таки заняться профессиональным квиддичем… В эту сторону ему не нравится думать. Ну, начнет загонятся на эту тему – и что? Какая польза от этого? Лучше сосредоточиться на самой борьбе и на вере в лучшее, чем на возможных неблагоприятных исходах для него самого. Так просто смерти в любом случае его не достать. Сейчас главное, что для Джеймса это будет финальный матч, как для гриффиндорца и капитана команды. Так что это его обязанность. Отвоевать для них победу и кубок. А значит, и тренировки должны соответствовать поставленной задаче. Ребята из команды пытаются возмущенно бухтеть что-то о жуткой тирании, но стоит Джеймс просто бросить на них один взгляд, без каких-либо слов – как они все тут же затыкаются и, хоть посматривают недовольно, продолжают тренироваться и слушаться своего капитана. Ну надо же. Это он у Снейпа так злобно научился смотреть, заставляя людей замолчать одним зырком? Или это просто сам Снейп виноват, что уровень злости Джеймса подскочил аж настолько? В любом случае – вина за Снейпом. Очевидно Значит, на нем и нужно срываться, а не на команде – но… Срываться-то Джеймсу совсем не хочется. Все эти мысли о том, чтобы пойти и проклясть его – так, только мысли, никакого реального желания это сделать. На самом деле, куда сильнее злости в нем усталость и мрачность, даже нетипичная для него апатия. Хочется сложить лапки и делать одно большое ни-че-го, пока наконец не отпустит, пока Снейп не уберется из головы, а боль за ребрами не растворится. Но Джеймс не из тех, кто бездействует. Так что после тренировки он упрямо тащит себя на завтрак, отказываясь что-либо в привычном распорядке дня менять только из-за того, как сильно ему не хочется видеть Снейпа – или, что куда хуже, как сильно ему хочется увидеть Снейпа. Стоит зайти в Большой зал, как взгляд инстинктивно ищет нужную макушку, тут же находя, и Джеймс мысленно раздраженно на себя за это рычит. Вот только поделать ничего не может. Примечает, что волосы-то на этой макушке опять грязные, что не удивительно. Но вдруг вспоминается зеленая лента, собирающая их в пучок. Вспоминается презрительное… …сжег. Было мерзко. Боль за ребрами становится ощутимее и Джеймс, поджав губы – это тоже у Снейпа подхватил или что? – заставляет себя отвернуться и направиться к гриффиндорскому столу. Заставляет себя не присматриваться к крючконосому, бледному лицу. Без того знает, что увидит – конечно же, он отлично себя чувствует. Ему все равно. У него нет никаких причин для переживаний и беспокойств. Скорее уж наоборот – наконец избавился от досадной помехи в лице одного гриффиндорского придурка, какое облегчение! Страдает тут только тот самый упомянутый гриффиндорский придурок. На то он и придурок. Весь день настроение остается мрачным и угрюмым, и хотя Джеймс пытается улыбаться и притворяться, будто все в порядке, увы, он никогда не был хорошим актером. Но сейчас впервые, когда по-настоящему об этом жалеет. Его взгляд против воли продолжает искать Снейпа, возвращаться к нему снова и снова, из-за чего он лишь сильнее злится на самого себя. А тот в ответ вовсе, кажется, не замечает его, игнорирует так легко, будто не было прошедших недель, будто никакого Джеймса Поттера по определению не существуют в поле его зрения, в границах его мироздания. От этого становится только еще больнее. Только сам Джеймс здесь единственный, кто придавал значение тому, что между ними происходило, верно? Почему это вообще становится для него хоть сколько-то новостью? Будто не знал, что именно так все и будет! Вот уж действительно – гриффиндорский. Идиот. Если бы они успешно вернулись к тому, как все было до этих нескольких недель, то сейчас скалились бы друг на друга, швырялись едкими репликами, хватались за волшебные палочки на грани того, чтобы устроить дуэль. Или действительно дуэль устраивая. Но вместо этого они просто притворяются, что друг друга не замечают. Ну, или один – Джеймс – притворяется. А второй – Снейп – действительно не замечает. Вроде бы, от этого должно быть проще. Только вот как-то ничего не проще. Следующие дни проходят в том же ритме. Хотя Джеймс думает, что постепенно его должно начать отпускать, по итогу наоборот, ощущает себя лишь все мрачнее и апатичнее. Зато вот у Снейпа, кажется, все просто отлично – он не выглядит так, будто у него в жизни произошло какое-то крушение, хоть сколько-то существенное событие, и спокойно существует себе дальше. Ну, хоть кому-то из них здесь хорошо. Конечно, друзья замечают его состояние, но Джеймс совсем не настроен об этом говорить и отвечать на вопросы. К счастью, Ремус – спасибо Мерлину за его существование! – это явно улавливает, потому что принимается останавливать порывы все сильнее обеспокоенного Сириуса расспросить его, обсудить происходящее, проклясть-того-кто-там-привел-его-лучшего-друга-брата-платоническую-родственную-душу-в-такое-состояние. Практически цитата, только с меньшим градусом драматизма. Безусловно, друзья для Джеймса – самые важные ему люди, его семья, но прямо сейчас он не в состоянии перед ними объясняться, так что начинает немного всех избегать, предпочитая одиночество. Конечно, у него и раньше бывали моменты, когда хотел немного побыть один, но не из-за каких-нибудь разрушительных событий в жизни, а просто потому что, как ему кажется, всем иногда это нужно. Возможность остаться наедине с собой и выдохнуть. Большую часть времени Джеймс все-таки предпочитает компанию: привлекать внимание, искрить, улыбаться, общаться с людьми, поднимать всем настроение глупыми… то есть, гениальными шутками. Поэтому вот такая склонность сбегать в одиночество – это совсем не о нем. Ему незнакомое. Но лучше уж это, чем выжимать из себя фальшивые улыбки и избегать неудобных вопросов. Да уж, не так Джеймс планировал провести свои последние месяцы в Хогвартсе. Он понимает, что должен взять себя в руки – нельзя позволять какому-то там Снейпу все рушить или, тем более, ссориться из-за него с друзьями! А если так пойдет, если наконец не решиться и обо всем случившемся им не рассказать, то все может как раз к ссоре привести. Этого допустить нельзя. Из-за чего-либо в принципе. Тем более из-за гребаного Снейпа, какого дементора, как вообще к этому пришел. Но Джеймсу просто нужно немного времени. Чтобы собраться. Успокоиться. Чтобы отболело и остыло. Еще чуть-чуть. Вот завтра ему точно станет лучше. Или послезавтра. Или… Да что этот идиотский Снейп с ним сотворил?! Даже из-за Лили настолько плохо никогда не было! К четвертому дню – да, он считает гребаные дни, какой жалкий, – Джеймс ощущает себя уже совсем выжатым, когда заходит в кабинет зельеварения, возможно, впервые за семь лет задолго до начала урока. Ну, если не считать нескольких случаев, когда это нужно было для подготовки розыгрыша, конечно. Но сейчас он, совсем немного, избегает своих друзей. То есть, на самом деле избегает конкретно Сириуса, который выглядит все более решительным в своем намерении с Джеймсом поговорить. Но по цепочке избегает и Ремуса, который находится всегда где-то поблизости от него, пытаясь сдерживать от дружеских благородных порывов. А, соответственно, избегает и Питера просто потому, что у него талант вбрасывать неуместные, нетактичные замечания, сам этого не понимания, а Джеймс сейчас не в состоянии с таким справляться. По итогу – вот он, в кабинете зельеварения, планирует чинно сесть за парту, достать книгу и учиться до самого начала урока, и до чего он вообще докатился. Одиннадцатилетнему Джеймсу Поттеру, который переступал порог Хогвартса с намерением вписать свое имя в историю и все тут перевернуть, а не уроки учить, было бы за него стыдно. Но этим планами все равно не суждено сбыться. Потому что, стоит ему переступить порог, как Джеймс тут же замирает. Потому что, вопреки его ожиданиям, он тут оказывается не один. В компании одновременно самого предсказуемо находящегося здесь человека – все-таки кабинет зельеварения, – но в то же время того, кого хотел бы видеть меньше всего. Или больше всего. Как все сложно. В общем, да, Снейп обнаруживается возле стеллажа с какими-то пузырьками и что-то там перебирает, а Джеймс ненавидит себя за то, что тут же жадно прикипает к нему взглядом. Было бы, к чему вообще прикипать! Стоит там со своим крючковатым носом, грязными патлами, по-ястребиному цепкими глазами, поджатыми губами, весь такой тощий, бледный и костлявый… Кажется, или еще более тощий, бледный и костлявый, чем обычно? Почему это Джеймс вдруг ощутил беспокойство за него из-за этого наблюдения?! Ему не должно быть до этого дела! Вообще никакого! Да пусть хоть заморит себя голодом, плевать! …не плевать. О, да чтоб его! Но, что еще ужаснее, несмотря на все произошедшее и все доводы рассудка, все равно ему хочется, прямо-таки будто каким-то заклинанием тащит подойти к этому отталкивающему – во всех смыслах – слизеринскому упырю и обнять его сзади, и уткнуться носом в шею, и прижаться губами к шейным позвонкам, и просто ощутить его опять в своих руках, ощутить тепло его тела, согреть собой его, как выяснилось за последний месяц, легко мерзнущего. Как только выживает в промозглых слизеринских подземельях? Даже приходится сжать руки в кулаки, чтобы удержать себя от порыва. Ну только этого еще не хватало! Наверное, Джеймсу сейчас лучше развернуться и уйти, побродить где-нибудь, подальше ото всех, а вернуться уже ближе к началу урока. Просто на всякий случай. Но, с другой стороны – он же гриффиндорец, а гриффиндорцы никогда ни от чего не бегут. Почему это Джеймс должен начать сбегать из-за какого-то там Снейпа, если никогда так не поступал?! Но пока он стоит там, в дверном проеме, и колеблется, пытаясь решить, что делать дальше, ситуация сама все решает вместо него. Потому что так и не замечающий чужого присутствия, сосредоточенный на пузырьках с зельями в своих руках Снейп вдруг случайно задевает локтем стеллаж, приглушенно зашипев, из-за чего тот начинает пошатываться. Ничего особенного. Незначительная случайность. Если бы не тот факт, что Джеймс замечает, как стоящий на самой верхней полке стеллажа ящик начинает из-за этого кренится, грозя вот-вот упасть на голову не замечающего этого, глядящего на свой локоть Снейпа. Натренированные квиддичем инстинкты охотника срабатывают раньше, чем он может полностью ситуацию осознать, и его уже швыряет вперед. Какая-то секунда – и Джеймс оказывается рядом, успевая придержать ящик и толкнуть его дальше на полку раньше, чем тот все-таки расшиб бы голову Снейпу. Отдаленным краем сознания он понимает, что, возможно, рациональнее было бы использовать магию, но у него почему-то есть иррациональное чувство, что, пока доставал бы палочку, уже стало бы слишком поздно. Только теперь, запоздало, Джеймс ощущает укол страха при мысли о том, что чуть не случилось, и уже хочет раздраженно зарычать, чтобы Снейп был осторожнее. Но, когда переводит на него взгляд – наконец осознает, в какой ситуации они оказались. Потому что теперь Джеймс стоит, почти прижатый к его спине грудиной, случайно заперший в клетку своих рук, одна из которых все еще упирается в полку, где стоик ящик, а вторая – в боковую стенку стеллажа. Прямо перед глазами – шея Снейпа, скрытая волосами, и против воли вспоминается, как красиво эта тонкая, почти изящная шея выглядит, если приподнять волосы и завязать лентой в пучок. Насколько приятно прижиматься к бледному изгибу губами, легко покусывать, вылизывать и исследовать, пока он рвано дышит и сильнее откидывает голову, предоставляя доступ. Реагирует так, что понемногу сносит мир со столпов. Вид этой шеи в последние недели все отчетливее будил в Джеймсе что-то незнакомо хищное, звериное, заставляющее впиваться в кожу зубами до остающихся следов. Сейчас там следов нет. Либо успели сойти с последнего их раза, либо Снейп магией избавился от любых напоминаний о нем. Хочется вновь впиться зубами – грубо и ласково, вновь оставаясь хотя бы временной памятью о себе. Хочется ткнуться носом в волосы и глубоко-глубоко вздохнуть – и плевать, что грязные, это совсем не ощущается мерзко. Хочется обхватить руками поперек живота и прижать к себе, осесть касанием губ на шейных позвонках, как думал там, еще в дверном проеме, считанные секунды назад. В горле пересыхает, сознание мутнеет, Джеймса немного ведет. Ему хочется. Хочется… Кажется, он и впрямь соскучился по Снейпу? Так сильно соскучился. Не по сексу с ним – хотя и по этому тоже, конечно. А просто по… По близости. По присутствию. Даже по его колким, едким репликам и презрительным взглядам – сейчас Джеймс вдруг завидует себе прошлому, у которого были хотя бы постоянные ссоры с конфликты со Снейпом, потому что у нынешнего нет даже этого. Во что он вляпался? С каких пор стал таким жалким? В какой момент Снейп превратился для него в зависимость настолько, что без него весь мир вдруг помрачнел и посерел? Но Джеймс стискивает зубы, сжимает крепче пальцы на стеллаже – и запрещает себе что-либо делать. Ему нельзя, больше – нет. Все закончилось, нужно это теперь принять и жить дальше, потому что у них все равно никогда не было шанса – приходится напомнить самому себе. Не было, нет, быть не может. Так что сейчас Джеймсу нужно отступить. Развернуться. Уйти. Но почему настолько сложно заставить себя это сделать? Они впервые настолько близко друг к другу с тех пор, как поссорились, и ему всего лишь… Нужно еще немного. Еще минуту-другую. Просто побыть рядом, ничего больше не делая. В этом же нет ничего страшного, да? Отяжеленная безнадежностью и отчаянием голова сама клонится вниз и Джеймс не может удержаться хотя бы просто от того, чтобы прижаться лбом к костлявому, тонкому плечу Снейпа и шумно, обреченно выдохнуть, крепко зажмурившись. Когда он на расстоянии – больно. Когда он рядом – еще больнее. Потому что приходится себя на поводке удерживать, но отказаться от этого все равно так сложно. Если бы Джеймс мог вернуться на несколько недель назад, то врезал бы самому себе и не допустил бы вообще того, чтобы та отработка случилась. Но есть и другая его часть, которая на самом деле совсем не хочет вмешиваться в ход событий и что-либо менять, даже если бы такая возможность появилась. Ведь эти недели были на самом деле не так уж и плохи, а? В чем-то вовсе были восхитительными. Еще бы только еще не было теперь так, нахрен, больно. Но во всем происходящем есть один факт, который, к счастью, немного приводит Джеймса в себя и заставляет его сознание чуть-чуть проясниться. Сам Снейп. Который не отталкивает, не шипит яростно, не пытается проклясть, как можно было бы ожидать – нет, все гораздо хуже. Потому что он так и продолжает стоять, замерев. Его плечо подо лбом Джеймса – единственное место, где они со Снейпом соприкасаются – ощущается не просто застывшим, а окаменевшим. За последние недели так не было ни разу – он всегда реагировал на близость Джеймса, на касания Джеймса. Одобрительно, жадно, требовательно. Подавался навстречу, подставлялся, прогибался, тянулся инстинктивно к нему, извергая при этом проклятия, но никогда не пытаясь по-настоящему оттолкнуть. Ни физически, ни словесно. Но и полного отсутствия реакции тоже никогда не было – зато есть сейчас. От этого Джеймс ощущает, как у горле у него начинает копиться желчь. Вот так, значит, да? Даже если он настолько близко – Снейп теперь на него не реагирует? Или настолько презирает, что замирает от отвращения, не считая нужным даже зашипеть на него? Не считая достойным даже такого своего внимания? Насколько Джеймс – несущественный, лишний элемент в картине его мира, а? Больно. От чего ж так больно-то? Еще один шумный выдох, пальцы, сжимающиеся на полках так, что можно отчетливо услышать треск. А потом он наконец кое-как заставляет себя поднять голову, заставляет себя от Снейпа отступить: шаг, второй и третий, дальше, дальше и дальше, больнее, больнее и больнее. Отворачивается и, больше на него не глядя – бросает короткое, хриплое, такое равнодушное, как может: – Осторожнее, Снейп. Но вместо того, чтобы отправиться к двери, как подмывает сделать, Джеймс идет к своему привычному месту за столом. Потому что все еще не собирается бежать. Если Снейпа не устраивает его присутствие, то он всегда может уйти сам. Никто его здесь не держит. Никто один из них второго не держит и это просто восхитительно, так и должно быть, только больно-то все равно. Тот ничего не говорит в ответ, и, усевшись, Джеймс невольно боковым зрением выхватывает его фигуру, понимая, что Снейп так и стоит там же, ни на миллиметр, кажется, не сдвинувшись. Он почему-то продолжает оставаться каменным изваянием с минуту-другую прежде, чем наконец приходит в движение, вновь принимаясь перебирать пузырьки с зельями так, будто ничего особенного сейчас и не произошло. Будто никакого Джеймса Поттера здесь и нет. Типично. Больно. Почему становится только все больнее и больнее? Когда уже отпускать-то начнет? Они так и продолжают игнорировать присутствие друг друга, пока Джеймс утыкается невидящим взглядом в книгу, не в состоянии прочитать и осознать ни строчки, а кабинет наконец начинает заполняться студентами. К счастью, это последний урок, потому что после этого он ощущает себя выжатым куда сильнее, чем после утренней тренировки по квиддичу. Попытки не смотреть на Снейпа отнимают слишком уж много энергии и зельеварение тянется, кажется, несколько часов или, может быть, даже дней. Так и не получается понять, что все-таки хуже. Смотреть на него или не смотреть. Больно и так, и так. Горько и так, и так. Сложно и так, и так. Восхитительная вариативность, конечно. Когда Джеймс возвращается в гриффиндорскую гостиную, там почти никого нет, и его взгляд останавливается на сидящей у камина не диване Лили, которая читает книгу. Вообще-то, здесь достаточно свободных мест, но Джеймс, который всегда плохо переносил слишком длительное одиночество, а за последние четыре дня им пресытился, целеустремленно направляется именно к ней. Знает – она, как и Ремус, пусть часто замечает больше остальных, но приставать с расспросами и давить на него не будет. Зато к ней при этом не прилагается обязательно маячащий где-нибудь рядом Сириус, который как раз все это очень даже может. Так что Джеймс валится усталой грудой на диван, укладывая затылок у Лили на коленях, на что получает от нее, даже не оторвавшей взгляда от книги, сухо: – Куда это ты свою патлатую голову пристроил, Поттер? – На самое удобное место в мире, очевидно, – парирует он, ухмыльнувшись, и только тогда Лили наконец отрывает взгляд от книги, чтобы посмотреть на него с вскинутой бровью. Протянув руку к Джеймсу, она тычет пальцем ему в щеку и отвечает чуть насмешливо: – О. Так ты все еще умеешь улыбаться. За последние четыре дня я начала в этом сомневаться, – но он знает ее достаточно хорошо, чтобы уловить в добродушной насмешке тщательно скрываемое, я для него такое очевидное беспокойство. Ухмылка тут же сползает с губ, и Джеймс морщится – ну конечно, она заметила. В этом можно было вообще не сомневаться. – Если я сейчас скажу, что не понимаю, о чем ты – это же все равно не сработает, да? – со вздохом ворчит он, и Лили невозмутимо подтверждает. – В точку, Поттер. Рада, что твои когнитивные функции все же не нарушены. – Вот нравится же тебе швыряться в меня всяким заумными маггловскими фразами и заставлять чувствовать себя тупым, – пытается изобразить недовольство Джеймс, но уголки губ у него все-таки опять приподнимаются – немного вымученно и вместе с тем искренне. Все-таки есть люди, рядом с которыми улыбки даются проще даже в такие моменты, когда кажется, что он действительно разучился это делать. Улыбаться. Лили, Сириус, Ремус, Питер… Возможно, рядом с ними ему было бы немного проще пережить все, что сейчас с ним происходит, или, если не пережить – забыться и отрешиться от этого. Если бы только можно было ни о чем не рассказывать, ничего не обсуждать, душу не изливать, и все просто согласились бы притвориться, что ничего не происходит и у него все в порядке. Только вот друзья у Джеймса даже слишком хорошие, чтобы так поступить. Они могут на время отступить и дать ему пространство – как Ремус или Лили. Но потом все равно примутся осторожно расспросами атаковать в попытке помочь. А он даже не заметит начала этой атаки до тех пор, когда бежать от этого будет уже поздно. – Просто ты и есть тупой, – коротко и нахально ухмыляется ему Лили, но Джеймс отмахивается от нее легкомысленным: – Ты не считаешь так на самом деле. – Иногда – считаю. Вот как сейчас, когда ты уже четыре дня ходить весь такой поникший и несчастный, как пнутый хозяином щенок, и, кажется, не собираешься ничего с этим делать. Как самый настоящий тупица, – твердо произносит Лили с присущей ей бьющей по ребрам честностью, но затем добавляет чуть осторожнее и мягче: – Итак. Ты хочешь об этом поговорить? Конечно, этого следовало ожидать, тем более, если сам, добровольно к ней подсел. Но… – Вообще-то, я пришел к тебе как раз потому, что не хочу об этом говорить, – тихо признает Джеймс. Обычно Лили достаточно тактична, чтобы после таких слов кивнуть и оставить тему, никогда не давя и не пытаясь что-либо выпытать, выжидая подходящего момента для разговора. Но, возможно, на этот раз она и так уже выжидала достаточного долго, так что поджимает губы с недовольством и упрямство заявляет: – А мне кажется, что тебе нужно поговорить. – Эванс, – чуть напрягшись, бросает Джеймс с легким намеком на отчаяние, надеясь – уж этого всегда понятливой Лили хватит, чтобы все-таки оставить его в покое. Потому что ему правда, правда сейчас не до того. Оставаться одному слишком тошно: почему-то это короткое взаимодействие со Снейпом, которое и взаимодействием-то не назовешь, вместо того чтобы немного помочь, раз уж появилась возможность хоть чуть-чуть побыть с ним рядом – только наизнанку вывернуло и сделало все хуже. Это, наверное, как перед носом у наркозависимого помахать дозой и тут же забрать – ломка станет только еще сильнее. Он то ли у Лили, то ли у Ремуса такое сравнение подхватил, но впервые оказался в ситуации, когда оно кажется уместным. Так что теперь у Джеймса ощущение такое, что, если сейчас опять попытается ото всех сбежать, то может и с башни решить прогуляться без метлы и волшебной палочки, лишь бы от этих давящих, неприятных, тошнотворных чувств избавиться. Конечно, никогда на самом деле так не сделает, он из тех, кто предпочтет бороться до конца, какой бы катастрофичной ни была ситуация. Просто впервые такие мысли вообще приходят в голову и это… это хреново. Очень. Так что лучше ему сейчас, наверное, одному не быть, а то совсем во всем этом погребет. Только вот и говорить о происходящем Джеймс не в состоянии. Не может. Не сейчас. Без того слишком больно. Больно. Больно. Поэтому он почти готов умолять Лили притвориться, будто ничего не происходит. Но, возможно, Джеймс выглядит достаточно хреново для того, чтобы на этот раз она не поддалась и не отступила, вместо холодно парировав: – Поттер. Пару секунд они сверлят друг друга упрямыми взглядами, и Джеймс все-таки пускается до того, что глазами умоляет ее… …пожалуйста, не спрашивай, не настаивай, не дави, я сейчас к этому не готов. К счастью, Лили все-таки эту его мольбу, кажется, считывает и к ней прислушивается, потому что вздыхает, наконец отступает. Произносит с легким намеком на разочарование: – Ладно. Как пожелаешь. Хочешь вести себя, как тупица – кто я такая, чтобы тебе в этом мешать? – и возвращается к своей книге Хотя разочаровывать Лили Эванс последнее, чего Джеймс хочет в этой жизни – она все еще его богиня, даже если исключительно в платоническом смысле и чувства у него к ней только дружеские, – но все-таки говорить он действительно не готов. Даже с Лили. Даже если это делает его тупицей, который совсем не по-гриффиндорски все-таки бежит от проблем, пусть и прямо сейчас не буквально. Когда Джеймс уже успевает расслабиться, думая, что на этом разговор закончен – краем глаза замечает легкое движение волшебной палочки у нее в руке, но не придает этому значения, позволяя себе, впервые за четыре дня, немного отпустить напряжение. Это он зря. Потому что знает Лили Эванс и должен был понимать – да, может, она умеет быть тактичной и не лезть не в свое дело, но еще умеет быть и невероятно, непрошибаемо упрямой, когда считает себя правой, а чье-то поведение глупым. Как поведение Джеймса сейчас. Стоит ей вообще уверовать в собственную правоту, и ее уже будет не остановить никаким ступефаем. Повезло все-таки миру, что обычно Лили действительно оказывается права, а иначе они все были бы обречены – в такие моменты никакие доводы она не слушает и прет вперед до тех пор, пока не добьется своего. Как истинная гриффиндорка. Джеймс по-настоящему ею восхищается. И ее побаивается, у него же все-таки есть кое-какой здравый смысл – лучше ей этот пункт не озвучивать. Наверняка будет в восторге. Но еще он идиот, который прямо сейчас не ожидает никакого подвоха. Поэтому вдруг прозвучавшие, притворно-небрежные слова: – Но я просто обязана это сказать. Никогда не думала, что однажды увижу Джеймса Поттера, тоскующим по Северусу Снейпу. Заставляют его в первую секунду удивленно, непонимающе моргнуть. А затем вскинуться в ужасе, судорожно оглядываясь и пытаясь вскочить с места, от чего его останавливает фыркнувшая Лили, надавившая на грудную клетку своей тонкой и кажущейся хрупкой, но удивительно сильной рукой, тем самым заставляя вновь заваливаться на спину. Пока Джеймс продолжает оглядываться вокруг, пытаясь понять, услышал ли кто-нибудь ее слова, она беззлобно закатывает глаза и хмыкает: – Успокойся. Я наложила на нас заглушающие чары, никто меня не услышал. А. Так вот, что это было за движение палочкой. Очень похоже на всегда предусмотрительную Лили. Ну конечно, она подготовилась прежде, чем швырять такими заявлениями, как бомбардой. Он немного успокаивается из-за того, что по крайней мере, ему не придется разбираться с чужой реакцией на ее слова. Или с реакцией Сириуса, когда до него дойдут ее слова. Или с реакцией Снейпа… В общем, да, разбираться не придется. Но длится этот эффект недолго, потому что теперь Джеймс сам начинает осознавать эти самые слова. Наверное, не стоит так уж сильно удивляться, что Лили все поняла. Уж с ее-то внимательностью, проницательностью и умом. Если бы он просто задумался о таком варианте, то, наверное, осознал бы, что она давно уже должна была все понять. Каким-то как вероятным, так и невероятным образом. Потому что с ней и не может быть иначе. Но Джеймс не задумывался. Хотя бы просто потому, что в его голове последние несколько недель было слишком много Снейпа, а для всего остального там осталось слишком мало места. Идиотский Снейп. Так что по итогу он, пожалуй, и не так сильно шокирован, как сам от себя ожидал. – Я так понимаю, что-либо отрицать бессмысленно? – невесело фыркнув, безнадежно спрашивает Джеймс, и Лили непроницаемо подтверждает: – Смекаешь, Поттер. Весь сдувшись и растекшись по дивану бесполезной лужей, он супится, не зная, что ему теперь с этим делать. Очевидно, она уже порядочно зае… задолбалась, или все-таки заебалась наблюдать за его страданиями, раз вместо того, чтобы ждать, когда Джеймс признается, решила швырнут в него тем, что уже поняла сама. Остается с этим только смириться. Ладно, теперь есть человек, с которым он может все обсудить, которому при этом доверяет. Но хорошо это или плохо? Готов ли он что-либо обсуждать? Да и что здесь вообще обсуждать, если на деле нужно просто выкорчевать Снейпа из своей головы и все на этом? Будь это еще и действительно так просто. Выкорчевать его. Но, пусть и нет ничего удивительного в самом факте того, что Лили все поняла, очень на нее похоже – как именно это произошло? – Неужели, я был настолько очевиден? – обреченно спрашивает Джеймс. А она бросает на него странный взгляд и, после секунды размышлений, задумчиво отвечает: – Не для остальных, не думаю. Но для меня – да. Я знаю тебя. Ты один из моих лучших друзей, и мы когда-то даже встречались. Так как я могла по одному твоему взгляду не понять все, когда знаю даже, как слюняво ты целуешься… – Эй! Тебе нравились мои поцелуи! – чуть веселеет и изображает возмущение Джеймс, легко бодая ее головой в живот. – Ладно, ты был не так уж плох, – снисходительно фыркает Лили, заулыбавшись. Но, хоть она и дразнит его, Джеймс знает – ей было хорошего с ним также, как и ему было хорошо с ней. Просто не срослось. Что-то не состыковалось. Чего-то не хватило. Оказалось, что простого хорошо – недостаточно, особенно, когда он годами верил, что Лили его та самая, большая и эпичная история любви. Оказалось, нет. Они все-таки не друг для друга и оба заслуживают большего, чем простое хорошо. А жаль. У них бы получилось сделать друг друга действительно счастливыми и стать прекрасной парой. У них это и получилось. Только вот заставить себя чувствовать сильнее и ярче не в их силах, а заниматься самообманом никто из них не собирался. Но сложно не задуматься сейчас о том, что, будь они все еще с Лили вместе – не случился бы никакой Снейп и жизнь была бы настолько проще. Хотя Джеймс и не тот человек, который выбирает проще. Ладно, это уже прошлое и больше неважно. Сейчас они друзья и это у них выходит лучше, чем быть парой. Ну, хотя бы он не был совсем уж очевидным для остальных в последние недели, а то еще не хватало потом узнать, что уже вся школа все просекла, потому что Джеймс каким-то образом одним своим видом сигнализировал… …я трахаюсь со Снейп, а теперь живите с этим. – Хотя дело не только в тебе, – продолжает тем временем опять посерьезневшая Лили, и непонимающе вскинувший бровь Джеймс вновь концентрирует все внимание на ней. – Все-таки, мы с Севом подружились еще за несколько лет до Хогвартса, и пусть последние два года не общались, я все еще знаю его. Поэтому вижу, как он на тебя смотрит. Он ни на кого и никогда больше так не смотрел, – загадочно договаривает она, коротко и слишком уж хитро улыбнувшись. – Как – так? – бурчит в ответ совсем не впечатленный этими словами, нахмурившийся Джеймс, и с горькими ехидными нотками спрашивает: – С таким уровнем ненависти, злобы и презрения? – Предыдущие семь лет – да, – легко подтверждает Лили, игнорируя ехидство, и ее хитрая улыбка становится только шире, когда она продолжает: – Но в последние несколько недель его взгляд на тебя становился все большей противоположностью ненависти, злобе и презрению. О. Ладно. Такого он точно не ожидал. То есть, его не удивляет то, что сам был очевиден для нее – актер из него действительно отвратительный, да и не забыл еще, как не мог удержаться от улыбки при одном взгляде на Снейпа в тот день, перед их ссорой. Тут уж спасибо просто за то, что не очевиден для вообще всех. Но если понять что-то можно было не только по нему одному – это уже новость. От ее слов сердце Джеймса по-глупому пропускает удар, но он не позволяет им себя обнадежить, зная, что потом будет только хуже. Конечно, Лили не из тех, кто стал бы о таком врать или такое надумывать, но звучит слишком нереально, чтобы быть правдой. Особенно после всего, чего наслушался в свой последний разговор со Снейпом. Поэтому в ответ Джеймс лишь хмыкает недоверчиво: – Может быть, ты ошибаешься и не так уж хорошо его знаешь. Все-таки, это целых два года, когда вы не общались. Возможно, Снейп за это время изменился настолько, что теперь ты видишь то, чего нет. Губы Лили сжимаются в тонкую линию, взгляд ее остреет и напитывается недовольством. Она строго смотрит на Джеймса и оскорбленно спрашивает: – Ты же не пытаешься сказать сейчас, Джеймс Поттер, что считаешь меня одной из этих глупых романтизирующих девиц, которые склонны видеть всяческие слащавые проявления романтики везде, в том чисел и там, где их даже близко нет? – Конечно, нет! – тут же выпаливает Джеймс чуть не с ужасом. За тот месяц, что они встречались, он убедился в том, что Лили вообще от романтики достаточно далека – за всякие возвышенные жесты и свидания из них двоих, конечно же, отвечал именно он, но ему это только в радость. Не то чтобы она совсем против всего этого, но всякие там кофейни мадам Паддифут, громкие пафосные признания, демонстративно шикарные букеты или все в таком духе только заставляют ее морщиться в отвращении. Это, конечно, было ясно и раньше, учитывая то, сколько десятков… сотен… миллионов? – сложно называть точную цифру – раз Джеймс провально пытался позвать ее на свидание. Но пока они были вместе, стало совсем очевидно. Уж точно Лили не из тех, кто будет романтизировать и чего-то надумывать, слишком для этого рациональная, здравомыслящая и даже чуть-чуть циничная. Это не значит, что ей вообще чужда романтика, она всегда искренне радовалась романтичным жестам со стороны Джеймса – если, конечно, с этим не перегибал, а если перегибал, то говорила прямо. Но он никогда не обижался, наоборот, был благодарен за честность, все учитывал, исправлялся, сбавлял обороты. Это не имело смысла, если доставляло удовольствие только одному из них – ему самому. Но и отчаянной нужды во всяких там слащавостях в ней нет. Поэтому Джеймс, конечно же, не считает, что Лили стала бы придумывать в своей голове какие-то там особенные взгляды Снейпа на него из-за несуществующей склонности такое себе воображать. Даже если бы это было с ее стороны только предположение, а не уверенность – и то наверняка ничего не озвучила бы. Но и поверить, что Лили права. Что его взгляды на Джеймса действительно могли быть… Могли… Слишком катастрофически последствия у этого будут, если позволить себе поверить. Без того уже слишком замечтался и теперь разгребает последствия того, что был наивным гриффиндорским идиотом, которого Снейп грубо сбросил обратно на землю. – Тогда прекрати оскорблять меня сомнениями в моих умственных способностях, – чуть горделиво хмыкает Лили, и Джеймс принимается искренне отрицать: – Да я бы никогда… – Ладно-ладно, будем считать, что ты прощен, – прерывает она невозмутимо, преувеличенно-чопорно, но добавляет мягче: – Так что у вас случилось? Ты, конечно, не обязан мне говорить, почему превратился вдруг из самого счастливого на свете щеночка в самого несчастного на свете щеночка. Но мне все еще кажется, что тебе нужно выговориться. – Да ничего не случилось, – морщится Джеймс, отводя взгляд, слыша горечь в собственных словах и сам понимая, насколько неубедительно звучит. Так что ничего удивительного, что и Лили не спешит в это заявление верить. – Ну да. Именно потому, что ничего не случилось, ты четыре дня назад с утра весь сиял ярче, чем солнце – я уже даже подумывала, что мне понадобятся солнцезащитные очки, которые помогут спасти сетчатку. Это о многом говорит, между прочим, учитывая, что ты всегда сияешь, но никогда – настолько. А к вечеру ты вдруг превратился в такое угрюмое, мрачное подобие себя, каким я тебя никогда не видела, и теперь до сих пор, вот уже четвертый день пребываешь в этом состоянии, – с едким скептицизмом произносит она. Ладно, справедливо. Глупо было надеяться, что Лили поведется на такую нелепую отговорку, учитывая… ну… все то, что она сейчас и сказал. Но Джеймс лишь сжимает челюсти крепче, прежде чем тихо и болезненно признать: – Все просто пришло к тому итогу, к которому всегда должно было прийти. Ничего особенного. При этом он все еще не смотрит на Лили, но ощущает взгляд ее внимательных ярких глаз на себе так, будто ему в костях сверлит дыры. Поверить бы еще самому в то, что ничего особенного. Было бы ничего особенного – разве так болело бы? На несколько мгновений наступает тишина, а затем она вдруг легко и безболезненно, но все-таки стукает Джеймса своей книгой по макушке, на что он отзывается драматичным скулежом и жалобным: – За что?! Наконец все же переводя на нее взгляд, чтобы столкнуться с яростно прищуренными зелеными глазищами, когда Лили раздраженно говорит: – За то, что ты такой тупица, Поттер. Просто бесишь меня. Что дальше? Ты теперь так и собираешься лежать здесь и страдать? Жалеть себя? А где же твоя гриффиндорская храбрость? Где твое гриффиндорское упрямство? Ты несколько лет преследовал меня и неутомимо приглашал на свидание, Поттер. А теперь вдруг сдался после всего лишь нескольких недель? С каких пор ты вообще сдаешься? – С тех пор, как связался со Снейпом и понял, насколько он прав, называя меня гриффиндорским идиотом. Потому что я действительно идиот, разрешивший себе на что-то надеяться! – не выдержав, все же срывается и рявкает Джеймс в ответ. Вместо того, чтобы разозлиться на него за срыв и еще раз треснуть книгой, теперь уже побольнее, Лили, наоборот – немного смягчается. В ее взгляде появляется тепло, сочувствие и понимание, когда она произносит тише: – Да уж, я… знаю, каким Сев может быть. Вот ни секунды не сомневалась, что это именно он все испортил. Есть у него такой талант – портить все хорошее, что появляется в его жизни. А он весь сдувается, думая о том, что Снейп с ней точно не согласился бы – с тем, что Джеймс был чем-то хорошим для него. Наверное, только радуется теперь тому, что больше не приходится гриффиндорского идиота терпеть. Это если вообще вспоминает о его существовании. Но кое в чем Лили точно права – сам он всего лишь трахался со Снейпом несколько недель, а вот она дружила с ним годами. Не Джеймсу рассказывать ей, каким этот придурок может быть. В глазах у нее появляется оттенок боли, когда выдыхает еще тише и мягче: – Но за все семь лет, что мы с тобой знакомы, я никогда не видела тебя таким, Джеймс. Ты всегда справлялся со всеми сложностями улыбкой. Реагировал на все мои отказы уверенностью в том, что все равно сможешь моего внимания добиться. А ведь смог же, придурок! Даже если никто в это не верил, кроме тебя самого. Ты никогда не позволял обстоятельствам тебя сломать, всегда продолжал гореть, согревая всех вокруг себя. Я восхищалась этим даже тогда, когда терпеть тебя не могла. Но эти четыре дня… Ты важен для меня, тупица, – хрипловато от явного и редкого для нее наплыв эмоций произносит Лили. – Это больно – видеть тебя таким мрачным, поникшим и потускневшим. Даже не думала, что буду так сильно скучать по твоим дурацким улыбкам. Еще какой-то год назад такие слова окрылили бы Джеймса, внушили бы ему надежду на возможность чего-то большего между ними, заставили бы его сердце стучать быстрее. Но теперь они уже попробовали это большее. Оно превратилось в прошедший этап. Так что сейчас он лишь ощущает, как в грудной клетке растекается дружеское тепло, пусть и мешаясь с горьким привкусом вины за то, что заставляет ее переживать. Они добрались до того этапа, когда Джеймс точно знает, что и в словах Лили тоже нет ничего большего, чем дружеское тепло, и привязанность; что важен он ей, как друг – и это не ощущается больше чем-то плохим, совсем наоборот. Все-таки быть друзьями у них и впрямь получается лучше, чем что-либо еще. В этом они продолжают убеждаться даже сейчас. – Прости… – сипло выдыхает Джеймс, ненавидя то, что заставляет ее переживать о себе, но Лили криво улыбается и качает головой, прерывая его: – За что ты вообще извиняешься? За то, что тебе больно? Не выставляй себя еще большим тупицей, Поттер, – а затем она вновь смягчается и продолжает осторожнее: – Но… Неужели, ты действительно не собираешься ничего с этим делать, Джеймс? Очевидно, что тебе плохо. Ему тоже. Конечно, Сев хорошо умеет скрывать эмоции, но я знаю этого дурака и могу точно сказать, что он страдает. Скорее всего не меньше, чем ты. Может быть, и больше, учитывая, что это наверняка последствия его собственных поступков. Хоть ты ничего и не подтвердил, я все еще почти уверена, что это он все испортил. В очередной раз убеждаюсь в том, как хорошо у него получается рушить все лучшее, что есть в его жизни. Такой бы энтузиазм и упорство, только в правильное направление. Но эти несколько недель… Он был почти счастлив, Джеймс. Я никогда не видела его таким. Ты тоже казался мне все счастливее. Поэтому я думала, что у вас все идет хорошо, радовалась за вас и не вмешивалась. А потом все вдруг пришло к этому. Неужели то, что между вами было… Оно не стоит того, чтобы попытаться все исправить, Джеймс? Переупрямить тупое упрямство Сева? Все-таки, это Лили – слишком рациональная, проницательная, которая не стала бы говорить того, в чем не уверена абсолютно. Она звучит так искренне, убежденно и грустно, что очень, очень ей не верить, даже если здравый смысл твердит этого не делать. Поэтому ее слова о том, что Снейп в этот месяц выглядел почти счастливым – неужели, и правда выглядел? – против воли все равно что-то задевают внутри Джеймс и заставляют сердце пропустить удар. Но… – Это неважно, – хрипло говорит Джеймс заставляя себя вспомнить о реальности. – Ничего он не страдает, наверняка только рад тому, что наконец-то избавился от меня. Но даже если я попытаюсь… Даже если у меня получится все исправить… – в горле першит от одной мысли об этом, от подкатившей к нему надежды, и приходится опять себя одернуть, пытаясь тверже произнести: – Какой смысл? До выпуска осталось всего ничего. А потом Снейп… Ты и сама все знаешь, – комкано, сквозь булыжник поперек глотки выдавливает он, оказываясь не в состоянии вслух произнести слова о том, что этот слизеринский придурок наверняка собирается податься в Пожиратели смерти. Какая вообще может быть надежда в таких условиях? Несколько секунд Лили просто смотрит на него понимающими, печальными глазами, а затем начинает говорить тихим, но серьезным, внушительным голосом. – Послушай меня, Джеймс. Да, я знаю, каким Сев может быть. У него очень сложный, тяжелый характер. Он ядовитый, насмешливый, бескомпромиссный, почти не подпускает к себе людей, не умеет признавать свои ошибки, всегда упирается до последнего. Готов скорее умереть, чем сказать, что был неправ. Поэтому он наверняка, наверняка не подойдет к тебе извиниться первым, и будет по последнего твердить самому себе, что во всем прав. Попадает в зыбучие пески, утверждая, что там твердая почва, и продолжит это утверждать, даже когда одна макушка на поверхности останется. Ни за что не станет хватать протянутую ему руку, чтобы выбраться. Особенно, если это рука того, кого считает врагом. А еще у него есть эта ужасная склонность к саморазрушению. Часто своими поступками и словами он причиняет вред и боль в первую очередь самому себе. Иногда мне кажется, что Сев будто не верит в то, что в его жизни может быть что-то хорошее… Или что он заслуживает это хорошее. Поэтому, как только оно появляется, он тут же инстинктивно, подсознательно пытается это сломать, сам не понимая, что творит. Убегает от возможной боли, но тем самым причиняет ее и окружающим, и самому себе. Но он на самом деле не плохой человек, вот только сам в это, кажется, не верит. Он может быть хорошим, верным и преданным другом. Да, у него уйма недостатков, но и достоинства тоже есть. На несколько мгновений она замолкает, глубоко вдыхая и, кажется, подбирая слова для того, чтобы продолжить. Но Джеймс, обдумывающий ее искренние, честные, грустно-теплые слова, понимает, насколько они попадают в точку, не идеализируют Снейпа, но и не делают его хуже, чем есть, и не может удержаться от того, чтобы тихо, мягко сказать: – Ты скучаешь по нему. Это не вопрос, это утверждение. Он и так догадывался, видел по множеству признаков, но сейчас убедился по-настоящему. На секунду Лили выглядит немного пораженной, может быть, даже чуть-чуть испуганной. Будто не ожидала ни этих слов, ни того, насколько в точку они попадут – а, похоже, действительно попадают. Все-таки, какой бы богиней она ни была, но и у нее есть свои недостатки, и Джеймс догадывается, что, скорее всего, последние два года ей более-менее успешно удавалось убедить саму себе, что никакой Сев ей не нужен и их дружба уже в прошлом. Но затем она криво дергает уголком губ, шумно втягивает носом воздух и, выглядя одновременно и решительно, и так, будто собралась с Астрономической башни прыгать, признает едва слышно, с редкой для нее уязвимостью: – Да, скучаю. Мы были с ним лучшими друзьями больше пяти лет. Как я могу по этому дураку не скучать? – горько, с очевидной болью выдыхает Лили. А затем ее взгляд становится острее, серьезнее, и она произносит тверже: – Но я боролась за него пять лет из тех семи, что мы учимся вместе. Все эти пять лет защищала его перед другими, отказываясь слушать и гадости, которые о нем говорили, и всех тех, кто утверждал, что мне будет лучше без такого друга. Я отказывалась сдаваться. До последнего упрямо продолжала оставаться рядом, была ему лучшим другом, каким только могла, говорила с ним столько раз на эту тему. Пыталась убедить, что путь, на который он все сильнее пытался свернуть – это плохой путь, и он заслуживает лучшего. Но я не могла продолжать биться в эту стену, Джеймс. В какой-то момент я поняла, что просто убью себя об нее, а ему все равно не помогу. Потому что невозможно спасти того, что не хочет, кто не хочет, чтобы его спасли. А Сев не хотел. Когда он называл меня… Называл грязнокровкой. Это слово Лили произносит ядовито, яростно, с ненавистью и силой такой, чтобы оно не могло задеть ее саму, и Джеймс в очередной раз вспоминает, почему так ею восхищается. А она уже продолжает: – Дело было не в самом этом слове, понимаешь? Одно оскорбление я бы легко ему простила. Даже могу понять, почему он тогда сказал это – Сев очень, очень гордый, а ты тогда все-таки повел себя с ним, как редкостный мудак. Так что он, пристыженный и уязвленный, сорвался на том, что рискнул протянуть ему руку. На мне. В его представлении предложение помощи в такой момент даже от друга унижает еще сильнее. Но проблема на самом деле в том, что в этом единственном слове скрывается все его мировоззрение. Его презрение к магглам и магглорожденным, готовность присоединиться к тем, что хочет их убивать, но при этом игнорирование того факта, что я сама такая же. Будто, пока он будет игнорировать – весь остальной мир последует его примеру и все останется хорошо. А я бы перестану быть одной из грязнокровок. Из нее вырывается горький, недоверчивый смешок, будто даже спустя годы она не может полностью осознать и смириться с тем, что кто-то так рассуждает. Голос становится жестче, когда Лили произносит: – Иногда, когда ему этого хочется и для него это удобно, Северус на удивление хорошо умеет быть лицемером и игнорировать неудобные для него вещи. Например, мое происхождение. Но оно от этого не менялось. Поэтому я… Я просто не могла так дальше, – тише и болезненней, с оттенком вины выдыхает она. – Я ненавижу себя за это. Ненавижу себя за то, что мне пришлось его бросить. Но по итогу мы с ним утонули бы вместе. А какой в этом смысл? Если бы он просто пришел ко мне и сказал, что хотя бы обдумывает вариант не становиться Пожирателем и выбрать другой путь – я бы тут же все бросила и кинулась опять за него бороться. Сделала бы все, чтобы помочь ему и вновь стать для него лучшим другом из возможным. Но он не сказал этого даже когда пришел извиняться за грязнокровку. Единственный раз за годы дружбы, когда Сев по-настоящему передо мной извинился, но было уже слишком поздно. По лицу у нее расползается болезненная, невеселая, кривая улыбка, с которой качает головой, рассказывая: – Даже тогда он продолжал упрямиться, пытался перевести стрелки на тебя, напомнить, какой ты придурок, чтобы я злилась на тебя вместо него. Будто я и сама не знала, какой ты! Я, конечно, ценю то, что он хотя бы не пытался мне откровенно лгать и притворяться, что не собирается получать метку. Возможно, только потому, что знал – я все равно распознала бы его ложь. Так что пытался вместо этого увиливать от прямого ответа, как мог. За два прошедших года Сев так и не подошел ко мне и не сказал, что хоть немного сомневается в выборе своего пути. Так что этого наверняка никогда и не случится. Я не могу его спасти, потому что он не хочет спасения от меня. Но вот ты… Тут выражение лица Лили, болезненное, горькое, почти отчаянное – вдруг немного светлеет, уголки ее губы приподнимаются в надколотой, но все-таки улыбке, когда она продолжает более теплым, ровным, твердым голосом: – Думаю, у тебя есть шанс сделать то, что никогда не получилось бы у меня. – Мне жаль это говорить и разочаровывать тебя, но ты наверняка ошибаешься, Лили, – хрипло произносит Джеймс, ощущая, как внутри отдается боль от всего, что он сейчас услышал, и за нее, и за себя, и за этого слизеринского придурка; боль от того, что ему приходится сказать ей это и разрушить любую надежду. – Если даже ты не смогла, то я не смогу тем более. Но Лили на удивление упрямо качает головой, отказываясь так легко сдаваться. – Я знаю, что вижу, Джеймс, – вновь повторяет она то, что уже говорила, решительно и уверенно. – Я не утверждаю, что это твоя обязанность – его спасать, – быстро и хмуро добавляет Лили. – Потому что только сам Северус на самом деле может себя спасти, и если у тебя это не получится, то это не твоя вина. Только его собственная. Если этот дурак продолжит упрямиться и идти по тому пути, по которому идет сейчас… Тогда это его выбор. Его, Джеймс. Ты ни за что не должен позволить ему утащить тебя за собой. Или ты утонешь вместе с ним, а этого нельзя допустить, – тверже, яростнее произносит она, но вновь смягчается, тише продолжая: – Я просто говорю… Ты не понимаешь. Ты находишься в моменте, в ситуации, поэтому не способен оценить все со стороны. Но я-то могу. А я вижу, как он на тебя смотрит. Я вижу, насколько его к тебе тянет, как бы Сев этому не сопротивлялся. Я вижу, как он, настоящая ледышка, теплеет рядом с тобой, а это невиданное зрелище, которое шокирует даже меня. А я дружила с ним столько лет! Поэтому я уверена – у тебя есть шанс ему помочь и ситуация не такая обреченная, как тебе кажется. Но шанс не значит гарантию, – грустно договаривает Лили. А Джеймсу так сильно хочется ей поверить. Даже если потом будет еще больнее и разрушительнее, даже если он самому себе этим причинит только больше боли – все равно хочется поверить, попытаться, проверить. Ведь он наверняка будет жалеть, если не попытается. Знает, что будет. Да, Снейп придурок, мудак, еще тот лицемер…но она права, в нем есть и хорошее. То, что стоит спасения. То, за что стоит бороться. Вопрос только, а хочет ли он, чтобы за него боролись? Тем более – чтобы за него боролся ненавистный Джеймс Поттер? Не в состоянии и дальше спорить с тем, с чем спорить на самом деле не хочется, он внимательно смотрит на Лили. Понимает, что, скорее всего, она никогда и никому не говорила того, что сейчас сказала ему, даже своим ближайшим подругам, которые, вообще-то, всегда были настроены против Снейпа. А кто и когда был настроен за него, кроме нее? Потому у нее, вероятно, так много и накипело, наболело за два года, в течении которых держала все это в себе, ощущая себя виноватой там, где ее вины нет и быть не может. Так что Джеймс тихо, серьезно произносит: – Ты не должна ненавидеть себя за то, что не смогла его спасти. Ты права. Невозможно спасти того, кто этого не хочет. Можно только с ним утонуть. Поэтому ты молодец, что сумела вовремя из этого выбраться, принять правильное решение до того, как увязла бы во всем этом уже без возможности спасти хотя бы себя. Для этого нужна огромная сила, Лили, и я горжусь тобой за это, – с силой, искренне произносит он. – Кому здесь нужна твоя гордость, Поттер? – хмыкает Лили в ответ, но глаза у него становятся немного влажными, и Джеймс видит в них благодарность. Очевидно, что она все-таки нуждалась в этом – чтобы человек, которому доверяет, сказал, что ее поступок был правильным и нет причин чувствовать из-за него вину. Сколько бы в ней ни было силы, но иногда одного только самоубеждения, как бы здравым и рациональным оно ни было, недостаточно, нужен взгляд со стороны, чтобы хоть немного поверить собственным же словам. А иначе может показаться, будто сам себя обманываешь, лишь бы спалось легче. – И я знаю, что права, просто… Все равно больно, – тише, болезненнее договаривает она. – Понимаю, – хрипит Джеймс в ответ, понимая, может быть, даже слишком хорошо, и Лили горько дергает уголком губ, кивая: – Уверена, что так. После этого между ними повисает немного болезненная, пропитанная горечью и взаимным, тоскливым пониманием тишина. Но даже так это ощущается тепло, уютно и правильно. Здорово все-таки, что у них получилось стать друзьями. Он бы очень многое потерял, если бы, когда они расстались, не смогли это сохранить. А если Джеймс и ценит что-то больше, чем тактичность Лили и ее склонность не лезть в чужие дела – так это умение честно все высказать и бесстрашно ткнуть носом во все места, где он облажался, никогда не позволяя быть неосознанно мудаком. Или, как в этом случае – от себя бежать. В этом горчащем, но мирном молчании в голове вдруг всплывает мысль, которую отказывался, даже запрещал себе думать последние несколько недель. Иногда у него в сознании всплывали против воли вопросы о том, а трахается ли Снейп с кем-то еще, заставляя все внутри рычать и ощетиниваться от такой перспективы. Но есть и тот куда более страшный, болезненный вопрос, который он только заталкивал вглубь посильнее, старательно игнорируя. Только вот куда сложнее сделать это сейчас, когда рядом сидит причина этого вопроса и у них тут разговор по душам или вроде того. …а влюблен ли Снейп до сих пор в Лили? Вообще-то, Джеймсу не должно быть до этого дела – у них просто секс-из-ненависти, или как там слизеринский придурок это называл. Так почему ему должно быть не плевать, а есть ли у упомянутого придурка чувства к кому-либо в принципе, и к Лили в частности? Если раньше, видя тоскливые взгляды Снейпа, направленные на нее, Джеймс злился по очевидным причинам. Потому что годами сам был по уши в нее влюблен. Но теперь-то, когда они с Лили просто друзья и все эмоции к ней сводятся к платоническим, ему должно быть плевать на безответные чувства какого-то там слизеринского упыря. Это уже исключительно ее право, с кем ей встречаться, кого выбрать, на чьи чувства отвечать. А Джеймс, как хороший друг, может разве что поколотить какого-нибудь мудака для нее, если нужно, хотя она в состоянии и сама за себя постоять. Наверняка только разозлилась бы, если бы он это предложил. Вот только, увы – ему все-таки не плевать. Просто теперь в каком-то обратном, перевернутом значении этого не плевать. Потому что теперь, при мысли о том, что у Снейпа все еще могут быть чувства к Лили – задевает это не с точки зрения ревности Лили к Снейпу. А с точки зрения ревности Снейпа к Лили. С точки зрения даже некоторой зависти к ней, если его чувства все еще не прошли. С точки зрения горечи при мысли, что все последние недели, когда между ними было… то, что было – он, возможно, продолжал мечтать о ней. Ну будто недостаточно причин для боли, почему бы не добавить еще и эту! Как Джеймс до такого докатился вообще? Поэтому, раз уж они вообще весь этот разговор начали, он, поколебавшись мгновение-другое, все-таки решает выдать уже все, что наболело, решить все вопросы. Так что произносит, пытаясь звучать так, будто эти слова не несут никакого особого смысла и совсем не разрывают ему внутренности: – Все то, что ты говоришь о взглядах Снейпа на меня, перестает иметь смысл, если он все еще в тебя влюблен. Вот оно, сказано, отпущено на свободу, и от этого становится лишь еще болезненней. Но Лили совсем не выглядит впечатленной этими словами, лишь цыкает и закатывает глаза с таким видом, будто Джеймс сейчас ляпнул невероятную чушь. Обрубает с легким, недовольным раздражением: – Да не был он влюблен в меня. Но, видимо, она замечает, какой недоверчивый, скептичный взгляд Джеймс без слов в ответ бросает – да он в жизни не поверит, что Лили могла не заметить всю эту очевидную тоску! Так что ворчливо недовольно исправляется: – Ну ладно, может, немного и был. Но! – добавляет Лили строже и тверже. – Я уверена, что это были исключительно платонические чувства, не несущие в себе того смысла, который ты там надумал. Просто я была первым настоящим другом Сева. Наверное, вообще первым человеком, который по-доброму к нему отнесся, – произносит она грустнее. – Нет ничего удивительного, если он перепутал то, что чувствовал ко мне, с влюбленностью. Возможно, ему хотелось, чтобы это было тем самым чувством, потому и убедил в этом даже самого себя. И я точно уверена, что он никогда не смотрел на меня так смотрит на тебя, – улыбнувшись вновь хитрее, с меньшим уровнем горечи, договаривает Лили. – Может быть, ты просто находилась в моменте и в ситуации, не могла оценить все со стороны, потому и не замечала, – просто не может не сказать вскинувший бровь Джеймс, вспоминая ее слова о том, почему он мог не замечать взглядов Снейпа на себя – и возвращая их ей же. Но Лили смотрит в ответ на него невпечатленно и сухо говорит: – Поттер. Из нас двоих за здравомыслие отвечаю я, а за романтику – ты. Но ты такой романтик, который не надумывает то, чего нет – зато может не замечать то, что есть. Ты жутко упрямый и годами пытался меня добиться, но при этом, отдаю тебе должное, никогда не приписывал мне несуществующих чувств. Не говорил, что я могу просто притворяться равнодушной и скрывать какие-то там пылкие чувства к тебе. Зато, когда чувства действительно появились, ты этого не заметил, болван, пока я не ткнула тебя носом. Так что, если уж кто-то из нас двоих и способен заметить чужие влюбленные взгляды и на других людей, и на самих себя, то это точно я. Увы, но Джеймсу нечем это оспорить. Как и всегда, она рационально раскладывает все по полочкам и укладывает его на лопатки, что восхитительная, пугающая женщина. Богиня. Вздохнув, Лили продолжает: – А Сев… – чуть поморщившись, она ворчливо признает: – Вообще-то, он отвратителен во всем, что касается чувств. Не потому, что не умеет их испытывать, а потому что ужасно их интерпретирует. И свои, и чужие. Нет, с отрицательными чувствами у него все отлично. Ненавидеть, злиться и презирать Сев умеет, как никто другой, и в других тоже отлично это замечает. Но вот в положительных просто ужасен. Тепло, привязанность, любовь… Все это он не умеет ни видеть, ни осознавать в самом себе, ни, уж тем более, проявлять. Хотя, учитывая, в какой обстановке Сев рос, я не могу его за это винить. У меня нет права рассказывать, но… Это было ужасно, Джеймс. Из-за этого я даже могу частично понять его презрение к магглам. Я не одобряю это и не оправдываю, конечно. Но понять все-таки могу, – договаривает Лили тише, с хмурой складкой между бровей, с грустью и болью в глазах. – Ты упоминала, что его отец – маггл, да? – тихо спрашивает Джеймс, припоминая что-то такое, и губы Лили на секунду поджимаются, в глазах ее вспыхивает злость, когда она говорит резко, с редкой для нее ненавистью: – Отвратительный мудак, – но тут же сдувается и добавляет виновато: – Я не могу… – Я и не прошу рассказать. Я все понимаю, – быстро произносит Джеймс. Не желая ставить ее в такое положение, где Лили придется выбирать, раскрывать чужие тайны или нет. Особенно учитывая, что она вообще очень презирает сплетни и чужую склонность болтать языками, при этом сама совершенно не будучи к такому склонной. – Может, однажды он сам захочет тебе рассказать, – коротко и грустно улыбается Лили, но Джеймс хмыкает. – Вряд ли. Это тебе он доверяет, а я… – Дело здесь не в доверии, Джеймс. Не думаю, что он бы мне рассказал, будь у него выбор. Но мы жили недалеко друг от друга. Даже так Сев старался держать меня подальше от своего дома, но кое-что я все равно видела и слышала. Вряд ли он этому счастлив, – фыркает она невесело. – Но ты… – ее улыбка становится чуть светлее, когда Лили продолжает: – Если однажды он расскажет тебе, можешь считать, что это высшее проявление доверия со стороны Северуса Снейпа. – Даже на тебя Снейп зашипел бы ядовито, если бы ты сказала ему, что я – тот, кто может заслуживать доверия, – не удержавшись, смеется Джеймс, наполовину искренне, представляя, как комично выглядело бы лицо Снейпа от таких заявлений. Наполовину – с горечью, зная, что это правда, так бы наверняка и отреагировал, и вряд ли получится когда-нибудь его доверие заслужить. – Если даже спустя эти несколько недель, когда между вами было… ну, чтобы там между вами ни было, ты остаешься в этом прав, то только потому, что Сев все еще слишком плохо тебя знает, – уверенно парирует Лили. – Ты можешь быть редкостным придурком, Поттер, но ты очень, очень хороший друг, который заслуживает доверия, как никто другой. Я знала это даже тогда, когда терпеть тебя не могла, а с тех пор, как мы и сами стали друзьями, только в этом убедилась. Вообще-то, такие слова из уст Лили Эванс – очень многого стоят. Хотя Джеймс действительно рад, что они теперь друзья – но, глядя на нее сейчас, вспоминая, как легко и приятно им было вместе, при этом как сложно и больно ему со Снейпом, не может удержаться и тихо произносит вслух иногда мелькающую в голове мысль, ощущая легкий укол тоски: – Все-таки немного жаль, что у нас с тобой не сложилось. А Лили, богиня, идеал и совершенство, смотрит на него сверху вниз внимательными глазами несколько секунд, кажется, над чем-то раздумывает, и вдруг тихо отвечает: – Знаешь, вообще-то, тот месяц, когда мы с тобой были вместе, наверное, один из лучших в моей жизни. А может и самый лучший, – от этих слов, явно искренних, теплых, чуть-чуть грустных, Джеймс ощущает, как внутри становится светло, хотя в то же время и чувство тоски тоже лишь усиливается, пока Лили уже продолжает: – Но мы с тобой вовремя поняли, что у нас с тобой не срастается, и я этому рада. Ты – кошмарный романтик, который грезит о своей большой и эпичной истории любви, а я – не твоя такая история. Поверь, никто не сожалеет об этом больше меня. Но это правда. Если бы все равно продолжили попытки что-то построить, а потом это неизбежно рухнуло бы, то вряд ли у нас получилось бы после такого остаться друзьями. Наверняка это обернулось бы катастрофой, болью, возможно, руганью. А мне очень нравится то, как у нас все сейчас, а я очень рада, что нам удалось не упустить нашу дружбу. Снова – не поспоришь. Умеет Лили Эванс говорить так, что не поспоришь. Это чудо, что они вовремя смогли все понять и разойтись мирно, без ссор и скандалов. Им действительно было хорошо, но в какой-то момент пришло осознание, что происходящее между ними скорее напоминает дружбу, чем что-либо еще. Нет, это было… приятно, целовать Лили, касаться ее – ей явно было приятно тоже. Но без того взрыва, вороха эмоций и ощущения притяжения, желания, которых Джеймс ожидал, когда думал о том, каково оно будет. Но, как он сейчас понимает – все то, чего не было с ней. Есть у них со Снейпом. Поэтому в какой-то момент они с Лили об этом поговорили, поняли, что сходятся в своем восприятии их отношений как чего-то больше дружеского, чем романтического, и хотя было больно, тоскливо и отчаянно хотелось все-таки попытаться преодолеть это, продолжить попытки стать с ней чем-то большим. Но Джеймс просто знал, что ничего из этого не выйдет. Своим насквозь романтическим нутром понимал – это не то, чего он ждал, не то, что ему нужно, не то, чем, как казалось, оно должно было стать. Потому они разошлись – и остались друзьями. А чувства к Лили, которые Джеймс лелеял годами, теперь, когда он убедился, что она, пусть богиня, пусть идеальная, но все же не та самая, медленно сошли на нет, превратившись в крепкую, замечательную дружбу, которую ни на что не променял бы. Так что он с Лили согласен и искренне отвечает: – Да, я тоже. – Однажды кому-то очень повезет с тобой, Джеймс. Если Северус не будет дураком и не упустит все – то, возможно, ему, – говорит Лили с теплом и мягкостью в глазах, улыбаясь совсем чуть-чуть грустной, но искренней и светлой улыбкой. А Джеймс осознает, что, кажется, уровень серьезности их разговора уже давно пересек рубеж, хватит на сегодня с них давящего и тяжелого. Он позволяет себе чуть-чуть ощутить эгоистичное облегчение из-за уверенности Лили в том, что чувства Снейпа к ней всегда были платоническими – даже если на самом деле ему должно быть плевать, – а затем откладывает все это в сторону. Пора включать придурка. Поэтому Джеймс широко ухмыляется и дразнящим голосом тянет: – Что это? Комплимент от Лили Эванс? Или зависть от Лили Эванс к тому, кому со мной так сильно повезет? Чтобы это ни было, я невероятно польщен… – Вот же придурок, – фыркает Лили, вновь стукая его по лбу книгой, но опять без реальной силы. Совсем не больно. Болит у Джеймс только там, в подреберье, из-за одного слизеринского мудака. Но прямо сейчас, когда он смеется в ответ, по-настоящему, искренне, без фальши смеется, то впервые за последние четыре дня ему чуть легче дышится. – Но это даже чуть-чуть оскорбительно, – задумчиво добавляет Лили с ухмылкой, склоняя голову набок. – Тот факт, что два парня, которые раньше были влюблены в меня, теперь запали друг на друга. При этом оскорбленной она не выглядит ни на секунду. Скорее уж развеселенной и даже, кажется, немного заинтригованной, к чему это приведет. – Не запал я ни на какого Снейпа, – ворчит Джеймс просто из принципа, и, игнорируя тот факт, что даже самому себе не очень-то верит, быстро продолжает прежде, чем Лили атакует его собственным недоверием: – Но у меня есть теория, что в тебя хотя бы немного влюблены все, просто скрывают это лучше, чем мы со Снейпом. – Отлично льстишь, Поттер. Продолжай. Мне все нравится, – с преувеличенной серьезностью кивает она. – Да за кого ты меня принимаешь? Никакой лести, исключительно серьезность и правда! – хохочет Джеймс, а отсмеявшись, смотрит на Лили с телом и дразняще ухмыляется: – Но знаешь, что? Вместе мы с тобой могли бы завоевать мир. Она на это насмешливо фыркает. – Я, знаешь ли, вполне самодостаточная личность, так что могу и сама завоевать мир, если вдруг захочу. Для этого мне совсем не нужен больший сильный мужчина в лице тебя, – едко произносит Лили, а Джеймс только ухмыляется шире и искренне соглашается: – Даже не сомневаюсь. – Но вообще, завоевывать мир – муторное дело, – принимается рассуждать она. – Потом же им еще и управлять нужно. Я отказываюсь добровольно взваливать на себя такую ответственность. – Будем считать, что миру повезло. – Шаришь, Поттер. – Ну а как иначе, Эванс. Они ухмыляются друг другу и в этот момент дружеского тепла и света Джеймс забывает, что в устройстве его личного мира вообще что-то пошло не так. Забывает о боли, о разрухе, о Снейпе… Ладно, нет, о Снейпе не забывает все равно. Да чтоб его! Правда, долго эффект не длится. Больше ни о чем серьезном они с Лили не говорят, просто принимаясь перешучиваться и обсуждать что-то отвлеченное или затихая в уютном молчании. Но, стоит Джеймсу вновь остаться одному. Как на него опять наваливается то, от чего ему не сбежать. Разговор с ней предоставил ему много пищи для размышлений, но в то же время сложно представить, что теперь с этим делать. Конечно, он доверяет ей и понимает, что Лили никогда не стала бы говорить того, в чем не уверена, все ее слова – это смесь логики, рациональности, здравомыслия и сердца, у которым у нее все отлично. Но даже если допустить, что Снейп и впрямь смотрит на него каким-то там особенным взглядом… Ну а дальше-то что? Даже если предположить, что они все-таки помирятся – куда это приведет и способно ли привести куда-то? Как бы ни доверял суждению Лили, но Джеймсу сложно поверить в то, что Снейп может к нему прислушаться; может из-за него, но ради себя, оставить эту идиотскую затею с тем, чтоб стать Пожирателем смерти. Слишком нелепо и невозможно звучит. Да и вообще – он серьезно готов так далеко зайти? Они несколько недель убеждали друг друга и самих себя, что всего лишь трахаются! С каких пор речь начала идти не только о чем-то большем, чем это, но и о том, чтобы пытаться убедить Снейпа не ломать себе жизнь?! Чувства к Лили в Джеймсе росли и укреплялись годами, пока они наконец не попытались и не поняли, что ничего у них не выгорит. Лишь затем все это начало остывать. А тут – всего лишь каких-то несколько недель. Всего лишь секса-из-ненависти – и что? Вдруг Джеймс думает, что это и есть то самое? Не с идеальной богиней Лили – а Северусом Снейпом, Нюниусом, слизеринским упырем, главная мечта которого стать Пожирателем смерти и пытать магглов, а если повезет, то, возможно, где-то по пути прикончить Джеймса Поттера? Это же абсурдно! Но… Может, у него и есть глубинная потребность быть нежным, осторожным и заботливым – приходится признать, что со Снейпом это точно перешагнуло просто часть его личности, став чем-то куда более личным и направленным конкретно на одного слизеринского придурка. Даже сегодня! То, как, стоило оказаться рядом – и хотелось совсем не трахнуть его, а прижаться к нему, побыть рядом, вдохнуть его, зарыться носом в сальные волосы, услышать опять его едкие реплики, накормить его, дразняще, беззлобно спорить с ним, просто видеть его дурацкое крючконосое лицо. Узнать, какие еще выражения у этого лица бывают. Увидеть, каким оно становится, когда губы расплываются в искренней улыбке, когда изо рта вырывается веселый, настоящий смех, когда на нем проступают оттенки реального, неподдельного счастья. Ох. Джеймс и правда попал, а? Ему и правда хотелось бы вытащить Снейпа из того ужасного, летального тупика, в который этот придурок сам себя загоняет, верно? Хотелось бы, чтобы происходящее между ними не просто стало чем-то большим. Но и не оборвалось вместе с выпускным. Хотелось бы спасти Снейпа… от самого Снейпа, в общем-то. Потому что так оно, кажется, и устроено – спасать его нужно именно от самого себя. Все это – точно не то, во что Джеймс хотел бы вляпаться за какие-то считанные месяцы до своего выпускного, но отступать уже, похоже, в любом случае поздно. Гриффиндорец он или где? Да и не уверен, что стал бы что-то менять, даже представься ему возможность для этого. Похоже, Джеймс совсем отбитый. Ненормальный. Ты гриффиндорский идиот, Поттер, – отзывается в его голове ехидный голос Снейпа. Какой ужас. Ну не хватало еще, чтобы он и в собственном сознании ехидничал! По итогу Джеймсу опять выпадает бессонная, полная размышлений ночь – спасибо за это богине Лили, даже разозлиться на нее невозможно – и поднимается он все еще не зная, что с этим всем делать, но намеренный что-то придумать. Потому что она права. Не в его привычках так просто сдаваться, даже не попытавшись бороться. Ух. Ну почему не в его привычках так просто сдаваться, даже не попытавшись бороться?! Но тут еще и первым уроком очень удачно выпадает сдвоенная трансфигурация. Практическое занятие. На котором они со Снейпом все еще отрабатывать заклинания в паре. За завтраком Джеймс очень, очень старательно избегает смотреть в его сторону. Ощущение такое, что теперь, когда он, вроде как, по-настоящему признал хотя бы перед самим собой, что у него к Снейпу действительно что-то есть – то станет совсем уж донельзя очевидным. Даже если просто на него посмотрит – все тут же все поймут. А еще Джеймс не может с уверенностью сказать, что вдруг не ломанется к нему, даже коротко взглянув. Потому что тоской по слизеринскому придурку изъело все нутро и отрицать это уже невозможно. Почему все продолжает быть таким сложным? Можно уже попроще, а?! Прежде, чем войти в кабинет трансфигурации чуть позже, с трудом затолкав в себя немного еды – Джеймс замирает у двери и глубоко вдыхает, затем медленно выдыхает, а потом еще раз и еще, вдруг с ужасом заметив, что начали дрожать руки, и тут же раздраженно это ощущение стряхивая. Распрямляя плечи и заставляя себя стать тверже, уверенней. Вспоминая о своей гриффиндорости… хотя одно живое воплощение слизеринской язвы наверняка сказал бы, что скорее уж гриффиндурости. Неважно. В любом случае, он не будет малодушничать перед какой-то там встречей с каким-то там Снейпом, даже если это первый раз за… Теперь уже пять дней, когда они просто вынуждены будут говорить и взаимодействовать друг с другом. Выбора уже не остается, спасибо Макгонагалл. Попробуй пойми, к чему это по итогу приведет. Язвительное будет спасибо или действительно благодарное. Но, к чему бы ни привело, а Джеймс находит свою гриффиндорскую храбрость и свои гриффиндорские яйца, сжимает-разжимает кулаки, убеждаясь в том, что хватка рук вновь твердая, никакой дрожи, и наконец заходит в кабинет. Тут же находит взглядом Снейпа, который сидит на привычном месте – и замечает, как тот на секунду замирает, будто, даже не поднимая головы, точно знает, кто именно зашел сейчас в кабинет. Но тут же вновь приходит в движение, принимаясь вертеть в изящных, длинных пальцах перо и чуть не ткнувшись носом в книгу, которую читает. Коротко хмыкнув, Джеймс проходит дальше в кабинет, усаживается на свое место, швырнув на парту сумку; откидывается на спинку стула, складывает руки на грудной клетке – и поворачивает голову, принимаясь сверлить Снейпа взглядом. Почти уверенный, что тот должен это чувствовать, даже если не замечает и периферическим зрением – но он, упрямый слизеринский мудак, продолжает пялиться в свою книгу. Ну конечно же. Отлично. Пусть это станет соревнованием кто кого переупрямит. Так что Джеймс продолжает пялиться и пялиться на Снейпа, пока тот продолжает пялиться и пялиться в книгу, и так до тех пор, пока наконец не приходит Макгонагалл – и один слизеринский придурок не оказывается вынужден наконец вскинуть голову. При этом все равно продолжая игнорировать сам факт существования Джеймса. О, да ладно! Ну и пожалуйста. Ну и пускай. Это только начало. Но, когда профессор объясняет их сегодняшнее задание, у Снейпа уже не остается других вариантов, кроме как наконец, зло и отчетливо скрипнув зубами, все-таки обернуться к Джеймсу. Ха! Ну и кто тут по итогу победил? Правда, при этом он все равно упрямо пялится в точку где-то над ухом, когда шипит змеиное, холодное: – Поттер. Что там Лили говорила про некие особые взгляды Снейпа на него? Про возможность неких возвышенных чувств у Снейпа к нему? Это достаточно возвышенно, если прямо сейчас он препарирует Джеймса на ингредиенты для очередного зелья? Потому что, кажется, именно этим и занят. Забавно. – Снейп, – не оставаясь в долгу, широко ухмыляется Джеймс, продолжая насмешливо: – Рад слышать, что ты все еще помнишь мою фамилию. А то у тебя так хорошо получалось игнорировать факт моего существования, что я подумал, может, тебе на чистом упрямстве удалось стереть любые воспоминания обо мне из своего сознания, а меня самого удалить из поя своей видимости и больше не замечать. – Тебя попробуй забыть и не замечать, – недовольно бурчить себе под нос Снейп, а Джеймс, потому что иногда он все-таки умеет быть мудаком – чуть подается вперед, ухмыляется шире и спрашивает мурлычуще: – Что-что говоришь? Называешь меня незабываемым и замечательным?.. – Хватит паясничать, Поттер, – злобно скрипит зубами Снейп, наконец все-таки глядя прямиком на Джеймса, кажется, впервые за все эти пять дней персонального ада – и даже то, сколько ярости тлеет у него в глазах, почти облегчение. По крайней мере, это лучше, чем полное равнодушие. Пусть уж лучше на ингредиенты мысленно препарирует, чем забывает и не замечает. – Думаю, ты должен быть рад, – продолжает Снейп едко, явно пытаясь ударить словами в ответ: – Сегодня тебе представилась возможность наконец исправить мой уродливый крючковатые нос. Да, их сегодняшнее задание – трансфигурировать нос, немного изменив форму. Но Джеймс склоняет голову набок, задумчиво смотрит на нос Снейпа, отказываясь вестись на его подначку. Ну, да, крючковатый, с горбинкой, не совсем типичный нос – ну и что с того? Ничего уродливого, даже непонятно, почему он мог раньше таковым казаться. Самый обычный нос, даже… – …милый, – выдыхает вслух Джеймс, сам удивленно моргнув от того, какое именно слово вырвалось из него. Кто бы знал, что однажды сам, добровольно, осознанно, что-то в Снейпе назовет милым? Но, осознав, что и впрямь так считает и игнорируя то, насколько сумасшедшим его это делает. Он подается еще чуть ближе. Рассматривает этот нос пристальнее и говорит уверенней: – Милый нос. Я не хочу его исправлять, – рука против воли тянется вперед, застывает напротив лица пораженного замершего Снейпа, пока подушечки пальцев начинает покалывать от желания ласково этого носа коснуться, пройтись нежно по горбинке. Но Джеймсу приходится напомнить себе об отсутствии права вообще теперь к нему прикасаться. А еще они, вроде как, находятся посреди урока, и если он сейчас приметка ласково нос напротив гладить, это точно вызовет вопросы. Это вызывает вопросы даже у него самого к самому же себе. Что тогда говорить об остальных? Так что приходится сжать руку в кулак, заставляя себя ее одернуть – хотя мимо внимания не проходит тот факт, что Снейп вновь, как и вчера, похоже, не просто замер, а странно окаменел всем телом. Но отшатнулся при этом опять не пытается. Озадачивающая все-таки реакция. Лучше или хуже это того варианта, где отшатнулся бы? Сложно сказать. – Я ничего не хочу в тебе исправлять, – хрипло выдыхает Джеймс следом, позволяя этим словам из себя вырваться, не останавливая их, хотя мог бы. Но… Надо же с чего-то начинает предполагаемый разговор, а? Почему бы и не с такой честности? На секунду ему мерещится что-то незнакомо уязвимое в глазах Снейпа, но затем тот моргает, возвращаясь к обычному непроницаемому взгляду, по которому попробуй что пойми. А в ответ на удивление миролюбиво, хоть и язвительно цедит: – Даже мой поганый характер? Удивленно вскинув бровь, Джеймс фыркает – ну кто бы мог подумать, что Снейп готов вслух признать свой характер поганым? Да еще и перед ним? Вновь вернув на лицо соскользнувшую было с губ улыбку, он отвечает весело: – Ну, ему бы не помешало усовершенствование. Например, в виде умения идти на хотя бы небольшие компромиссы. Но менять я все еще ничего не хочу. Даже постоянные ядовитые ремарки Снейпа, его вечный сарказм, едкость, умение избить одними только словами до отбитых почек, безо всяких там волшебных палочек или кулаков – против всего этого Джеймс ничего не имеет. Даже наоборот. Скучает по этому. О, как же он вляпался. На секунду почти, почти кажется, что между ними все в порядке, ну, насколько между ними все может быть в порядке… Но Снейп быстро возвращает Джеймса на землю с тех небес, на которые он там успел воспарить, когда его взгляд опять становится злее, весь он как-то странно напрягается и выплевывает, словами, как ядовитыми клыками впиваясь в глотку: – Хватит, Поттер. Оставь эти свои сопливые фразочки для… – …для своих мифических девок, знаю, – вздохнув, продолжает вместо него Джеймс, который до сих пор так и не понял, о чем Снейп ему из раза в раз толкует, повторяя это. Да уж, миролюбивая атмосфера длилась недолго. Северус Снейп: возвращение. Или что-то вроде того. Типичный ядовитый Снейп снова здесь, не прошло и тридцати секунд. Не то чтобы он сильно против, но… было бы неплохо, конечно, поговорить без ругани и яда. Мечты-мечты. – Ладно. Вперед. Давай первый. Можешь отпустить душу и изуродовать мне лицо, как только тебе захочется, – откладывая палочку в сторону, вскидывает руки Джеймс, демонстрируя, что он весь во власти Снейпа и тот теперь может делать, что ему захочется. Наверное, это так себе решение с его стороны. Но рядом же Макгонагалл! Не станет тот и правда уродовать или что-нибудь жуткое на него насылать, да? Или?.. О, да ладно, была ни была! Да и Джеймс умеет над собой посмеяться, так что пусть веселится. – Будто тебя возможно изуродовать… – почти неслышно, недовольно бурчит Снейп себе под нос, и Джеймс удивленно моргает. Думает, что либо ему послышалось, либо он не так понял, либо еще что в том же духе. Так что опять подается вперед и на этот раз уже искренне переспрашивает: – Что? – Говорю, твою уродливую рожу уже невозможно изуродовать еще сильнее, как бы я не старался, – уже громче и вновь ядовитее выплевывает Снейп, и, да, вот это уже больше на него похоже, так что Джеймс, не ощущая себя ни капли оскорбленным, весело фыркает. Смотрит на него, настороженного, уходящего в защиту, подозрительно щурящегося, яростного, ядовитого, такого сложного и колючего, что остается только себя об его шипы ранить в попытках достучаться. Смотрит, смотрит, смотрит – и ощущает… Как за ребрами растекается что-то нежное. Что с Джеймсом вообще не так?! – Ты просто не можешь без того, чтоб быть со мной язвительным мудаком, правда ведь? – спрашивает он тоже почти с нежностью, и Снейп отчего-то, то ли от интонаций, то ли от самого вопроса, то ли еще по каким идиотским причинам, но ощетинивается и закрывается еще сильнее. Еще активнее принимается плеваться ядом. – Либо смирись, Поттер, либо… – Валить? Да я уже свалил. Ты очень успешно меня прогнал. – Не нарадуюсь этому, – коротко злобно ухмыляется Снейп, только совсем не выглядя так, будто ему и впрямь есть, чему радоваться. Хотя – когда он вообще так выглядел? А Джеймс опять просто смотрит на него, заглядывает в его глаза внимательно и почти отчаянно пытается отыскать в них что-нибудь, хоть какой-то след того, о чем говорила Лили, какой-нибудь особенный взгляд, хоть что-то теплеющее среди всех этих острых, препарирующих льдом – но ничего предсказуемо не находит. Впрочем, это же Снейп. Он слишком хорош в том, чтобы скрывать все свои эмоции, кроме ненависти, злости и презрения. Так что это, наверное, ни о чем еще не говорит. С другой стороны, Джеймс вдруг ловит себя на осознании того, что все его фразы звучат слишком оборонительными, слишком отшлифованными, даже почти театральными. Злость уж слишком показательная, будто насильно выпихнутая на первый план – обычно Снейп лучше дозирует ярость и яд. Не такой очевидный. Более хитрый. Но сейчас он словно намеренно швыряет всем этим Джеймсу в лицо каждый раз, стоит только самому хоть на шаг отступить от злобы; стоит только самому хоть немного проявить что-то более спокойное, мирное. Да и в тот день, когда они поссорились. Когда, по сути, ссоры то и не было – просто Снейп вдруг набросился на него и начать швырять обвинениями… Вдруг появляется странное ощущение, что это был словно театр одного актера, разыгранный персонально для Джеймса, и это озарение заставляет удивленно моргнуть, потому что в его свете все начинает представляется несколько иначе. Конечно, может, он ошибается, пытается отыскать хоть какие-то лазейки, шансы на то, что все не совсем так, как кажется. Но Джеймс понимает, что Лили права в главном: он действительно не может так просто сдаться, так просто позволить всему рухнуть, потому что потом будет жалеть, мучиться вопросом а что, если бы. Это ведь один из самых жутких вопросом, особенно для гриффиндорца. Поэтому он, не позволяя себе передумать, говорит твердо, без тени ухмылки, больше не пытаясь бежать от этого или увиливать: – Нам нужно поговорить, Снейп. – Мы прямо сейчас говорим… – Ты знаешь, о чем я. – Я уже тебе все сказал, Поттер. – Вот именно. Ты – сказал, Снейп. Но мне сказать не особенно позволил. Что-то в Снейпе напрягается сильнее прежнего, он весь вытягивается струной, сжимает челюсти, пока явно пытается как-то от темы увильнуть, и в глазах у него мелькает что-то… Возможно, испуганное? Это заставляет Джеймса нахмурится. Неужели, Снейп думает, будто он может что-то ему сделать? Но нет, они столько раз проклинали друг друга в хогвартских коридорах, ввязывались в дуэли, даже кулаками друг по другу несколько раз проехались – и никогда раньше этого страха Джеймс не видел в его глазах. По крайней мере, обращенным на себя. Значит, это что-то другое. Боится того, что он может сказать?.. Но тут внимание привлекает Макгонагалл, которая напоминает о том, что у них осталось не так много времени на выполнение задания, так что приходится сосредоточиться на носах друг друга и на трансфигурации. Как ни странно, но Снейп действительно не пытается какой-нибудь уродливый шнобель ему наколдовать, так что все проходит вполне успешно, задание они выполняют быстро, на отвлеченные темы они больше не говорят до конца урока и Джеймс удерживается от того, чтобы начать предполагаемый разговор прямо сейчас. Не время, не место. Заставляет себя сосредоточиться на трансфигурации, думая о том, что сразу после урока утащит Снейпа куда-нибудь в пустующий кабинет для… Разговора. Исключительно разговора! Потому что им точно есть, о чем поговорить. Но складывается все не так, как планировалось. Когда со Снейпом вообще было иначе? Потому что, стоит Макгонагалл наконец их отпустить, и он, гребаный слизеринский змееныш, ускользает из кабинета раньше, чем не ожидавший такой прыти Джеймс успевает его поймать. Даже инстинкты охотника в этом не помогают. Но тот факт, что он все-таки охотник, значит так же и отличное умение преследовать, а не только ловить, поэтому, ха, легко от него не сбежать. Раздраженно скрипнув зубами, Джеймс выбегает из кабинета следом, не собираясь так просто Снейпа отпускать. Не в этот раз. Но тот, тощий, гибкий и удивительно быстрый легко лавирует в толпе, пока наконец не загоняет себя в тупик, оказываясь в пустынном коридоре. К тому моменту Джеймс уже ненамного отстает от него, и все-таки отстает – ему, в отличие от Снейпа, не все равно, когда он случайно задевает или сшибает кого-нибудь, так что пытался быть как мог осторожным и извинялся, если это случалось. Но из вида этого слизеринского придурка он не упустил, так что теперь чуть злорадно улыбается. Ну, сейчас Снейпу от него уже точно не уйти. Но все опять идет не так. Правда, теперь не по вине кого-то из них двоих. Потому что, когда Джеймс оказывается уже совсем близко, он вдруг замечает это. Луч чьего-то проклятия, вылетающего из-за угла. И направленного в Снейпа. Который, все еще пытаясь от него сбежать, этого не замечает. Даже не видит, кто именно заклинание проклятие швыряет, но это сейчас и неважно. Инстинкты опять срабатывают раньше мозга. Совсем, как тогда, в кабинете зельеварения, когда чуть не упал ящик с верхней полки. Только еще ярче и мощнее. Все, что еще успевает ощутить – это вспышку ужаса при мысли о том, что будет, если заклинание, какое-то незнакомое, по цветовой гамме походящее на темномагическое, попадет в Снейпа. Тут же Джеймс уже движется вперед. Он наскоро анализирует ситуацию, понимая, что не успеет воспользоваться волшебной палочкой, не успеет оттолкнуть, не успеет… Все, что успеет – прикрыть собой. Тут даже не выбор. Простая данность – конечно, именно это и сделает. Как иначе? Когда Джеймс оказывается рядом, то обхватывает Снейпа руками, прижимая к себе, и разворачивает их так, чтобы принять удар на себя. Ощущает, как заклинание болезненно врезается ему в спину, он успевает еще увидеть ужас в знакомых глазах напротив и почувствовать облегчение, которое растекается внутри него вместе с расползающейся по губам улыбкой. Успел. Хорошо. А потом Джеймс отрубается.