Все начинается с отработки

Кажется, это от кого-то из магглорожденных Джеймс однажды услышал одну фразу. Скорее всего, от Лили, обычно именно она является источником всякой маггловской мудрости. Или просто мудрости. Или несущих мудрость подзатыльников. Не суть. В общем, фраза звучала так… …один раз – случайность, два раза – совпадение, три раза – закономерность. Или что-то вроде того. Похоже, так говорят как раз магглы. Раньше Джеймс не придавал этим словам особенный смысл, просто засело по каким-то непонятным причинам в памяти – возможно, потому что он привык за эти годы серьезно относиться ко всему, что бы ни говорила Лили. Это же Лили. Как показывает опыт и практика – лучше не пропускать мимо ушей все, ею сказанное, а иначе потом самому же хуже будет. Ну а сейчас наконец настал тот момент, когда Джеймс понимает истинный смысл этих слов. Все-таки магглы – настоящие мудрецы. Как только некоторые волшебники этого не понимают? В общем, то, что происходит между ним и Снейпом, больше не назовешь ни случайностью, ни совпадением – это уже перепрыгнуло грань закономерности, которой становится все уверенней с каждым днем. Теперь невозможно притвориться, будто дело исключительно в стечении обстоятельств, а они оба просто случайные жертвы диких совпадений и вообще ни при чем. Потому это повторяется. Повторяется снова. Еще раз. Опять. Становится похоже на все нарастающее сумасшествие, которое отказывается хоть немного сбавлять обороты, только их наращивая. Сам Снейп – сумасшествие. Помешательство. Болезнь. А Джеймс не знает, как объяснить то, что с ним происходит. В этом нет никакого смысла – но снова и снова он осознает себя, обжимающимся со Снейпом в запертом кабинете, или втрахивающим его в стену за гобеленом в безлюдном коридоре, или придерживающим его за тощие бедра, пока тот запрокидывает голову и скачет на его члене посреди ночи на Астрономической башне. Потом еще и прокручивающим эти воспоминания в голове, пока наяривает кулаком себе в душе, понимания, что даже не пытается представить на месте Снейпа кого-нибудь еще, объективно покрасивее как внешностью, так и нутром. В Хогвартсе, вообще-то, более чем достаточно таких вариантов, тех, кто с радостью заполучил бы Джеймса Поттера. Но нет, Джеймсу Поттеру понадобился Северус Снейп, слизеринский упырь, рехнутый на всю голову. Даже думать ни о ком другом не хочется. Так, может, это на самом деле Джеймс из них двоих тут рехнутый? Или он успел этим от Снейпа заразиться? Есть ли какие-нибудь психические заболевания, передающиеся через член, засунутый в чужую задницу? Надо бы спросить у Лили… Нет. Стоп. Отмена операции, отмена операции! Даже думать о таком разговоре слишком неловко… …Привет, Лили! У меня тут к тебе вопрос… Помнишь своего бывшего лучшего друга? Ну, того самого, который слизеринский упырь по прозвищу Нюниус – я придумал, между прочим, жутко горжусь собой одиннадцатилетним, я уже тогда был гением! Он тебя как-то назвал тем-самым-жутким-словом-которое-я-отказываюсь-называть. А еще мы с ним годами друг друга третировали… Вспомнила, да? Вот и чудно! В общем, так уж сложилось, что я тут начал его потрахивать. Ну, ты знаешь, совпадения-случайности-совсем-не-закономерности. Так вот… как думаешь, я мог заразиться от него ебанутостью, засунув член ему в задницу? Что говоришь? Я и сам достаточно ебанутый и уж скорее его заразил? О, какое облегчение! Благодарю, Лили, наш разговор так сильно мне помог! Да ухожу я уже, ухожу, не надо меня проклинать! Дивный вышел бы разговорчик, конечно. Который с высокой вероятностью закончился бы для Джеймса Больничным крылом и даже винить за это Лили невозможно. Но по итогу этого – к счастью, лишь воображаемого – диалога приходится признать, что Снейп тут и правда ни при чем, он и сам достаточно ебанутый для того, чтобы допустить происходящее. Да и вообще, когда все случилось впервые, поехавший мозга Джеймса еще не мог быть ничем заражен и все произошло более чем добровольно с обеих сторон, так что теория в любом случае не выдерживает никакой критики. Ну, это помимо того, что звучит вообще, как какой-то идиотизм, призванный попытаться хоть немного оправдать самого себя. Утешает одно – похоже, свое сумасшествие они делят на двоих. Хотя на самом деле утешения в этом мало. Никогда еще Джеймсу так основательно не сносило крышу, как сейчас. Ни ко кому не сносило, даже по Лили – хотя, казалось бы, вот она как раз идеальный вариант! Но нет, у них в тот месяц, когда встречались, все происходило тихо, мирно, в целом приятно, но без как-либо ярких вспышек, как между хорошими друзьями. Потому, в общем-то, и разбежались, решив, что как раз друзьями им и лучше быть. Зато между ними со Снейпом это постоянные вспышки, взрывы и огонь. В каком-то смысле так было всегда, но теперь… Хм. Перешло на вот такой, неожиданный, физический уровень и стало куда, во многие разы приятнее, чем просто с ним сраться и сражаться на дуэлях. Но и катастрофичнее, разрушительнее – тоже. Особенно в перспективе. Вот где теперь все мысли Джеймса об особенном-первом-разе-с-особенным-человеком? Который в любом случае уже проебал, конечно – вполне буквально, ха, – но все-таки! Где вся его склонность к романтике, нежности и ласке, когда они жестко ебутся в очередном безлюдном хогвартском уголке? Но проблема в том, что на самом деле эта склонность никуда не делась. Наоборот – все то нежное и теплое, что скопилось у него внутри за пару недель, прошедших с тех, как все это помешательство началось, все чаще так и норовит вырваться наружу. В более осторожном, бережном касании; в том, чтобы без ярости, ласково прикусить выпирающие шейные позвонки Снейпа; в попытках привести их поцелуи к чем-то более плавному, медленному, даже сладкому и всегда доводить до пика первым его, а уже потом вспоминать о собственном удовольствии; в потребности позаботиться о нем, побыть с ним мягким после – спросить, как он, не было ли это слишком, нужно ли ему теперь что-то, да хоть до слизеринской гостиной на руках донести и плевать, кто что скажет. Ладно, не то чтобы совсем плевать. Но и не настолько плевать, как должно быть. Вообще-то это выражается в целой уйме всяких подобного рода мелочей, которые проявляют себя против воли, когда он совсем немного и на какую-то долю секунды забывается. Но, стоит только в Джеймсе промелькнуть хоть намеку на что-то нежное. Как Снейп тут же грубо это обрывает. Не позволяет проявить даже толику бережности по отношению к себе, тут же сводя все обратно к хаотичному, лихорадочному и… бесчувственному. Ему отлично, когда Джеймс жестко долбится в него, когда шепчет на ухо грязные пошлости, когда нагибает и оттрахивает так, что он потом на ногах еле держится – но если хоть на секунду дать слабину и побыть с ним чуть-чуть нежным, то Снейп тут же огрызается, ощетинивается, отпрыгивает на милю. Даже когда его практически валит на пол после, пока их взаимное сумасшествие наконец сходит на нет – он все равно не подпускает к себе, тут же принимается плевать ядом, уносится с такой скоростью, будто за ним гонится по меньшей мере венгерская хвосторога. Обычно не остается даже шанса на то, чтобы просто спросить, как Снейп себя чувствует, и остается только смотреть в его удаляющуюся спину, ощущая, как беспокойство немного смазывается раздражением, но не исчезает полностью. Конечно, их секс остается крынесносным. Пусть Джеймс никогда и не считал себя склонным к чему-то вот такому, жесткому и грубому, но этого отрицать не может. Если бы мог – давно уже все это прекратил бы. Вообще не начал бы. Вот только невозможность во всем этом побыть хотя бы немного… ну, как бы самим собой, проявить часть своей личности – все сильнее и сильнее его убивает. Что с ним делать – он не знает. В чем гребаная проблема Снейпа – не знает. Ему действительно не нравится, когда по отношению к нему проявляют немного мягкости и заботы? Или проблема исключительно в самом Джеймсе? Такое не позволено только конкретно ему? Жесткий трах – это максимум, который Снейп готов от него терпеть? А кому-нибудь другому он позволяет быть с собой нежным? Стоит только подумать о ком-то другом – и Джеймс все сильнее ощущает прилив тошноты. Особенно при мысли, что у Снейпа может быть еще кто-то в то время, когда они вместе… ладно, не вместе, это вряд ли подходящее слово, слишком громкое, и даже, для данного случая, наверное, слишком слащавое – но когда они трахаются друг с другом. В этом чувстве и отторжении нет ничего личного. Это не ревность, не собственничество, ничего в таком роде – просто логичное и рациональное нежелание того, чтобы человек, с которым он пусть даже просто трахается, продолжал в это время прыгать по чужим членам. У Джеймса все еще есть принципы, в конце-то концов! Казалось бы, они все уже сгорели и истлели в тот момент, когда он начал пихать свой член в Снейпа, но все-таки нет. Вот в остальное время он волен делать все, что только пожелает. Ровно с того момента, когда они уже не будут… ну, ладно, все-таки вместе – за неимением другого, более подходящего слова, потому что какое-нибудь приятели-по-ебле звучит слишком длинно и вообще неподходяще как минимум потому, что они не приятели, а думать о них, как о врагах-по-ебле, почему-то Джеймсу неприятно. Но до тех пор… В общем-то, очень кстати было бы, держи он свою задницу подальше от чужих членов, как и наоборот, если такое ему тоже нравится – хотя пока что складывается впечатление, что не особенно. Правда, каким образом сказать об этом, и не прозвучать действительно ревнивцем или собственником, так, будто требует чего-то большего, чем просто секс – Джеймс не представляет себе. Любые формулировки, которые он прокручивает в голове, кажутся не особенно уместными для их не-отношений – либо Снейп пошлет его, или поржет над ним, либо будет над ним ржать, пока посылает. А Джеймсу, вроде как, не хочется лишаться этого, потому что им все-таки хорошо вместе – пусть это хорошо и сводится к одному только сексу. Но что ему делать со своим внутренним мощным непринятием мысли, что тот, с кем трахается, может трахаться с кем-то еще? А, что куда хуже – с ощущением того, будто он во всем этом превращается в кого-то другого и немного теряет себя? Потому что Снейпу, очевидно, нужен только жесткий и грубый ебарь, но не кто-то осторожный и ласковый. Вроде бы, это, наоборот, должно все упрощать. Вот только Джеймс же гриффиндорский идиот или как там Снейп его называет, так что для него, наоборот, все усложняется. Ему, придурку эдакому, видите ли, нежностей хочется, а не просто разнузданной ебли. Совсем уж охренел, а! Вроде бы, это он здесь тот, кто трахает, но ощущение, будто знатно ебут его. Особенно мозги. Вот только приятного здесь уже мало. Так что по итогу Снейп очень старательно и талантливо – будто у него уже немалый опыт в этом имеется, – пытается свести все между ними только к сексу-из-ненависти, как он сам когда-то это и назвал был. А у Джеймса, увы, нет получше формулировок, как ни пытается отыскать, это и правда точнее всего отражает происходящее. Хотя звучит немногим лучше, чем враги-по-ебле. Но, несмотря на все старания Снейпа, это не может обойтись без того, что они начинают. Ну. Говорить. Вот прям словами-через-рот, как ни странно. Так, как не разговаривали ни разу за семь лет вечной ругани. Конечно, Снейп неизменно так и старается уйти тут же, как только соскальзывает с его члена – без лишних разговоров, не оглядываясь, зачастую даже не прощаясь. Злобно огрызаясь, если вдруг у него принимаются подкашиваться ноги, а Джеймс тут же инстинктивно, с тревогой пытается подхватить. Но все равно, сколько бы этому ни было сопротивления. Разговоры появляются. Выходят за рамки только грязных пошлостей, которые он нашептывает Снейпу на ухо и к которым начинает постепенно привыкать, хотя все еще сам охреневает с того, что способен такое выдавать. Это начинает с мимоходом брошенных, ничего не значащих фраз, количество которых постепенно увеличивается. У них против воли появляются общие, никому больше непонятные шутки. Они обмениваются ворчанием на профессоров, которые все сильнее наседают на них с этими идиотскими ЖАБА – что оправданно, конечно, учитывая, как мало времени осталось до выпуска, но все равно раздражает. – Гребаный Слагхорн. Он мне уже все мозги выебал своими постоянными просьбами с помощью всяким идиотам, которым грозит провалить ЖАБА, – недовольно выплевывает Снейп однажды, а Джеймс, который за каждый их редкий осколок обычных разговоров цепляется, даже дышать на секунду перестает. …а мне вот ты все мозги выебал, – думает он, но вслух фыркает и поддразнивающе отвечает: – Разве ты не должен быть немного повежливее, когда речь идет о твоем декане? – Не моя вина, что иногда этот декан тупой придурок, – отмахивается Снейп, но, когда Джеймс весело фыркает, бросает на него неприязненный взгляд и, кажется, просто из принципа едко добавляет: – Даже так он лучше, чем ваш декан. – Да ладно тебе, никто не может спорить с тем, что Макгонагалл шикарна! – лишь с наполовину притворным возмущением отвечает Джеймс. – А ты вообще должен быть главным ее поклонником, учитывая, что к родным гриффиндорцам она относится еще строже, чем к остальным факультетами, а за промашки всегда наказывает нас суровее. – Сказал главный ее любимчик, – закатывает глаза Снейп, и это такое редкое проявление эмоций для него, что против воли уголки губ приподнимаются. Кажется, он все чаще рядом с Джеймсом начинает забываться. Вот только… – Вообще хватит разговоров, Поттер. Мы здесь не за тем. Теперь твоя очередь выебать меня, чтобы я забыл о своих выебанных мозгах. Пусть от тебя хоть какая-то польза будет. …вот только это никогда не длится долго. Улыбка соскальзывает с губ раньше, чем успела бы полноценно сформироваться. Потому что Снейп уже приходит в себя, словно встряхивается весь от лишнего, бросает на Джеймса настолько взбешенный взгляд, будто это он начал весь разговор и во всем виноват, и, конечно, в очередной раз сводит все к давай ебаться. К чему, конечно же, сводятся и вообще все их не-отношения. Но… Но. Что именно значит это но Джеймсу, наверное, лучше не думать. На продолжение и развитие диалога ему Снейпа никак не раскрутить, а если попытаться, с него станется едко огрызнуться, развернуться и уйти. Пусть пока что этого никогда не происходило, но вероятность маячит немаленькая. Так что остается только подчиниться и, ну, ебаться. Это одновременно и очень хорошо, и очень не очень. В процессе, конечно, все отлично, но вот после все чаще появляется неприятное чувство, будто Джеймс здесь выступает в роли удобного живого члена, который умеет озвучивать всякие грязные пошлости. Точно не та роль, о которой он мечтал. Тем не менее, появление хотя бы вот таких небольших диалогов можно считать каким-никаким, пусть сомнительным, но все-таки прогрессом. Еще временами они принимаются обсуждать, в общем-то, сами ЖАБА. Каким бы мудаком, слизеринским упырем, возможным будущим Пожирателем смерти, сволочью, ублюдком, Нюниусом ни был бы Снейп – но Джеймс всегда был в состоянии признать, что он умен. Возможно, даже слишком умен, настолько, что иногда это проблема. В чем он теперь только убеждается. Когда, например, задает Снейпу вопрос по зельеварению – тот неохотно, но все-таки объясняет нужное, даже не посылая сразу, что тоже можно причислить к какому-никакому прогрессу. Правда, происходит это в таких заумных, высокопарных выражениях, с таким уровнем превосходства, что, будь Джеймс хоть чуть тупее, точно ни черта бы не понял, зато ужасно оскорбился. Почему-то в голове у него мелькает веселая мысль, что, если Снейп вдруг когда-нибудь станет учителем – то остается только посочувствовать его студентам. Никому таких страданий не пожелаешь! Чего стоит одно его… – Твоя бездарность настолько выдающаяся, Поттер, что можно использовать, как образец, и мерить по тебе величину бездарности всех остальных. Сам Джеймс, конечно, тогда только посмеялся. Какова формулировка, а! Но вот какому-нибудь несчастному ребенку Снейп одними этими словами мог бы покалечить психику. Превратиться для него в боггарта. О, он, как преподаватель, наверняка был бы боггартом целой уймы студентов, не приложив к этому совсем никаких усилий. Просто открывая рот и позволяя из него литься словам. Утешает только то, что у него, кажется, даже близко нет мыслей о подобном выборе карьерного пути. Ну да, потому что его карьерный путь сводится к тому, чтобы стать одним из приспешников много-не-уважаемого Лолдеморта. А вот на мысли об этом Джеймс уже мрачнеет. Его взгляд все чаще прикипает к предплечью Снейпа. По уголкам, где они лихорадочно трахаются, не особенно-то пораздеваешься, так что еще не приходилось видеть его полностью без рубашки, а, соответственно, не приходилось и видеть его предплечья, не скрытые рукавами. Вряд ли там, конечно, уже есть метка, ему ведь всего лишь восемнадцать, а этот их Томный лорд вряд ли настолько чокнутый, чтобы принимать в свои ряды подростков. Или?.. Это идиотское или то и дело въедается в мозг, отказываясь полностью его покидать. Но сколько бы он мысленно не напоминал себе о том, кто Снейп такой и кем, очень вероятно, в очень скоро времени станет, даже это не помогает с тем, чтобы вернуть себе здравый смысл и все происходящее между ними сумасшествие оборвать. Очевидно, что сразу после выпуска они не просто отправятся разными дорогами, чтобы больше никогда взаимно не вспоминать, как вообще учились вместе. Но еще и окажутся по разные стороны баррикад. Будут сражаться друг с другом. Может, однажды даже буквально окажутся в бою лицом к лицу, с волшебными палочками, вскинутыми вверх для серьезной схватки, больше уже основанной совсем не на глупой школьной вражде. Чтобы по итогу один из них убил другого. Так какое у всего этого вообще есть будущее?.. Но Джеймс одергивает себя. О чем он вообще? У этого в любом случае будущего нет и быть не может. Они просто трахаются. Секс-из-ненависти, или как там Снейп говорит. Потому что, да, все это не отменяет тот факт, что они все еще друг друга люто ненавидят – хотя бы здесь между ними точно ничего не изменилось, и это даже облегчение, потому что многое упрощает. Напоминает, что хоть какой-то намек на здравый смысл в них все еще остался и они не ебанулись совсем уж полностью. Только так, частично. Просто теперь их битвы друг с другом перешли в, хм, несколько иную, более приятную плоскость. Появляющиеся между ними разговоры тоже, в общем-то, ничего не меняют. Ничего не меняет то, как однажды Снейп, недовольный, раздраженно скрипящий зубами, но все же уже сам просит у Джеймса помощи с трансфигурацией. Ничего не меняет то абсурдное, иррациональное счастье, которое он из-за этого ощущает, тут же принявшись все объяснять. Ничего не меняет то, что диалог у них выходит достаточно мирный, а Снейп, как ни странно, но действительно прислушивается, пусть и выглядит при этом так, будто даже в объятиях дьявольских силков оказаться было бы приятнее, чем это. Ничего не меняет то, что Джеймс все чаще ловит себя на разглядывании этого крючконосого, болезненно-бледного, уродливого лица и следующих за этим размышлениях о не такой уж и уродливости. Да, может, не образец клишированной красоты, конечно, но всего лишь самое обычное, нормальное, среднестатистическое лицо. Просто Снейпу нормально бы спать и питаться, чего он явно не делает – тогда и болезненная бледность наверняка бы ушла, и кости так сильно выпирать перестали бы. Ничего, абсолютно ничего не меняет то, что Джеймс с пугающей, увеличивающейся частотой осознает себя хмурящимся и ощущающим царапающееся беспокойство, когда смотрит на эти самые выпирающие кости – и ему все сложнее сдерживаться от того, что вместо ебли потащить Снейпа на кухню и заставить его нормально поесть. Исключительно поесть, а не и там куда-нибудь его втрахать – бедным домашним эльфам не нужна такая психологическая травма, и прогонять их из практически дома для того, чтобы заняться сексом, Джеймс не собирается. Не настолько же он чудовище! Не настолько зависим от Снейпа… в смысле, секса! В смысле… любого из этих вариантов. Ух. Но в таких его порывах тоже нет ничего личного. Просто у Джеймса такая натура – глубинная потребность заботиться о близких, важных ему людях, и следить за тем, чтобы у них все было хорошо. Нет, конечно, Снейп к близким и важным не относится даже близко, но они ведь в последнее время много, эм, как бы, общаются, иногда, если выдастся такая возможность, даже по несколько раз в день ну о-о-очень активно общаются. Поэтому сложно игнорировать очевидные признаки того, что он совершенно сам о себе не заботится. Так-то, когда Джеймс замечает, что с кем-то из его однокурсников, с которыми он даже не особенно общается, что-то не так – он тоже не способен равнодушно пройти мимо и не уточнить, все ли в порядке и может ли он чем-то помочь. Всего лишь проявление обычной тактичности, вежливости и человечности, показывающее себя в не наплевательском отношении к окружающим. Часто Сириус из-за этой привычки окружать всех заботой называет его с нежной насмешкой курицей-наседкой – увы, но Джеймсу, хоть и ворчит в ответ, нечем это оспорить. К сожалению, ему понятно, что далеко не все так себя ведут и это нормально. Ну да, временами он может быть слишком заботливым, а иногда даже гипеопекающим по отношению к близким людям. Сильнее всего от этого приходится страдать бедняге Ремусу, который, по очевидным причинам, оказывается в Больничном крыле чаще всего, а потом театрально и сухо просит пощадить, когда Джеймс принимается обеспокоенно носиться вокруг него, кормить шоколадом, отпаивать какао и ежесекундно спрашивать, нужно ли ему с чем-то помочь и хочется ли ему чего-нибудь. Готовый хоть Луну с неба достать… что, к огромному сожалению, невозможно. Было бы возможно – и решило бы многие проблемы, верно? Долой полнолуния! Да здравствует свобода для оборотней! Что вообще эту глупую Луну придумал?! Уберите ее оттуда, Джеймс возмущен! Так-то он сразу после того, как догадался о пушистой проблеме друга – не только начал искать способ ему помочь, пока они не додумались до анимагии, но и принялся изучать исцеляющие чары, просто чтобы суметь хоть чем-то быть полезным, если вдруг что. Быстро осознав, откуда все эти многочисленные шрамы. Хотя Джеймс не то чтобы добился больших успехов и сильно в исцеляющей магии хорош, но базовые знания у него есть и кое на что он все-таки способен. Что очень полезно, когда из-за розыгрышей или стычек с какими-нибудь там Снейпами у них случаются относительно мелкие раны и оказывается не нужно тут же бежать к мадам Помфри. А вот с чем посерьезнее бежать все еще приходится. Так или иначе, но суть в том, что в его беспокойстве о Снейпе нет ничего особенного – это просто часть его натуры, заботиться о людях вокруг, но особенно заботиться о самых важных и близких из них. Поэтому нет и ничего удивительного в том, что в какой-то момент у Джеймса начинает появляться привычка таскать с собой еду, какие-нибудь тосты, кексы, куски пирога, еще что-нибудь, утащенное из Большого зала или кухни – и пытаться как бы невзначай подкармливать этим Снейпа. Но проблема в том, что тот и впрямь слишком умен. В первые несколько раз он еще не придает этому особенно значения, но, опять же: один раз – случайность, два – совпадения, три – закономерность. Так что к третьему во взгляде Снейпа, эту закономерность явно отследившего, уже появляется подозрительность, и он недоверчиво щурится на как бы между прочим подсунутые ему под нос тосты с таким видом, будто тот собирается на него напасть. Наконец, переводит взгляд на Джеймса и едко произносит: – Я мог бы заподозрить тебя в попытке меня отравить, но яды – это больше по моей части. Ты, как гриффиндорский идиот, у которого черепная коробка пустует, скорее пальнул бы мне каким-нибудь заклинанием в лоб, предварительно об этом предупредив. – Говоришь так, будто пытаешься меня оскорбить, но звучит все это, как комплимент, за который я весьма благодарен, – расплывается в ухмылке Джеймс. Конечно же, уровень презрения во взгляде Снейпа моментально подскакивает на несколько пунктов. – Вот и очередное доказательство твоей пустующей черепной коробки. Хотя они и не нужны, – выплевывает он так ядовито, что и без всяких зелий отравить мог бы, но Джеймс только улыбается ярче и шире, не ощущая даже тени обиды. Сейчас он все хуже понимает, почему его вообще раньше так задевали оскорбления Снейпа. Все это не только звучит забавно, но в его витиеватых выражениях даже можно многому научиться, почерпнуть некоторое количество знаний о том, как уничтожить человека одними только словами. Звучит очень по-слизерински… и немного полезно. – Зато я могу в своей черепной коробке много что полезное хранить. Например, все эти завоеванные кубки по квиддичу, как раз не знал, куда их так поставить, чтобы постоянно любоваться, – жизнерадостно отвечает Джеймс, и Снейп закатывает глаза с такой интенсивностью, что кажется, где-то от их скрипа должна была сойти лавина. – Конечно же, ты, как истинно помешанный, свел все к квиддичу, – ворчит он, но как-то поразительно беззлобно. Но, кажется, и сам это замечает, потому что тут же резко выпрямляется, бросает на Джеймса особенно презрительный и по-ледяному яростный взгляд, будто пытаясь этим предыдущий момент компенсировать, и вновь с ядом цедит: – Прекрати меня отвлекать, Поттер. – Я всего лишь поддерживал беседу, – разводит руками Джеймс, на этот раз действительно несколько возмущенный этим незаслуженным обвинениям, когда он всего-то и делает, что отвечает на услышанное, но Снейп только злобнее на него смотрит и ядовитее цедит: – А кто тебя об этом просил? Ха, вот уж действительно, обвинение века. После этого он указывает на тост перед собой, прищурившись еще подозрительнее прежнего, с недоверием спрашивает: – Ну и что это такое? Ты что, откормить меня пытаешься, Поттер? …о. Ладно, возможно, Джеймсу действительно стоило его осознанно отвлекать. Он мысленно чертыхается – все-таки догадался, слизеринская сволочь! Что там насчет теории про попытки отравить? Звучало же отлично! Гриффиндорцы тоже на такое способны! Наверное. Не в его случае… и все-таки! Ладно, теперь отрицать и упираться явно бесполезно – этим только усугубит ситуацию. Его поймали с поличным. Доказательство вины – тосты – лежит на столе прямо между ними. Так что Джеймс, судорожно перебрав возможные варианты ответов, наконец говорит: – Вообще-то, я боюсь однажды порезаться о твои выпирающие ребра. Так что считай это инстинктом самосохранения с моей стороны. Ответ явно получается так себе, если судить по сильнее сузившимся глазам Снейпа и по тому, что в повисшей тишине почти оглушительно звучит скрип его челюстей. Где-то сходит очередная лавина. Но что еще Джеймсу было говорить? Это даже почти правда! Ну, часть про выпирающие ребра. А если бы инстинкт самосохранения у него и впрямь работал, то его бы вообще здесь и сейчас не было. – Отлично. Тебя никто не держит, Поттер. Можешь пойти и поискать себе кого-нибудь, чьи ребра не такие травмоопасные… – наконец, отвечает Снейп злобно и ехидно, а затем разворачивается, явно чтобы уйти, подтверждая собственные слова. Тяжело вздохнув, Джеймс едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. Все-таки, как же сложно иногда со Снейпом! Почему ему настолько тяжело принять совсем немного чужой заботы? Вот только для того, кто тут собрался демонстративно уходить и, возможно, даже хлопать дверьми, идет он как-то слишком уж медленно, возможно, даже нерешительно, и не закатывать глаза становится сложнее. А ведь обычно у него с эффектными уходами нет никаких проблем. – Действительно хочешь, чтобы я нашел кого-то другого, Снейп? Потому что для меня это не составит особого труда, – швыряет Джеймс с ответной едкостью. Может, он и не слизеринец, но тоже умеет, ага. Конечно, никого искать у него в планах нет – уже нашел бы, будь ему это нужно. Особого бахвальства или завышенного самомнения во второй фразе тоже нет. Хотя Джеймс не считает себя суперкрутым или популярным, все же найти девчонку-одногодку, которая будет только рада с ним замутить, проблем для него не составит. Все было бы настолько проще, если он поступил именно так. Но нет. Ему каким-то хреном понадобился именно Снейп. Который тем временем как раз замирает и теперь уже из-за плеча бросает настолько ядовитый взгляд, что странно, как Джеймс тут же не падает замертво, отравленный. При этом он и назад не возвращается, и дальше уходить не спешит. Это, наверное, даже для здоровья вредно – так удерживать себя от закатывания глаз. Но ладно. Кто-то из них может быть взрослым… ну, вроде того, и наконец уступить первым. Сократив появившееся расстояние между ними и потянувшись вперед, Джеймс перехватывает его за запястье, осторожно тянет на себя и, подхватив под тощие бедра, усаживает на ближайший стол, получая еще один злобный взгляд, но, тем не менее, никакого сопротивления. Они в очередном из пустующих кабинетов, которые становятся привычными декорациями лишь-для-них-двоих, только что был обед, на который Снейп, по каким-либо причинам, не пришел. Так что Джеймс утащил для него немного еды, потом утащил его самого в первый попавшийся кабинет, как только нашел, отвлек внимание поцелуями, а затем сказал, что сам не обедал, так что принес немного еды. После чего подсунул те самые тосты, мол, я собрался есть, если хочешь, можешь есть со мной. Но это исключительно твое собственное сильное и независимое решение. Никакого давления. Вот вообще. Увы, план не сработал – на этот раз Снейп все-таки догадался, что на самом деле он ужасная жертва коварного плана Джеймса Поттера, состоящего из попыток его накормить. Упершись руками по обе стороны от тощих бедер, чтобы не мог так просто сбежать – хотя тот и не предпринимает вообще никаких попыток к бегству, только легкие и, очевидно, безуспешные попытки к убийству взглядом, – он заглядывает в разраженные темные глаза и ворчит: – Не думаю, что всего лишь несколько тостов стоят такого количества реплик и такой драмы. – Это потому, что в принципе не думаешь, Поттер, – ядовито и предсказуемо отвечает Снейп, и на этот раз Джеймс не удерживается от того, чтобы все-таки закатить глаза. Ну правда. Сколько ж можно продолжать это сдерживать? – Мне и не нужно думать, чтобы заметить – ты, кажется, вообще предпочитаешь игнорировать такие базовые потребности организма, как сон и еда… – Мне расписать подробно адрес, куда именно ты можешь засунуть свою заботу, Поттер? – Это не забота, а элементарный здравый смысл. – Здравый смысл можешь засунуть туда же, ты, тупой, гриффиндорский… …ну началось. Может, слушать все эти оскорбления стало куда забавнее и проще, чем было раньше, но если так пойдет, то легко и просто это уже не прекратится. А превращать всего лишь несколько гребаных тостов, ну серьезно – в полноценный срач? Нет, спасибо. Лучше каким-нибудь обойтись без этого. Так что, подавшись вперед, Джеймс затыкает Снейпа самым надежным способом – собственными губами. Тот раздраженно шипит ему в рот, выражая свое возмущение тем, что его бесценную тираду так грубо прервали, но не предпринимает никаких попыток к тому, чтобы оттолкнуть. Напротив – отвечает сходу, да еще и весьма интенсивно. Сгребает в кулаках мантию и подтаскивает к себе ближе, обвивает лодыжкам поясницу накрепко, грубо целует-кусает до привкуса железа, оседающего во рту. Внутри побеспокоенным илом поднимается что-то тоскливое – опять грубо и жестко, да? Иначе у них просто быть не может, верно? Но Джеймс игнорирует это, отталкивает на задворки, как бессмысленное и ненужное, позволяя всему свернуть в привычную для них колею – не то чтобы у него есть хоть какой-то выбор в этом отношении. Ощущая, как внутри просыпается что-то незнакомое ему, мрачное, голодное и жадное, почти звериное, вызываемое в нем одним только Снейпом, Джеймс отрывается от его губ, чтобы прохрипеть ему на ухо, прикусывая ушной хрящ: – Мне куда больше нравится, когда ты стонешь подо ной, чем когда поливаешь меня грязью, Снейп. Тот тут же реагирует всем телом. Подается ближе, выгибается, рвано выдыхает. От таких его реакций моментально сильнее ведет, начинает крыть. Ну, по крайней мере, это точно лучше, чем сраться с ним – так что Джеймс, не позволяя себе лишний раз думать, не позволяя себе лишний раз чувствовать, не позволяя себе лишний раз заморачиваться с этими своими нежностями, глупостями, заботами, которые здесь никому не нужны. Слизывает с губ Снейпа сиплое: – Ненавижу тебя, Поттер, – в котором на этот раз больше звучит что-то бессильное, безнадежное, чем злое или ядовитое. …взаимно, – думает Джеймс. Ведь взаимно же, да?.. Точно взаимно. Это точно не тот вопрос, которым стоит задаваться. Здесь все очевидно. – Зато ты точно не ненавидишь мой член, – хмыкает он едко, а Снейп в ответ бросает на него совсем уж почерневший, разъяренный и голодный взгляд – такой, будто хочет одними глазами Джеймса сожрать, что действует на него охренительно-жарким образом, лишь сильнее пробуждая в нем вот это, незнакомое, звериное. Так что он смещает ладони на тощие бедра, придвигается еще ближе. Наклоняется к самому уху, касаясь раковины губами, и хрипит в него: – Уже мечтаешь, как я засажу тебе, да, Снейп? Как прижму к этому самому столу и буду жестко вдалбливаться в тебя, заставляя стонать для меня и требовать еще больше и сильнее? – вновь реакция Снейпа моментальная – он прижимается ближе, начинает дышать тяжелее и чаще, бедра под ладонями сильнее расходятся в стороны, и от этого всего так сильно ведет. – Посмотри на себя. У тебя даже ноги для меня сами собой раздвигаются. Ты же… …ты же такой только для меня? Или для кого-то еще? – чуть не спрашивает Джеймс, но, к счастью, вовремя успевает закусить внутреннюю сторону щеки, останавливая себя от этого. Пока что он еще достаточно соображает, чтобы не начать такое нести. Ну а дальше его надежно затыкает Снейп, который вместо того, чтобы отвечать – грубо, болезненно и крышесносно дергает за волосы, разворачивая к себе лицом, и утаскивает в еще один поцелуй с привкусом железа. А рукой разводит полы мантии и забирается к нему в штаны. Да-а-а… Это точно лучше, чем сраться. Дальше все их разговоры сводятся только к грязным пошлостям Джеймса, а дурацкие тосты так и остаются валяться на столе, никем не тронутые. Проблема в том, что не только один Снейп слишком умен – друзья Джеймса, как бы, тоже далеко не тупые. Но если Питер слишком рассеян, чтобы что-то заметить, а Ремус слишком тактичен, чтобы лезть с вопросами до того, как Джеймс сам будет готов обо всем рассказать, но вот Сириус значение слова такт не знает в принципе и отказывается его узнавать, столько бы они ни пытались растолковать. Да и с наблюдательностью у него, увы, все отлично. Так что именно он – тот, кто обвинительно тычет пальцем в Джеймса и наконец, спустя две недели, провозглашает: – У тебя кто-то появился. Даже удивительно, что прошло целых две недели прежде, чем это произошло. Хотя есть догадка, что тут дело в Ремусе, который, вероятно, все это время сдерживал порывы их склонного к драматичности друга. Героический поступок с его стороны. Без сарказма. Звучит даже не как вопрос, а как утверждение, и, увы, растерявшийся, немного запаниковавший Джеймс медлит с ответом слишком долго, то есть, где-то пару секунд прежде, чем начал бы все яростно отрицать. Но уже этого Сириусу оказывается достаточно для того, чтобы глаза его распахнулись шире, и он явно убедился в своей правоте, когда возмущенно выпаливает, не оставляя больше возможности для отрицания: – Так я прав! Ремус, ты мне теперь должен галлеон! Я же говорил, что у него кто-то есть! – Я с тобой не спорил, вообще-то, – равнодушно отвечает Ремус, бросая на Джеймса полный сочувствия и невысказанного… …я пытался его остановить, правда, – взгляд. Что Джеймс очень ценит и на это благодарен, пока Сириус тем временем продолжает распаляться и то ли возмущенно, то ли самодовольно, то ли все это разом отвечает: – Зато я с тобой спорил! – Это так не работает, Сириус. – И это только твое мнение, Лунатик. Обнадеженный и такой глупый, глупый, глупый Джеймс уже думает, что внимание Сириуса полностью переключилось на Ремуса – за что также невыразимо ему благодарен – и начинает прикидывать, получится ли у него тайком вышмыгнуть из комнаты незамеченным, чтобы избежать всего, что может последовать дальше. Может, не очень-гриффиндорский поступок и совсем не храбрый, просто хотя бы сейчас инстинкт самосохранения наконец напомнил о себе. Но не тут-то было, конечно. – Кто она? – вновь резко обернувшись к нему, спрашивает Сириус, который, кажется, нутром ощутил крамольные мысли о бегстве и быстро вновь переключил внимание на изначальный объект своего возмущения, глядя при этом на Джеймса с отчетливым ощущением предательства. Не оставляя на этот раз даже секунды на возможность ответить, он продолжает, с каждым сказанным словом звуча все возмущеннее: – Почему ты вообще скрывал это от меня? Почему я должен догадываться обо всем сам?! Ты же мой лучший друг! Мой бро! Мой брат-не-по-крови-но-по-духу! Моя платоническая родственная душа! Свет моей жизни! Братья и платонические родственные души обязаны делиться таким друг с другом! Кто-то должен выдернуть из моей спины этот воткнутый тобой нож, пока я весь не истек кровью… – Прекрати драматизировать, – не выдержав и оборвав его, хмыкает Джеймс. Конечно же, это его ошибка – должен был бы уже научиться на многочисленных ей подобных, но иногда промашки все еще случаются. В ответ на такое возмутительное заявление Сириус, безусловно, принимается драматизировать еще сильнее. Ну естественно. Кто удивлен? Никто не удивлен. Публика лишь обреченно и смиренно вздыхает, зная, что от этого уже не спастись. – Прекратить драматизировать? Прекратить драматизировать?! У моего лучшего друга, моего брата, моей платонической родственной души появились секреты от меня – и ты говоришь мне прекратить драматизировать?! Да как ты смеешь, Поттер! А ну живо выкладывай! Кто это! Имя! Факультет! Статус отношений! Где, как, почему вы трахались! Нет, подожди, вот этого лучше не надо. Мне нужно знать все! Или почти все… Прикрыв глаза, Джеймс медленно выдыхает и пытается прикинуть, как из этого выкрутиться. Отрицать – не вариант. До этого он просто скрывал кое-что, одну небольшую, незначительную – огромную и крючконосую – деталь своей жизни от Сириуса, а если сейчас попытается еще и неприкрыто солгать, тот будет дуться на него следующие… Ну, либо три дня, либо три века. Здесь все зависит от того, насколько он упрется рогом и откажется отступать. Да и вообще, они никогда друг другу не лгут, он действительно для Джеймса, как брат и семья. Ладно еще что-то скрыть от него, но обманывать прямым текстом – это уже слишком. Вот только и сказать ему правду… Ну как бы… Не то чтобы Джеймс боится, что Сириус отвернется от него, откажется, начнет презирать и перестанет считать другом – по итогу, после некоторого количества драмы и горестных стенаний, тот наверняка согласится принять и такой его недостаток, как тот факт, что он трахается со Снейпом, Нюниусом, слизеринским упырем ну и дальше по списку. Так устроены их братские отношения – они принимают все косяки и недостатки друг друга безоговорочно, даже когда друг друга бесят. Но. Всегда есть какое-то дурацкое но, верно? Стоит только представить реакцию, шок, ужас, драму, все попытки Сириуса вразумить его, рассказать, какой Снейп ублюдок, сволочь, лицемер, что он самый кошмарный из всех возможных вариант для чего-то такого – о чем Джеймс и сам прекрасно знает, спасибо большое, – как он уже ощущает себя невероятно утомленным. Вероятно, придется даже оказаться под прицелом волшебной палочки, когда его примутся проверять на все возможные проклятия, сглазы, вероятно, даже на империус, потому что Сириус наверняка решит, что Снейп проклял его и теперь контролирует. Как иначе такое объяснить? Все это Джеймс понимает по той простой причине, что сам на его месте поступил бы также, охренел бы очень знатно и тоже попытался бы в первую очередь убедиться, что это не какое-то проклятие. Так-то Снейп и есть проклятие, на самом деле. Но фигуральное, а не буквальное. Хотелось бы Джеймсу все-таки притвориться, что тот и впрямь наложил на него какой-нибудь империус, напоил каким-нибудь зельем – с зельеваром же все-таки дело имеет, так что вполне обоснованные опасения! Да и вообще сделать вид, будто все происходящее – это вина исключительно гребаного Снейпа. Но он слишком ясно мыслит, слишком хорошо помнит, как все началось. С противостояния, а не желания. Слишком отчетливо понимает, что все это, увы, полностью по доброй воле и винить можно только самого себя. В пользу этого свидетельствует и то, что Снейп, очевидно, тоже от всего происходящего не в восторге, совсем не выглядит, как человек, чей коварный слизеринский план удался и теперь остается только наслаждаться его плодами. Просто их обоих так мощно друг к другу тянет, что сопротивляться кажется невозможным, а если совсем честно, то и не хочется. Но как объяснить все это Сириусу, когда Джеймс и себе-то объяснить не может, что с ним происходит и почему он так на Снейпе помешался, при этом продолжая его ненавидеть? К счастью, Ремус, очевидно, замечает его отчаянное положение. Милый, добрый, милосердный Ремус, который – незаслуженный дар этому миру. А еще замечательный язвительный засранец, единственный, кто способен пресекать драматичные и мудацкие порывы Сириуса Блэка, а также его контролировать, чем неоднократно их спасал. Очевидно, спасти собирается и сейчас. Вот тот самый супергерой, о котором магглы должны рисовать комиксы! – Не то чтобы у Джеймса впервые кто-то появился, – вклинивается Ремус спокойным голосом разума, обращаясь к Сириусу. – Ты теперь будешь из-за всех его отношений себя, как избалованный ребенок, у которого пытаются отобрать его любимую игрушку? То, как он умеет ехидничать с самым невозмутимым видом и оскорблять без очевидных оскорблений – талант, который не дан больше ни одному из их четверки. Если Джеймс слишком честный и просто обычно выдает все, что думает, и это неоднократно приносило ему тонну неприятностей, то Сириус – язвительный, едкий мудак, который отлично умеет ранить словами, даже когда этого не хочет, но при этом очевиден в своем яде. Ну а Питер… Это питер. Общение с ними тремя немного обучило его искусству сарказма, но в целом это все еще не его. – Да как ты смеешь! – предсказуемо вспыхивает Сириус возмущением, вновь переключая внимание на Ремуса, который даже не вздрагивает под интенсивностью его оскорбленного, еще сильнее переполненного театрально-искренним предательством взгляда, легко принимая удар на себя. – Ты знаешь, что сейчас все не так, как с его предыдущими девчонками! Теперь явно намечается что-то серьезное! Он постоянно где-то пропадает, ускользает от нас под нелепыми предлогами, начал по ночам шататься по Хогвартсу без нас… А я знаю, что у него далеко не всегда в эти дни дежурства, какую бы он там гирлянду он нам на уши не вешал!.. – Лапшу. – Что? – Магглы говорят – вешать лапшу на уши. – Да неважно, Ремус! Ты придаешь внимание незначительному! Хотя спасибо, буду знать, я хочу быть точен в своих маггловских оскорблениях. Но я говорю о том, что Джеймс явно всерьез с кем-то замутил, а еще он просто начал странно себя вести! Ты помнишь, как он заботливо под ручку увел заболевшего Нюниуса в Больничное крыло несколько недель назад?.. – Он просто согласился сопроводить его, как староста. И не было никакого под ручку… – …а как он даже не возмутился, когда Макгонагалл так и оставила их работать вместе на трансфигурации? Это же кошмарно! Им до сих пор приходится работать в команде! Как Джеймс все еще не взвыл от этого?! Даже нам ни разу не пожаловался! А то, что за почти две недели – почти две недели, Ремус! – которые прошли с тех пор, они ни разу толком не подрались и не поругались? Или то, как они вечно мирно шушукаются, а когда Снейп принимается поливать его грязью, то Джеймс только смеется в ответ? Хотя, вообще-то, Сохатый еще с самого своего дня рождения ведет себя странно. Пришел тогда какой-то пришибленный и даже толком не праздновал! Еще то… – …то, что Джеймс повзрослел, решил оставить в прошлом детские обиды и теперь в состоянии мирно сосуществовать со Снейпом, а ты ни на что из этого не способен – не значит, что в этом есть что-то странное. – Нет ничего странного? Ты сам себя слышишь-то, Люпин?! Хотя эти двое говорят о Джеймсе так, будто его здесь вообще нет – это тот случай, когда его самого такой расклад вполне устраивает и напоминать о своем существовании ему точно никак не прельщает. Особенно учитывая то, что, слушая аргументы Сириуса, он ощущает, как начинает понемногу обливаться холодным потом. Неужели, он настолько очевиден в своих изменениях по отношению к Снейпу? Нужно ли им теперь театрально ссориться и устраивать драматичные дуэли на публике просто ради того, чтобы никто не заметил изменений? Хотя Джеймсу казалось, что они и без того срутся, как обычно. Еще ему казалось, что после всего, случившегося в его день рождения на отработке, ему вполне неплохо удалось притвориться, будто у него мир не перевернулся и он теперь не переосмысляет весь смысл бытия. Но, очевидно, не особенно. Хорошо, что, хоть Сириус и достаточно внимателен, чтобы все эти детали уловить, он, кажется, озвучивает все это лишь, как доказательства появившихся странностей. Но даже не принимает как возможный вариант ответа на его изначальный вопрос мысль о том, что именно Снейп и может оказаться тем, кто там у Джеймса появился. Очевидно, такая догадка кажется ему слишком абсурдной, чтобы даже теоретически ее вероятность допускать. Слава Мерлину! Посмотреть бы на лицо Снейпа, когда ему пришлось бы узнать, что его назвали она. Пф-ф. Но эту информацию при нем лучше не озвучивать, во имя сохранности жизни Сириуса. Вообще-то, позволять Ремусу отвечать за себя и вести этот диалог, тоже совершенно не по гриффиндорски, но Джеймс продолжает стоять в стороне и не отсвечивать, надеясь, что о его присутствии вовсе забудут и продолжая бросать периодические панические взгляды на дверь, тоскливо думая о том, что, если попытается туда пробраться, то, скорее всего, только привлечет то самое внимание, которого пытается избежать. Может, использовать мантию-невидимку? Но Сириус слишком хорошо умеет отлавливать его присутствие даже в мантии, уж с семилетним-то опытом, а если поймает на такой жалкой попытке бегства, то все станет только еще хуже… – Подожди, – тем временем вдруг выпаливает и замирает Сириус. В глазах у него появляется отчетливое, яркое озарение, с каждой секундой все сильнее мешающееся с ужасом. Из-за этого у тоже застывшего Джеймса появляется очень плохое предчувствие, а тошнота начинает биться в кадык. Неужели, все-таки догадался? Остались какие-то способы предотвращения катастрофы? Не поздно ли еще сбежать? Если он сейчас метнется к двери – то, возможно, ему удастся скрыться, а потом можно попросить Лили помочь ему с оформлением поддельных маггловских документов – почему-то Джеймс уверен, что она это может, она вообще все может, – и поселится где-нибудь, например, в Мексике… Это же достаточно далеко от Великобритании, да? А то у него не очень хорошо с географией, в Хогвартсе этому не учат, вообще-то… – Ты что, встречаешься со слизеринкой?! – наконец, выпаливает свою догадку Сириус, резко обернувшись к Джеймсу. А тот только сейчас понимает, что даже дышать перестал в ожидании приговора, когда наконец выдыхает с облегчением, услышав это. Не знает, хохотать ему теперь или биться о стену головой в припадке. Это же надо – быть так близко, но так далеко от правильного ответа! Но, по крайней мере, ответ – нет. Все-таки не догадался. Хотя даже собственной догадки Сириусу достаточно, чтобы следом, не дожидаясь никаких подтверждений или опровержений, взорваться возмущением пуще прежнего. – Это бы объяснило, почему бы вдруг начал так любезничать со Снейпом! Все ради этой твоей слизеринки. Да? Пытаешься ей угодишь? Продолжаешь проворачивать нож в моей спине? Наслаждаешься больно, которую причиняешь своему лучшему другу? Своему брату? Своей платонической родственной душе? Это возмутительно! Какое жуткое предательство… – Что именно ты называешь предательством? То, что Джеймс не спрашивает твоего разрешения и одобрения прежде, чем начать с кем-то встречаться? А с какой, любопытно, кстати и с какого момента он обязан спрашивать? Или то, что это может быть именно слизеринка? Возможно, еще и быть его другом перестанешь из-за этого? Кто тогда из вас предатель? – оборвав полную гнева праведного тираду Сириуса, швыряет в него вопросами Ремус, на этот раз звуча и глядя уже куда более холодно. Вновь обернувшись к нему, тот лишь в первое мгновение выглядит еще более возмущенным, но быстро сдувается под ледяным взглядом. Когда Лунатик смотрит вот так – тут любой начнет мяться и ощущать себя нашкодившим щенком, а уж они трое вовсе моментально сдуваются и чувствуют вину даже в тех случаях, когда объективно ничего не сделали. Хотя такое бывает очень редко. Вскоре в любом случае точно сделают, так что это им как бы на будущее. Но особенно сильно такой взгляд действует на Сириуса, тем более после пятого курса и его глупости, которая могла бы стоить нескольких жизней и свободы Ремуса. С тех пор он вообще на споры не способен, стоит посмотреть такими глазами. Так что и сейчас уже безо всякого накала бурчит себе под нос почти виновато: – Ты же знаешь, что я не это имел в виду. Я бы никогда… – повернувшись к Джеймсу, Сириус спрашивает хмуро и неуверенно: – А ты знаешь, что все равно останешься моим другом и братом, с кем ты там ни встречался, Сохатый? Даже если это слизеринка? Я просто… – Знаю, Бродяга, – мягко отвечает Джеймс, который в этом, вообще-то, и не сомневался. – Просто иногда ты ведешь себя, как… ну… Сириус, – добродушно фыркает он. В ответ получая недовольный, но уже не такой яростный бухтеж: – Это еще что должно знать? – То, что временами ты тот еще идиот. – Эй! То есть, не без этого, чем я горжусь, но… Эй! И прекрати уходить от темы! Пока они принимаются по-дружески припираться, Джеймс ощущает себя все более и более виноватым за то, что скрывает что-либо от своего лучшего друга. От трех своих лучших друзей. Просто все еще не представляет, каким образом об этом рассказать, а судя по надежде в глазах Сириуса, который вновь все сводит к изначальному своему вопросу, тот как раз на это рассчитывает. Так что Джеймс очень благодарен Ремусу, который вновь его спасает, вклиниваясь с теперь куда более теплым: – Ладно. Все, Сириус, хватит. Прекрати давить на Джеймса и быть придурком. Он сам нам обо всем расскажет, когда будет готов. А то мы так вообще рассказа от него не дождемся. – Но… – Никаких но, – припечатывает Ремус тверже, одновременно с этим хватая Сириуса за руку и таща его, виноватого и покорного, вообще не сопротивляющегося, к двери. – Пошли, пройдемся. Тебе нужно остыть, а Джеймсу нужно выдохнуть после твоего нападения на него – Ничего я не нападал! – Еще как нападал. Вытолкнув первым из комнаты ворчащего, но не упирающегося Сириуса, который после того, как их руки соприкоснулись, вообще изрядно присмирел, а бухтение его стало ну совсем мирным – Ремус бросает еще один взгляд на Джеймса через плечо. Так что тот, пользуясь возможностью, одними губами говорит ему… …спасибо. Действительно искренне, невероятно благодарный – он задолжал Лунатику целый вагон шоколада. Хотя для него и без всяких задолжал такого не жалко. Тот в ответ смотрит понимающими, теплыми глазами, и ничего не говорит даже беззвучно губами, но Джеймс знает его достаточно хорошо, чтобы прочитать в одном только взгляде невысказанное… …я здесь, если захочешь поговорить. Наконец, дверь за Ремусом захлопывается, а у Джеймса вдруг появляется странное ощущение, что он мог догадаться о гораздо большем, чем Сириус, просто, как всегда тактичный, не стал об этом упоминать, оставляя возможность самому обо всем рассказать, когда будет готов. От этого становится как-то только еще виноватей. Остаток дня Джеймс проводит… Ну, в раздумьях. Вообще-то, он прекрасно осознает, что ему нужно обо всем своим друзьям рассказать рано или поздно – лучше рано, потому что, если они узнают обо всем сами… ну, Питер и Ремус точно простят – тем более, есть некоторая вероятность, что Ремус уже и сам обо всем догадался. А вот Сириус… С Сириусом сложнее. Тогда он точно ощутит себя преданным, если вдруг узнает обо всем как-нибудь иначе, а не от самого Джеймса – и даже не выходит его за это винить. Потому что, поменяйся они местами, и он сам ощущал бы себя точно также. Просто нужно, как бы, подобрать слова, чтобы обо всем рассказать. Но какие тут слова вообще подберешь? …как-то так вышло, что я вдруг начал сходит с ума по нашему главному в течении семи лет школьному врагу, слизеринскому упырю, Нюниусу, будущему Пожирателю смерти, ненавистнику магглов, и в целом мудаку, который столько раз нас подставлял и проклинал, так что теперь я, вроде как, трахаюсь с ним. Ничего особенного. Выпьем тыквенного сока? А лучше – ужремся огневиски в говнину? Мы теперь все совершеннолетние, нам даже можно! Да. Прозвучит просто охренительно. Что с такой-то речью может пойти не так? Это должно быть просто – рассказать обо всем им троим в целом, и Сириусу в частности. Они все – лучшие друзья и семья, а Сириус в частности – брат, которого даже родители Джеймса воспринимают, как своего второго сына. Так почему же на деле все оказывается так сложно? Вероятно, потому что трудно подобрать слова для объяснения того, что невозможно нормально объяснить даже самому себе. В какой-то момент всех этих размышлений все еще задумчивого, погруженного в себя и бездумно бредущего вперед Джеймса перехватывает Слагхорн, впихивая ему в руки ящик с колбами – образцами работ студентов, и просит отнести в его кабинет, потому что сам он, видите ли, куда-то спешит. А тот просто кивает, продолжая при этом думать о своем, не особенно осознанно забирает ящик, разворачиваясь в сторону подземелий, и на чистых инстинктах охотника огибает толпу студентов вокруг себя, умудряясь при этом ничего не разбить. Почти чудо, учитывая, насколько мало Джеймс понимает, что и зачем сейчас делает. Мог бы вообще отказать и отмазаться… Но идиотская натура, которая не может никогда отмахнуться, если кому-то нужна его помощь. Когда он наконец оказывается в нужном кабинете, то отпирает дверь ногой, просто пнув – а что еще ему остается-то? – опускает ящик на стол, уже собираясь развернуться и уйти, как вдруг замечает свет, льющийся из приоткрытой двери в прилегающее к кабинету помещение. Пару раз Джеймс там бывал – видел, что в комнате в основном хранятся ингредиенты, но также есть место для варки зелья. Очевидно, что там сейчас находится не Слагхорн, который унесся – насколько он вообще в состоянии унестись – в противоположном от кабинета направлении. Но есть догадка, кто именно это может оказаться. Ну, кто на их курсе, из всех четырех факультетов, лучший в зельеварении? Исключая, может быть, Лили. Но ее Джеймс видел, расслабленно пишущую какое-то эссе, когда уходил из гостиной, да и вообще она никогда не рассказывала, чтобы варила зелья здесь. А еще у нее нет такого помешательства на зельях, как у кое-кого другого. Так что вариант того, кто это, сомнений не вызывает. Хотя Джеймс говорит себе развернуться и уйти – ему вообще не должно быть до этого дела! – ловит себя на том, что ноги уже сами несут его к приоткрытой двери. Что рука уже тянется открыть сильнее. Что сам уже в показавшийся проем заглядывает. Как и ожидалось – там действительно оказывается Снейп, хмурый, серьезный, полностью сосредоточенный на зелье перед собой. Судя по задумчивому и недовольному выражению лица, по тому, как он листает разложенные неподалеку книги, как что-то черкает и переписывает на пергаменте у него в руках, как выглядит все более раздосадованным – у него что-то не получается. Уголки губ Джеймса непроизвольно чуть дергаются. Приподнимаются. Все-таки, это такой редкий, уникальный случай – увидеть Снейпа, у которого что-то не получается. Который раздражен не на него, Джеймса – а на факт своей неудачи. Несколько секунд он просто стоит и наблюдает, удивляясь тому, что его присутствие до сих пор не замечено. Внутри что-то странно сжимается, пока он смотрит на тонкие, изящные пальцы, измельчающие ингредиенты, на хмурую складку между бровей, которую так и хочется разгладить осторожным касаниям, на поджатые тонкие губы, которым куда больше идет быть алыми и припухшими. Но Джеймс отчетливо осознает: то, что он сейчас испытывает, за сосредоточенным, внимательным Снейпом наблюдая – это совсем не похоть. Нет, частично и это тоже, конечно, учитывая последние недели, иначе уже и не может быть. Но на первом плане все же что-то… другое. Что-то более мягкое. Что-то, жаждущее совсем не трахнуть его, а накормить, укутать в плед, нежно прижаться губами к плечу, поваляться с ним на диване в обнимку, проследить за тем, чтобы этот слизеринский придурок выспался… …вдруг осознав, куда вообще начал уноситься собственный мысленный поток – Джеймс резко, даже немного испуганно одергивает и останавливает себя. Ну только этого ему еще не хватало! Должен ли из-за этого он начать еще сильнее чувствовать себя виноватым перед друзьями? Но сейчас, стоя здесь и глядя на Снейпа, он как-то совсем забывает, что вообще должен себя виноватым чувствовать, полностью концентрируясь лишь на нем, и, о-о-о, это катастрофа. Прямо сейчас точно подходящий момент чтобы развернуться и уйти. Развернуться и уйти. Развернуться и уйти. Отличная команда, заданная самому себе, очень правильная, так что Джеймс даже действительно делает шаг… по направлению к Снейпу, а не от него, как должен. Что с ним не так? Какого дементора сейчас творит? Почему его вперед, как заклинанием тащит? Тем не менее, он действительно принимается скользить ближе. Ближе и ближе. Ничего не может – или не хочет, сложный вопрос – с этим поделать. Останавливается только, когда оказывается совсем рядом и заглядывает через плечо, рассматривая тот пергамент, в котором Снейп так яростно что-то черкает, исправляя свои записи снова и снова – а тот наконец вздрагивает и резко оборачивается, чужое присутствие замечая. Но Джеймс, проигнорировав это, лишь указывается на одну строчку в пергаменте, и говорит: – Думаю, тебе стоило бы использовать вот здесь в рецепте маргаритки. Они смягчили бы эффект, что тебе, кажется, как раз и нужно. – Есть кое-что, что мне не нужно – и это чтобы ты лез в мое зелье, Поттер. Что ты вообще можешь в этом понимать? – вполне ожидаемо огрызается в ответ Снейп – когда-то такое злобное шипение с его стороны заставляло рычать в ответ, но прямо сейчас Джеймс только смотрит в ответ спокойно и говорит равнодушно: – Знаю, тебе нравится считать меня тупым, и в зельеварении ты, безусловно, лучше меня. Но и у меня превосходно не просто так. В ответ Джеймс ждет еще больше яда и колкостей. Вполне к ним готов Но, неожиданно, Снейп вдруг хмурится и говорит более ровным, серьезным голосом: – Я знаю, что ты далеко не тупой, – пока Джеймс удивленно моргает, осознавая такие внезапные заявления от самого внезапного человека из возможных, тот, будто пытаясь реабилитироваться за нетипичные для него слова и интонации, добавляет ядовитее и злее: – Прямо-таки раздражаешь тем, насколько не тупой. Вот это уже больше похоже на Снейпа. Хотя при этом он все еще не отрицает, что не считает тупым, а это само по себе уже поразительно. Выйти из ступора, Джеймс коротко, светло смеется. Осторожно разворачивает Снейпа в своих руках так, чтобы они оказались лицом к лицу, подается ближе и нахально ухмыляется ему в губы, произнося: – Могу ли я считать, что это сейчас был комплимент? – В твоих мечтах, Поттер, – хмыкает Снейп, но почему-то и в половину не так едко, как может, а Джеймс ухмыляется шире и довольнее, дразняще тянет: – М-м-м… Знаешь, а я ведь много что могу рассказать тебе о своих мечтах, Снейп, – приблизившись еще сильнее, хрипит ему на ухо, в очередной раз пользуясь и наслаждаясь тем, как тот на это реагирует – то ли на слова, то ли на близость, главное, что реагирует, даваясь навстречу и начиная тяжелее дышать. – Или даже наглядно продемонстрировать кое-что из них прямо сейчас. Это будет получше рассказов. И тебе сильнее понравится, обещаю. Почему каждый раз из-за того, как Снейп выдыхает, как прижимается ближе, как цепляется пальцами за рубашку-волосы-плечи в ответ на такие интонации и слова – Джеймса настолько кроет? Почему это каждый раз на него так действует? Начнет ли эффект хоть когда-нибудь сходить на нет? Потому что сейчас кажется, что он лишь продолжает усиливаться. Но это оказывается тот редкий, почти невозможный раз, когда Снейп несколько раз часто моргает, будто приходят в себя, немного хмурится. Вдруг упирается руками ему в грудную клетку, чуть отпихивая от себя, пусть и без реальный силы, и хрипит: – Стоп, Поттер. Я здесь работаю, вообще-то, – хотя взгляд его уже плывет и голос сбивается, но он явно пытается выглядеть и звучать серьезно и сосредоточенно. Ошарашенно моргнув, Джеймс тут же послушно отступает на шаг – во избежание. Лучше увеличить между ними расстояние, пока опять совсем уж не повело. Ощущая себя немного неловко от того, как быстро и легко его начало по Снейпу крыть – хотя в последнее время это постоянно так, – он откашливается и отвечает чуть более низким голосом, чем привычно: – Эм. Да. Конечно. Я понял. Только после этого Снейп наконец смотрит на него чуть более осознанно, как-то немного по-новому, будто только сейчас по-настоящему осознает присутствие Джеймса рядом, и озадаченно спрашивает: – А что ты вообще здесь делаешь? – но стоит только открыть рот, чтобы объяснять все про Слагхорна и дурацкие колбы в ящике, как он уже отмахивается от собственного же вопроса и равнодушно говорит: – Вообще-то неважно. Просто… …просто вали, – думает Джеймс, что сейчас услышит в качестве продолжения. Но Снейп почему-то поджимает губы, не договаривая. Еще раз-другой открывает и закрывает рот, а затем как-то странно раздосадованно отводит взгляд, будто не может заставить себя это сказать. Что, конечно, нелепо и вряд ли является правдой. Так или иначе, но и самому, без подсказок, самое время уходить – вот только, по какой-то причине, Джеймсу совсем не хочется этого делать, даже у них сейчас не намечается секса. Оглянувшись вокруг себя в попытке найти хоть какой-то, самый глупый предлог остаться, он наконец говорит: – Ну… Тогда я мог бы помочь тебе. Увидев оскорбленное, возмущенное выражение на лице напротив – Джеймс тут же вскидывает руки в сдающемся жесте и добавляет прежде, чем Снейп успел бы подробно рассказать, куда именно он может со своей помощью отправиться: – Я имею в виду просто помощь с измельчением ингредиентов. Или помешать зелья. Что-то еще по мелочи без серьезного вмешательства в твою работу. Все, что скажешь. Обещаю слушаться и не лезть в работу мастера, – покорно произносит Джеймс, на что получает подозрительный взгляд от Снейпа, который сужает глаза и спрашивает: – Ну и зачем тебе это? Какой все-таки хороший вопрос. Знал бы еще сам Джеймс на него ответ… Вот только вряд ли сейчас подходящий момент для того, чтобы устраивать раскопки в самом себе – вот мало ли, что раскопает, потом еще сиди, рефлексируй. А Снейп-то вряд ли рефлексию оценит, тем более учитывая, что это точно будет по его поводу. Нет, спасибо, оставьте себе. Лучше без этого. – Мне просто скучно, – по итогу лишь пожимает плечами Джеймс, и это не то чтобы совсем уж ложь. Но даже просто посидеть в гостиной и попялиться в камин звучит, как куда более интересное и увлекательное времяпрепровождение, чем возиться с чужим зельем, да еще и исполняя роль кого-то вроде покорного подмастерья. Судя по недоверию в глазах Снейпа – тот, кажется, думает в схожем направлении. Похоже, Джеймса сейчас отсюда выгонят. Взашей и бескомпромиссно. Вот только и запоздало ему не приходят получше варианты того, что можно было бы сказать в качестве отмазки, а правда прозвучала бы еще хуже. Ну какая вообще правда? Хочу просто попялиться на то, как ты нарезаешь ингредиенты этими своими длинными изящными пальцами? Хочу просто побыть с тобой рядом, без всякого сексуального подтекста? Хочу просто воспользоваться возможностью мирно поболтать с тобой о какой-нибудь ерунде, даже об идиотских, обожаемых тобой зельях, ну или помолчать с тобой, раз уж такая выдалась? Все варианты звучат, как что-то, за что можно было бы схлопотать проклятием. Да Джеймсу хочется проверить себя, не проклял ли его уже кто-нибудь! Тем не менее, вопреки его ожиданиям, после нескольких секунд колебания наконец Снейп все-таки кивает, пусть и настороженно, и строго говорит: – Только учти, Поттер. Одно неправильное движение – и я тебя вышвырну. На что Джеймс понятливо кивает, по неясным ему самому причинам тут же радостно засияв и заулыбавшись, хоть и сам не понимает, зачем вообще на это добровольно подписался. Но, как ни странно – все оказывается не так уж плохо. Большую часть времени они проводят в уютной, комфортной тишине, изредка обмениваются какими-то фразами, в основном исключительно по делу, а Джеймс действительно делает то, что ему говорит Снейп: возиться с ингредиентами, мешает зелье, контролирует температуру под котлом. В целом, время проходит даже приятно. Оказывается, что его совет по поводу зелья приходится к месту, и впрямь исправляя тот недочет, из-за которого на пергаменте было столько зачеркиваний и пометок. Но Джеймс только хмыкает на это, не ожидая, что Снейп даже вслух все признает. Тем не менее, когда тот наконец отставляет котел с готовым зельем – то, бросив хмурый взгляд на Джеймса, говорит недовольно: – Вообще-то, мне не нужна была твоя помощь, – ну конечно, чуть не закатывает глаза Джеймс, который ничего другого и не ожидал. – Но спасибо. Твой совет был… Не так неуместен, как можно было бы подумать. О. А вот этого действительно не ожидал. Есть некоторая вероятность, что на несколько секунд он так и замирает со ртом, округлившемся в этом нелепом о, но затем приходится в себя достаточно, чтобы расплыться в улыбке, ощутив, как в грудной клетке отчего-то чуть-чуть потеплело. Скользнув к Снейпу ближе, ближе и ближе, наконец Джеймс оказывается рядом, упираясь в столешницу по обе стороны от него, и произносит дразняще: – Хм… Ну, если так… То, может, я заслужил награду за свою помощь? Реакция Снейпа в очередной раз оказывается совсем не такой, как он ожидал, потому что тот вдруг хмурится, напрягается. Во взгляде у него появляется какое-то осознание, понимание, но явно не связанное с чем-то хорошим. В ответ он выплевывает едко, сверкнув злостью в глазах: – Я должен был понимать, что это не просто так, да? Что ты не от гриффиндорского благородства вдруг вызвался помогать? Улыбка тут же соскальзывает с лица Джеймса, любой намек на тепло в грудной клетке улетучивается, сменяясь холодом. Вот, значит, как. Хотя нужно было помнить, с кем говорит, не позволять себе забываться и куда осторожнее подбирать слова. Отступив от Снейпа на несколько шагов, он отвечает уже без намека на веселье. Серьезным, твердым голосом: – Я просто пошутил сейчас, Снейп. Помочь я вызывался просто, чтобы помочь, и ни на что по итогу не рассчитывал. Теперь, думаю, мне пора. Мысленно ругая себя за то, что не ушел раньше. Ему давно уже было пора, верно? Вот вообще нашел, с кем шутить! Сам же идиот и нарвался. Развернувшись на сто восемьдесят, Джеймс воплощает в жизнь именно то, что сказал – собирается уйти. Но прежде, чем успевает даже добраться до двери, слышит спешные шаги позади себя, затем его вдруг останавливает рука на запястье и чуть раздраженное: – Да стой ты! Когда он недовольно оборачивается, то сталкивается с хмурым выражением на лице Снейпа, которое даже могло бы показаться обеспокоенным, если бы только точно не знал, что это невозможно. Чтобы он – и вдруг переживал о Джеймсе? Чушь. Точно мерещится. – Что с тобой сегодня такое? – спрашивает Снейп, и Джеймс уже хочется возмутиться, потому что – это что с ним такое? Серьезно?! Но тот уже продолжает, не дожидаясь ответа: – Ты с тех пор, как пришел, весь какой-то грустный и задумчивый. У тебя… Что-то случилось? Все раздражение Джеймса тут же улетучивается, пока он удивленно на Снейпа смотрит и постепенно осознает, что, может, беспокойство ему все-таки не померещилось. Может, тот и впрямь немного, совсем чуть-чуть – но все-таки о нем сейчас переживает. Тепло возвращается и вновь разгоняет холод в грудной клетке. Правда, озвучивать все это Джеймс точно не собирается – уверен, что даже если прав, Снейп только ощетинится и примется отрицать, потом они с высокой вероятностью опять поссорятся, а ведь все так хорошо идет. Поразительно уже то, что он вообще заметил, обратил внимание на перемены в настроении. В грудной клетке теплеет интенсивнее. Да какого боггарта вообще?! – Нет. Все в порядке. Даже я иногда могу быть грустным и задумчивым, – лишь мягко хмыкает Джеймс в ответ. Хотя Снейп смотрит на него так, будто ни на секунду не поверил, но все-таки кивает и не допытывается. Вдруг вытягивает к нему руки, подтаскивая к себе за плечи и, больше ничего не говоря, просто прижимается собственными губами к его. Пусть Джеймс тут же начинает крыть, а разум мутнеет, он все еще соображает достаточно, чтобы, вспомнив их предыдущий диалог, все же осторожно разорвать поцелуй и хмуро сказать: – Послушай. Мне действительно не нужна никакая награда, я… Чтобы сразу убрать любые возможные недоразумения – уж лучше он сейчас уйдет, чем это и правда будет что-то вроде благодарности. Раз уж между ними нет нежности и мягкости, то должно быть хотя бы обоюдное желание, а не какой-то бессмысленный идиотский долг. – Да-да, я понял. Ты достаточно ебанутый, чтобы добровольно, по каким-то непостижимым причинам, существующим в твоей дурной гриффиндорской голове, потратить вечер выходного на то, чтобы помогать мне с зельем, – прервав его, недовольно отвечает и заказывает глаза Снейп. – Я делаю это, потому что хочу, – договаривает он тверже, с требовательным, жадным блеском в глазах. Ну, от таких слов сомнений больше не остается и Джеймса уже накрывает так, что он сам ломится вперед и набрасывается на губы Снейпа, прижимая его к себе, хотя действительно вообще ни на что не рассчитывал, когда предлагал помощь. Замечает только, как тот взмахивает палочкой в сторону двери – очевидно, запирая, – а затем концентрироваться на чем-то таком становится просто невозможно. Как и всегда у них – все быстро накаляется, нарастает. Голодно, жадно, грубо, резко. Кораблекрушениями за ребрами. Воздух насыщается напряжением и потребностью, по венам проходятся взрывы бомбардо, а Джеймс ловит себя на том, что соскальзывает поцелуями-укусами на подбородок Снейпа, на ключицы, а затем ниже и ниже, распахивая полы мантии и рубашку, скользя руками по этим выпирающим ребрам – ну правда, он вообще хоть что-нибудь ест? – а губами, зубами по соскам, чуть царапая, по плоскому, чуть впалому животу, по дорожке волос, ведущей к паху, и дальше, расстегивая ширинку, освобождая твердый, налитый член, и полностью опускаясь на колени. Глядя на стояк Снейпа прямо перед своим лицом, Джеймс ждет чего-нибудь – отвращения, отторжения, или, может быть, даже страха перед тем желанием, которое в нем вдруг вспыхнуло и на колени опустило. Но ничего такого даже близко нет. Напротив, он лишь хищно облизывается и ловя себя на том, что действительно хочет попробовать его на вкус, узнать, как это будет ощущаться у него во рту. Точно что-то новое для него, то точно не вызывающее негатива – только новый прилив жажды. Ну надо же. Кто бы мог подумать, а? Здравого смысла еще хватает лишь на то, чтобы поднять взгляд и на всякий случай уточнить, потому что Джеймс точно не хочет ничего случайно сделать против чужого желания, подчиняясь лишь собственным: – Не против? – Еще бы я был против, – рвано хрипит Снейп в ответ совсем низким, бархатистым голосом, от которого в штанах настойчиво дергается собственный член. Он явно понял и без уточнений, к чему все идет. Хотя все и должно быть очевидно, верно? Хмыкнув и приняв это за согласие – Джеймс подается вперед, прижимается к стояку губами. У него, конечно, опыта в этом нет, поэтому он плохо представляет себе, что и как нужно делать, и просто позволяет инстинктам собой управлять, считывая реакции Снейпа на случай, если сделает что-то не так – чтобы это распознать. Всего лишь еще одна деталь из всего, что именно с ним – впервые. Но иначе почему-то и не хочется. Похоже, что-то все же удается правильно, если судить по тому, как тот равно дышит и цепляется за его волосы, пока Джеймс исследует губам и языком, вылизывает, насаживается ртом на головку, беря все глубже, насколько может, и пытаясь не использовать зубы – догадываясь, что это должно быть очень неприятно. Это действительно оказывается не так мерзко, как можно было бы подумать. Даже приятно: то ли из-за самого процесса, приятной тяжести на языке, того, как он втягивается во все это, лишь сильнее наслаждаясь; то ли из-за ярких, сносящих башню – и Астрономическую, и Гриффиндорскую, и собственную башню Джеймс – реакций Снейпа. Здесь точно сказать сложно. Может быть, дело в сочетании всего этого. Но Джеймс осознает, что его собственный стояк тоже начинает давить на ширинку. Полностью взять в рот у него не выходит – к сожалению, но ожидаемо, поэтому ему приходится помогать себе рукой, вот только хочется сделать еще лучше, доставить еще больше удовольствия, особенно учитывая, что с заткнутым ртом всякие пошлые, кроющие Снейпа комментарии отпускать он не в состоянии. Поэтому делает то, что может – скользит ладонями дальше, на ягодицы, раздвигает их, проходится пальцами по расщелине, нащупывает вход, не толкаясь внутрь, а просто лаская, то тут же получает одобрительную реакцию, когда он запрокидывает голову и глухо стонет. Охренительная картинка. Охренительный звук. Хотя Джеймсу совсем не хочется отрываться от своего занятия, он все же выпускает Снейпа из своего рта, чтобы, встретившись с его совсем поплывшими, голодными глазами своими, прохрипеть: – Ты не против? – Делай со мной, все, что хочет, Поттер. Не беси меня и прекрати спраши… ах, – срывается раздраженная тирада Снейпа в рваный выдох, когда Джеймс надавливает пальцем чуть настойчивее, одновременно вновь заглядывая головку. Не без некоторого самодовольства фыркнув и получив в ответ раздраженно-жаждущий взгляд, он вытягивает одну руку вверх и едва не урчит: – Сделаешь одолжение, оближешь их для себя? Конечно, Джеймс мог бы наговорить еще чего-нибудь. Вновь накидать всяких грязных пошлостей, которые становится уже привычными, но… не сейчас. Сейчас почему-то этого не хочется. Сейчас хочется побыть мягче хотя бы в этом, обойдясь без всего того, что обычно лишь настойчивее напоминать – между ними только грубое, жесткое, чуть не мрачное удовольствие. Ничего большего. Ему кажется, что в ответ сейчас получит что-нибудь язвительное… но нет. В глазах у Снейпа мелькает что-то хищное и нахальное, когда он наклоняется, проходится по указательному и среднему пальцам Джеймса языком, обхватывает их губами, щедро смазывая слюной и принимается демонстративно сосать, что точно не идет на пользу ни продолжающему крепнуть стояку, ни воображению, которое моментально меняет их местами. Подкидывает картинки со Снейпом, стоящим на коленях и… Черт. Сейчас немного не до того, потому что Джеймс совсем не ждет того же в ответ, он просто хочет сделать хорошо, а для этого ему нужно сосредоточиться. – Этого хватит? – вскидывает бровь Снейп, наконец отпуская его пальцы. А с силой сглотнувший Джеймс хрипит: – Вполне. После чего вновь занимает свой рот занятием полюбопытнее слов, опять обхватывая Снейпа губами. Но теперь одновременно с этим он скользит влажными пальцами между ягодниц, толкается на этот раз уже всерьез, но медленно и осторожно. Лишь на одну фалангу, но уже получая восхитительную реакцию, когда Снейп до боли сжимает в кулаке его волосы, выгибается и глухо стонет. Принимается сам сильнее насаживаться, виляя бедрами, вперед и назад, будто сам не знает, чего хочет сильнее – оказаться поглубже по рту Джеймса или насадиться сильнее на него пальцы. А тот позволяет ему свободно двигать бедрами, наслаждаясь этим зрелищем тонущего в удовольствии Снейпа, добавляет второй палец. После этого много времени больше не требуется. Еще раз толкнувшись вперед и двинувшись назад, Снейп наконец сильнее стискивает в кулаке его волосы, оттягивая от себя, и хрипит: – Я сейчас… Хотя Джеймсу хотелось бы попытаться проглотить, но он понимает, что это скорее всего обернется катастрофой, но не тянет портить весь эффект, вдруг принявшись кашлять и отплевываться. Поэтому приходится понятливо отстраниться, при этом доводя до пика рукой, а пальцы вгоняя до упора и попадая ими по нужной точке. Наконец, впервые ему удается полноценно пронаблюдать за тем, как Снейп кончает. Первый их раз он был слишком отвлечен на собственное удовольствие, чтобы уделить этому должное внимание, а во все их последующие тот почти всегда настаивает на том, чтобы Джеймс брал его сзади. Даже в тех редких случаях, когда они смотрят друг на друга, либо отворачивается, либо зарывается носом в шею – делает что-нибудь, лишь бы не пересекаться взглядами. Так что возможности увидеть выражение его лица в этот момент просто не было. Зрелище оказывается… приятное. Более чем приятное. Распахнутый рот, запрокинутая голова, выгнутая спина, раскрасневшиеся щеки, искусанные губы, восхитительный сиплый стон, с них срывающийся. Даже этот нос с горбинкой или сальные волосы совсем вид не портят. Все это заставляет его и без того стоящий член дернуться. Когда Снейпу наконец удается кое-как сфокусировать на нем зрение – все еще стоящий на коленях между его ног Джеймс ухмыляется и демонстративно слизывает сперму со своей руки, засмеявшись, когда тот шумно вдыхает, опять сжимает в кулаке его волосы и тянет к себе, заставляя подняться. – Хочешь… Я тоже? – сбивчиво говорит он, явно пытаясь звучать твердо и решительно, но выглядя при этом не очень-то уверенно, так что Джеймс, хотя он точно хочет, очень, очень хочет, только качает головой. – Тебе не обязательно, – отвечает он севшим голосом с немного саднящим горлом. Но даже это оказывается приятно. Он думает, что Снейп выдохнет с облегчением, но тот почему-то хмурится, озадачено и несколько недовольно. Спрашивает следом: – Тогда что? Трахнешь меня? Что-то в этом вопросе, что-то в интонациях, во взгляде напротив есть такое, пасмурное, недоверчивое, что заставляет нахмуриться уже самого Джеймса. Так у них все и работает, да? Очевидно, что он не может отсосать Снейпу просто потому, что захотел этого – нет, обязательно должно быть что-то в ответ, ведь у них же секс-из-ненависти, просто бездуховная ебля, или как это вообще назвать. Не-отношения, в которых ничего не делает бескорыстно, чтобы доставить удовольствие – только услуга за услугу, никак иначе. Почему-то от этого становится немного тошно. В голове изрядно проясняется, возбуждение почти полностью улетучивается, даже стояк ощутимо опадает. – Не стоит. Я в порядке, – хмыкает Джеймс, как можно ровнее, пытаясь не пустить в голос ту горечь, которую вдруг ощутил, при этом отступая на шаг, взмахом палочки убирая остатки спермы с руки и одежды, своей и Снейпа. А тот почему-то скрипит зубами с раздражением, выплевывает злобно, также злобно сверкнув глазами: – Ну и что с тобой сегодня такое, Поттер? Мне отсасываешь – но сам кончать отказываешься. Хотя у тебя очевидно стоит, да еще и как. Ходишь весь такой поникший и грустный. Даже без твоих обычный грязных пошлых фразочек сегодня обошлось… Ха. Заметил все-таки. – А ты по ним уже соскучился, да? – коротко и фальшиво ухмыляется Джеймс, пытаясь отвлечь внимание, на что Снейп простреливает его яростью и цедит раздраженно: – Поттер. – Снейп, – невозмутимо парирует Джеймс. Поразительно – ему тут предлагают либо отсосать, либо потрахаться, а он что? Отказывается? Почему вообще, учитывая, как сильно сам этого хочет? Потому что на тупые нежности тянет? Потому что бессмысленно бесится из-за того, как у них все бездуховно и по принципу я-тебе-ты-мне? Но ведь иначе и быть не может, да? Только не между ними. А он все равно… хочет чего-то большего? Что? Какого это сейчас?.. Во что ты вляпался, Поттер? – задается он вполне закономерным вопросом, на который не уверен, что вообще желает знать ответ. Пару секунд они сверлят друг друга взглядами, но он… Просто не настроен на это сейчас. На ссору, на ругань – на яростный, грубый, следующий у них теперь за злобными ободными репликами секс не настроен тоже. Для всего этого Джеймс ощущает себя слишком уставшим. Выжатым. Так что он просто бросает: – Думаю, мне лучше уйти. Видимо, до завтра, Снейп. Затем разворачивается – и наконец все-таки уходит. Вполне ожидаемо то, что Снейп его не окликает, не останавливает, ничего не делает. Но почему-то Джеймсу от этого все-таки чуть-чуть горько.