Все начинается с отработки

Когда Северус просыпается с ноющей поясницей и горящим задом, ему требуется несколько секунд, чтобы непривычно мутный мозг включился в реальность, после чего он тут же резко подскакивает на месте и невольно издает болезненный звук, падая обратно на кровать. К сожалению, воспоминания тут же услужливо всплывают у него под закрытыми веками, так что нет даже шанса притвориться, будто ничего не помнит. Впервые готов проклинать свою отличную память. Судя по ощущениям – вчерашнее ему не приснилось. Гребаный Поттер и гребаное… что-то, что между ними произошло. Как все это объяснить, Северус не представляет. А утро ничего для него проясняет, как он надеялся. Не то чтобы его убогие надежды когда-нибудь чего-то стоили или оправдывали себя. Хотя что тут вообще можно прояснить? Просто какое-то минутное помешательство, помутнение рассудка, временное, разделенное на двоих сумасшествие, которое вылилось вот в это. Чем бы оно ни было. Теперь Северус чувствует себя так, будто его пропустило через мясорубку, потому что гребаный Поттер со своим гребаным гигантским агрегатом, который висит у него между ног. Да он же просто неутомимый монстр какой-то! А ведь даже невозможно обвинить его и сказать, будто он сделал что-то против желания, и это, наверное, все только усугубляет. Возможно, было бы немного проще, останься хоть какой-то шанс обвинить. Но даже будучи в ярости и явно на грани, Поттер не превратился в потерявшего все остатки здравомыслия отбитого мудака, гонящегося только за своим удовольствием. Нет, он был хуже, чем просто мудак – настоял на смазке, потратил время на то, чтобы растянуть Северуса, хотя тот даже разрешил выебать так, почти насухую. Если честно – тогда он просто не понимал, на что идет, предлагая такое, потому что опыт у него во всем этом нулевой, в моменте ни черта не соображал, просто нес непонятно что. Был зол не только, а может, даже не столько, на Поттера, сколько на себя самого, потому что ему действительно хотелось продолжить то, что началось, как очередная тупая ссора, но вдруг превратилось в какой-то… секс из ненависти или как это называть? Остановиться Северус не мог, сначала из упрямства, не желания сдавать позиции, выставить себя слабаком перед Поттером, но затем потому что просто не мог. Слишком хотел этого, чтобы останавливаться. По итогу – злился на них обоих и нес ерунду, желая побыстрее со всем этим закончить. Зато сейчас, в ярком утреннем свете, Северус понимает с ужасом, какой катастрофой для него самого все это могло обернуться, если бы Поттер послушал его и согласился на такой вариант. Но он не согласился. Даже о маггловских презервативах вспомнил в какой-то момент, каков ублюдок! Более того, еще и злился на то, что Северус вообще такое предлагал, раза как минимум три уточнил, действительно ли к этому готов и этого хочет, не успокоился, пока не добился ясного и твердого да в ответ, и даже после этого все равно пытался убедиться, что решение не изменилось. Почему Поттер не мог вести себя похуже, чтобы сейчас можно было спихнуть всю вину только на него одного? Кто ему вообще разрешал быть таким внимательным и осторожным?! Сволочь! Гриффиндорский идиот! Но теперь из-за всего этого Северус вынужден с недовольством признать, что виноваты все-таки, вроде как, они оба. Да, именно Поттер – тот, кто зачем-то первым целоваться полез, хотя, наверное, это было просто частью плана по провоцировании, попыткой сильнее вывести из себя, особенно учитывая, что тогда происходящее больше походило на неожиданную разновидность удара, чем на что-либо еще. Вот только Северус-то ответил, на провокацию повелся – и принялся провоцировать сам! Поначалу они просто яростно друг на друга нападали, оба отказываясь уступать, сцепившись в очередном подобии дуэли. Но фразы, которыми швырялись, пусть и были знакомыми по уровню едкости в них, зато становились все менее знакомыми по своему наполнению и смыслу, пока по итогу, в какой-то момент, все это вдруг не начало становиться чем-то другим. В какой именно? Этого Северус не знает – и не хочет знать. Из постели себя вытаскивать ему хочется все меньше, стоит лишь в голове промелькнуть мыслям о том, что именно его ждет там, за пределами гостиной. Рассказал ли уже Поттер всему Гриффиндору, а то и всему Хогвартсу о случившемся? Поведал ли во всех подробностях, как выебал одного ненавистного слизеринского упыря, который сам к нему на член полез и практически умолял об этом? Знают ли уже все о том, как он прогибался, насаживался и тащился, пока этот гриффиндорский мудак посыпал его всякими пошлыми, грязными, унижающими фразами? Сейчас, когда Северус вспоминает об этом – ощущает, как к горлу подкатывает тошнота, и ему приходится с силой сглотнуть, чтобы действительно не проблеваться желчью. Потому что, конечно, он может начать все отрицать и притворяться, будто Поттер просто трепло какое-то, но на самом деле будет знать, что ничего из этого не может оспорить. Вчера Северус выставил себя жалким, нуждающимся фанатом того, чтобы его нагибали, ебали и унижали. До этого даже не подозревал, что ему может понравиться все, происходившее вчера – предпочел бы не подозревать и дальше. Но теперь уже поздно. Потому что больше от этого знания ему никуда не деться. Такого отвращения, как сейчас, Северус еще никогда к самому себе не испытывал – даже в тот день, когда выплюнул роковое «грязнокровка» и этим разрушил лучшее… да вообще единственное хорошее, что было в его жизни. Такого унижения он тоже не испытывал даже в тот день. Самое отвратительное, что ему действительно понравилось. Вообще все, каждое действие Поттера, который, гребаный мудак, посмел думать в процессе не только о себе – но даже вспоминать о Северусе. Как в тот момент, когда он сам этого гриффиндорского идиота спровоцировал и тот вогнал в него свою дубину сразу целиком – не лучшее из ощущений, стоит признать. Но когда Поттер осознал, что сделал, то тут же замер, начал успокаивающе поглаживать бедра, вдруг стал таким осторожным, будто Северус разбиться мог бы, если сделать одно неправильное движение. Этим выбесил только сильнее. Пусть со своими гриффиндорскими шлюхами вот так возиться, осторожничает и нежничает, а Северусу этого не нужно! …будто ты сам теперь – не его слизеринская шлюха. Ехидно подсказывает внутренний голос, на который он раздраженно шипит, зарывшись лицом в подушку и ненавидя себя. Лучше бы, конечно, ненавидеть одного только Поттера – а тот своим возмутительным поведением не позволяет этого сделать, каков урод! Но нет, Северус же сам напросился, в результате по-настоящему этого захотел. Настолько сильно, что, стоило Поттеру только намекнуть, будто тут же прекратит это и уйдет, если все будет не по его правилам – как моментально подчинялся. К тому моменту мозг уже поплыл настолько, что Северуса пугала мысль: он и впрямь либо свалит сам, либо прогонит. Но еще ужаснее, что все его требования и правила были адекватными. Направленными на причинение минимального вреда самому Северуса в условиях происходившего между ними безумия и общей, разделенной на двоих ярости. Конечно, это все равно было грубо, жестко, злобно – и больно тоже. Но не настолько больно, как можно было бы ожидать. Особенно учитывая тот огромный агрегат, который в какой-то момент Поттер достал из своих штанов. Сейчас вообще сложно себе представить, каким образом это могло поместиться в Северусе. До сих пор он не представлял себе, что такие вообще бывают! Да если бы Поттер с самого начала показал, что именно находится у него между ног – то Северус бы!.. Все равно, скорее всего, не отступил бы. Да салазаровы проклятия! Как он вообще оказался в той точке, где, из всех людей – захотел именно Джеймса Поттера? Где добровольно подставил Джеймсу Поттеру зад? Где едва не умолял Джеймса Поттера себя выебать? Где тащился, пока Джеймс Поттер грубо трахал его, попутно нашептывая на ухо всякие грязные, унижающие пошлости? Отвратительно! Вот только на секунду Северус вдруг задумывается – а что… что, если это был не Поттер? Что, если бы это был кто-то, кто послушал бы его и сейчас выебал без смазки, насухую? Что, если бы его вовсе нагнули силой, вообще ни о чем не спрашивая? Раз уж ему нравилась вся та грязь, которую Поттер шептал… неужели, ему могло понравиться и такое? Тошнота и отвращение к себе становятся таким мощными, что его и правда чуть не скручивает в приступе тошноты. Но нет. Нет. Вообще-то, не так давно Мальсибер пытался прижать его к стенке и говорил с сальной, мерзкой ухмылкой, с отвратительно, плотоядно скользящими по телу тупыми глазами что-то о том, сколько удовольствия сможет доставить, если нагнет и трахнет Северуса. Вся реакция, которую это вызвало в ответ – только омерзение и ненависть к нему. Уж точно никакого намека на желание. Хорошо, что он умеет общаться со всякими отбросами, поэтому смог словесно выкрутиться так, чтобы и зад остался целым, и врага себе не нажить, и дуэль не устроить. Это приносит некоторое облегчение. Нет, все-таки подобное Северусу не нравится, это вызывает у него презрение и отторжение. До Поттера вообще к сексу, тем более такому сексу, как был у них – не тянуло. Но с ним… Так дело в самом Поттере? Но что в нем вообще такого? Это же Поттер! Вечно красующийся мудак, самодовольный и тупой, обожающий внимание и постоянно к себе его привлекающий, ничего выдающегося на самом деле из себя не представляющий – ну, подумаешь, совсем немного таланта к квиддичу и неплохие оценки, это вообще ни о чем не говорит! Еще он причина, по которой Северус лишился единственной настоящей дружбы, которая была в его жизни. Самого близкого и дорогого ему человека. Тогда почему именно он? Дело в этом его раздражающем огромном члене, которым, как оказалось, он все же неплохо умеет орудовать? Или в том хриплом интимном голосе, которым нашептывал на ухо все эти грязные пошлости? Или в его больших, крепких, мозолистых – вероятно, от квиддича – руках, которые сжимали бедра Северуса с грубой, но не болезненной, приятной силой? Или в его тупом, слишком хорошо знающем, что делает, языке, который исследовал собственный рот? Или во всей этой осторожности и внимательности, которые этот гриффиндорский идиот проявлял? Или в том, что за стеклами очков его глаза лихорадочно блестели так, будто он хочет Северуса, как никого и никогда не хотел? Или в том, как он в целом выглядел – растрепанный, тяжело дышащий, с припухшими, искусанными губами, такой уродливый, отвратительный, что… Что было сложно на него не смотреть. Да что это вообще такое?! Северус ненавидит его! Они оба ненавидят друг друга! Это данность! аксиома! Фундамент, на котором построен мир! Так откуда все это берется?! Лучше бы все-таки трахал сзади, чтобы не видеть это тупое лицо! Какого боггарта он выгибался и стонал в руках Поттера, сам насаживался, как мог, кусал губы и внутреннюю щеки, едва удерживаясь от того, чтобы начать умолять еще и сильнее, и хотел, чтобы это никогда не заканчивалось, заводясь только сильнее из-за всего этого шепота в ухо? Что это? Амортенция? Но Северус не сошел с ума настолько, чтобы начать признаваться этому гриффиндорскому идиоту в какой-то слащавой ерунде и все еще – слава Салазару! – его ненавидит. Империо? Но он очень неплох – и становится только лучше – в легелименции и окклюменции, так что точно понял бы, если бы кто-то попытался вмешаться в его сознание. Какие-то возбуждающие зелья? Но, сам будучи зельеваром, воздействие чего-то такого Северус точно смог бы отследить, да и в целом все нарастало слишком постепенно, по мере их спора, а не просто вспыхнуло резко, чтобы это могло быть зелье. Нет. Это все он сам – они оба, – приходится признать. Только все равно непонятно, какого дементора. Вчера, когда отработка закончилась и Макгонагалл их отпустила – то Поттер попробовал подойти к Северусу и поговорить с ним, но он проигнорировал все эти попытки, постаравшись как можно быстрее уйти. Пытаясь шагать ровно и ничем не выказать то, какой пыткой было отсидеть остаток отработки с горящим задом и равнодушным лицом. В момент, когда профессор появилась в кабинете, он был слишком отвлечен на ужас и адреналин, чтобы осознавать боль, зато потом… Тогда, уходя, он так сильно надеялся, что по утру это все окажется кошмаром. Но, конечно же, нет. Когда это ему настолько везло? А теперь, хочет того или нет – с реальностью все равно столкнуться придется. Учитывая, что Северуса всю жизнь унижают, оскорбляют, ни во что не ставят – ему к этому не привыкать. С таким он научился справляться, так что – всего лишь слухи о том, что Поттер его выебал и унизил, а Северус от этого всего получал удовольствие и едва не умолял еще? Ерунда. С ним случалось и похуже. Именно в этом он себя убеждает, когда все-таки вытаскивает из кровати, когда умывается, с недовольством разглядывая следы у себя на теле. С его чувствительной бледной кожей гематомы остаются, даже если совсем легко удариться коленом об угол стола, а синюшный след расплывается чуть не на полноги. Поэтому нет ничего удивительного в том, что следы от грубых, мозолистых пальцев Поттера остались по всем бедрам, кое-где на боках и пояснице, даже на лодыжках. Когда он вообще успел за лодыжки хватать? Но это ладно, легко скрывается одеждой. А вот следы на шее от укусов и засосов, выглядящие так, будто на Северуса кто-то напал и пытался прикончить – это уже проблематичнее, но, к счастью, тоже можно скрыть стойкой-воротником. По крайней мере, думает Северус с мрачным, мстительным удовлетворением – на Поттере тоже должны были остаться следы от его зубов. Хотя вот от боли во всем теле он вряд ли страдает, наверняка проснулся, весь отдохнувший и сияющий. Бесит. Конечно, Северус сказал вчера, что та мазь была целительной, и он не солгал. Просто не уточнил, не посчитал необходимым, что помогает она от синяков и гематом, но и то только от внешних проявлений, болевые ощущения почти не снимая, а в сумке оказалась как раз из-за того, насколько легко следы от любых случайных столкновений остаются на его коже. Так что это нормально сработало, как смазка, но в остальном ничем не помогло, и прочувствовал Северус вчера все целиком и полностью, а по возвращении даже на всякий случай проверил, не порвал ли его Поттер, но нет, никакой крови, никаких серьезных повреждений. Все-таки, этот гриффиндорский идиот неплохо его подготовил прежде, чем вгонять свою дубину. А орудовал ею так, что болевые ощущения очень быстро перекрылись удовольствием. Тот момент, когда еще и попал по какой-то точке внутри – это было… Стоп. Лучше о таком не вспоминать. Ужасно было. Отвратительно. Худшее, что с ним случалось. Может, если повторить себе это достаточное количество раз, то получится поверить. В общем-то, Северус мог бы что-то сделать сейчас со всеми этими последствиями. Он относительно неплохо знает целительные чары, да и полезные в целительстве зелья у него есть, так что мог бы избавиться и от болевых ощущений, и от следов на себе хотя бы частично. Но… Почему-то этого не делает. Предпочитает не задумываться над тем, почему. Малодушное желание пропустить завтрак Северус подавляет усилием воли и все-таки тащит себя в Большой зал. Нет уж, он не будет менять что-либо в своем распорядке дня только из-за Поттера и из-за возможных мерзких слухов, которые тот наверняка пустил. К моменту, когда Северус выбирается из ванной – его соседи по комнате уже проснулись, он обменивается с ними несколькими сухими фразами и выходит в гостиную. Игнорируя неприятное ощущение желчи в горле – заставляет себя выйти в коридор. По дороге к Большому залу Северус хищным коршуном оглядывается вокруг себя, пытаясь отыскать что-то новое в реакции других людей на него, но ни уровень презрения в чужих взглядах, ни количество шепотков в спину не стали больше. Нахмурившись, он думает о том, что это странно. Хотя, может, Поттер пока что растрепал только гриффиндорцам, которые ему по пути почти не попадались. Но, когда Северус заходит в Большой зал – ситуация не меняется. На него не смотрят чаще обычного, в него не тычут пальцами сильнее привычного, у него за спиной не переговариваются чаще прежнего. Вполне рутинный уровень презрения и ненависти к нему – ничего нового. Единственное, что выбивается из привычной картины – это как раз взгляд Поттера, который прилипает к Северусу тут же, стоит переступить порог Большого зала. Но никто больше, даже троица его подпевал, Блэк, Люпин и Петтигрю, никак на его появление не реагируют, не принимаются гоготать, стебаться, поливать грязью. Игнорируя то, что Поттер так и продолжает на него пялится, пока Северус с гордо выпрямленной спиной шествуют к слизеринскому столу – он хмурится лишь сильнее и сильнее от странности происходящего. У него есть только два объяснения – либо Поттер приготовил что-то грандиозное, лишь бы унизить его. Так что нельзя расслабляться. Либо – и этот вариант устроил бы Северуса куда больше, – он и сам стыдится того, что между ними произошло. Стыдится достаточно сильно, чтобы об этом не трепаться. Все-таки, Поттер потрахался со слизеринским ублюдком, возможным Пожирателем смерти, общепризнанным мудаком, которого половина Хогвартса ненавидит, а второй половине просто на него плевать в презрительно-равнодушном смысле. Не звучит, как что-то, чем можно похвастаться, правда же? Даже учитывая, что именно Поттер был тем, кто выебал-унизил. Так что, может быть, Северусу не предстоит выслушивать еще и эту грязь в свой адрес, но он по-прежнему не позволяет себе расслабиться. С этим гриффиндорским идиотом расслабляться нельзя по определению. Вот вчера ненадолго приглушил бдительность и к чему это привело? Продолжая чувствовать на себе взгляд Поттера весь завтрак, сам Северус отказывается вообще признавать хоть как-то его существование, и только когда выходит из Большого зала позволяет себе вскользь, неуловимо на него взглянуть. Замечает на шее следы, оставленные им самым, которые он, очевидно, тоже не стал убирать, и что-то незнакомое сыто, довольно урчит от этого вида, но быстро сменяется раздражением. То есть, Поттер эти метки и не пытается скрывать? Еще и небось, хвастается ими? Да пошел он! Вдруг вариант, что он может стыдиться случившегося между ними, уже не кажется таким положительным. Что Поттер рассказывает остальным? Будто эти следы оставила какая-нибудь очередная сиськастая девка из тех, что вечно на нем виснут? Раздражает. Но все равно лучше так, чем если он все-таки начнет рассказывать всем о том, что произошло на самом деле. А Северус все еще этого ждет и опасается. Впрочем, в течении дня ничего так и не меняется. Никаких мерзких взглядов, никаких отвратительных шепотков, никаких ублюдских грандиозных розыгрышей, никаких презрительных смешков в спину. По крайней мере, ничего сверх того, что уже есть. Только взгляд самого Поттера, который продолжает его преследовать каждый раз, стоит им оказаться в поле зрения друг друга. Находит, прикипает, не отпусакает. Это можно было бы легко игнорировать, если бы не одно но. Тот факт, что эти взгляды, вроде как, действуют на Северуса. Потому что глаза Поттера, обычно яркие, светлые и сияющие – становится более темными, даже мрачными при взгляде на него. В них появляется что-то жадное, хищное, почти животное, уже знакомое со вчерашнего дня, из-за чего Северус ощущает себя так, будто он на прицеле у голодного зверя, готового, жаждущего его сожрать. Но хуже всего то, что ему, вроде как, нравится это ощущение. Оно пускает по его позвонкам незнакомый жар, заставляет дыхание сбиться, а перед глазами начать прокручиваться картинки из произошедшего между ними. Все это Северус ненавидит – но никак не может остановить. Он вспоминает то, насколько еще более мрачными, темными и звериными могут становиться эти глаза, с каким голодом они смотрели на него прошлым вечером. Невольно думает – а видел ли еще кто-нибудь Поттера вот таким? Был ли он вот таким, яростным, грубым, жестким, отпускающим что-то хищное внутри себя – с кем-нибудь из своих девок? Смотрел ли на них так, будто хочет сожрать? Кусал ли, целовал ли, вылизывал ли так, будто пытается сожрать? Почему-то Северусу кажется, что вряд ли. На самом деле, ему и не приходилось никогда видеть Поттера настолько в ярости из-за кого-либо еще, кроме него самого. Это непроизвольная, бессознательная мысль, но Северус ловит себя на том, что ему нравится думать, будто теперь существует какая-то часть гриффиндорского идиота, которую видел только он сам. Которая, в каком-то смысле – только ему одному принадлежит. Стоит мысли промелькнуть – и Северус хмурится, раздраженно отмахивается. Чушь какая-то. Возможно, гриффиндорский идиотизм заразен. А передается через сперму в заднице или вроде того. Следующие несколько дней проходят в том же ритме – никаких лишних слухов-шепотков-взглядов, кроме взглядов все того же Поттера, которые со временем становятся только более интенсивными. Но Северус намерен продолжать это игнорировать, притворяться, будто той отработки не было вовсе – этому помогает тот факт, что им удается избегать взаимодействия друг с другом. Ну, или это конкретно ему самому удается взаимодействия избегать, потому что Поттер предпринимает еще несколько попыток с ним заговорить. Но Северус ускользает раньше, чем эти попытки к чему-то приводят. А Поттер, стоит отдать ему должное – не пытается липнуть к нему, навязываться, перехватить в пустынных коридорах или еще что. Из-за чего Северус совсем не чувствует разочарования. С чего бы? На самом деле между ними ничего не было. Ничего не было. Ничего не… …было, еще как было, и это отказывается отпускать Северуса, как бы он ни пытался идти дальше. Он ловит себя на том, что то и дело прикасается к следам на своей шее, которые постепенно сходят на нет – идиотская привычка. Что сам начинает выискивать взглядом Поттера в толпе – и резко себя от этого одергивает. Что чувствует иррациональную идиотскую обиду, когда понимает, что тот смотрит не на него, что тот смеется со своими тупыми друзьям, или флиртует со своими радостно хихикающими из-за его внимания девками, или страдает еще какой-нибудь бессмысленной ерундой, до которой Северусу нет никакого дела. Но хуже всего то, насколько часто в его голове вспыхивают воспоминания о том вечере – он думает, что постепенно эти вспышки сойдут на нет и все начнет забываться. Но на деле становится только хуже. Когда в одну из ночей Северус просыпается с каменным стояком после того, как ему приснилось, что Поттер прижал его к стене, грубо вставил и выебал, нашептывая на ухо все эти грязные пошлости – то он, разъяренный, отправляется в холодный душ, под которым стоит полчаса прежде, чем идиотский стояк наконец опадает. Потому что отказывается избавляться от него другими способами. Ни за что. Вот только утром он обнаруживает, что у него першит в горле, а в голове знакомо мутно – так, как бывает во время болезни. Тупой Поттер. Но идти в Больничное крыло Северус не собирается, что довольно-таки бессмысленно, потому что хватило бы и какого-то бодроперцового зелья, чтобы разобраться с какой-то простудой. Просто признавать даже мысленно, будто заболел, когда пытался под ледяным душем избавиться от идиотского стояка, вызванного идиотским Поттером – Северус отказывается. Он не заболел. Он в полном порядке. А зад у него к третьему дню, кстати, уже совсем не болит, и следы на теле все сильнее размываются – это точно не вызывает в нем странное ощущение разочарования при мысли, что постепенно исчезают доказательства случившегося между ним и Поттером, тогда как это, очевидно, никогда не повторится. О. Так вот, почему он не стал убирать специально эти следы и болевые ощущение?.. Фу. Отвратительно. Звучит, как чушь какая-то. Потому что Северус и не хочет, чтобы все это повторилось. Нет, не хочет. …не хочет же, так ведь? То, что он на секунду засомневался в этом очевидном утверждении – лишь последствия мутного из-за болезни сознания. За исключением того, что Северус не болен. Очевидно. Кажется, он начинает путаться в собственных мысленных цепочках. Неважно. С ним все в порядке и какая-то там несуществующая простуда его не сломит. Но с течением дня признаки этой несуществующей простуды все нарастают, мысли в голове все сильнее напоминают кашу, перед глазами мир начинает все сильнее мутнеть, а ноги так и норовят подкоситься от накатывающей слабости. Вот только совсем не так, как подкашивались после того, как Поттер его трахнул, исполнив свое обещание выебать настолько, чтобы ноги не держали. Почему Северус вообще об этом вспоминает? Долой Поттера из собственной головы! Северус протестует против его там присутствия! Мало того, что в реальности постоянно перед глазами мелькает – так теперь еще и в голове поселился? Что за гриффиндорский мудак?! К сдвоенному уроку трансфигурации Северус уже едва соображает и еле держится на ногах, но отказывается как-либо это выказывать. Он в порядке. В абсолютном. Тем более, что это последний урок – и затем он может поплестись обратно в свою комнату, завалиться на кровать, отрубиться, а когда проснется, ему точно будет лучше. Ведь как-то так и работают несуществующие простуды, да? Но проблема в том, что именно на трансфигурации все идет наперекосяк. Вообще-то, Макгонагалл – один из немногих профессоров, к которым Северус относится с невольным и невысказанным, но все-таки уважением. Хотя она декан Гриффиндора и очевидно привязана к своему факультету, зато хотя бы пытается быть относительно непредвзятой: объективно строгая, но не дотошная, действительно знающая свой предмет. Все это Северус не может не признать, пусть даже только мысленно. Но именно сегодня он начинает ее ненавидеть. Потому что они сейчас проходят трансфигурацию человека и когда Макгонагалл говорит, что для этого им придется разделиться на пары, то изначально все звучит не так уж плохо, а Северус прикидывает, кого из своих бесполезных сокурсников сможет терпеть сам, и кто при этом согласится поработать с ним. Задача, конечно, сложная, и все-таки не невыполнимая. В этот момент до ушей вдруг доносится голос профессора: – …раз Снейп и Поттер так успешно выдержали совместную отработку, то, думаю, стоит успех закрепить. Так будете сегодня работать в паре. Таким образом этот день становится днем ненависти к Минерве Макгонагалл. Что там Северус думал о непредвзятой, объективной, в меру строгой? Можно об этом забыть. Садистка с неадекватным чувством юмора, вот, кто она такая. Хотя ему хочется тут же поспорить, отказаться, возмутиться – во-первых, Северус понимает, что это бессмысленно, он только выставит себя жалующимся нытиком, к которому все равно никто не прислушается. А во-вторых – у него просто нет на это энергии из-за несуществующей простуды. Он даже злится не так сильно, как должен бы, по большей части просто чувствует себя слишком уставшим для этого дерьма. Но вот у кого энергия есть – так это у Блэка, который с театральным, драматичным возмущением произносит: – Помилуйте, профессор! Это нарушение прав человека! Вы уже испортили Джеймсу день рождения, когда заставили его отбывать отработку вместе с Нюниусом в тот день! А превышение количества Нюниуса в крови может привести к катастрофическим последствиям. Пощадите! В ответ слышится взрыв смеха со стороны гриффиндорцев, но Северус игнорирует это, ровно, как и большую часть услышанной чуши. Но за кое-что сознание все-таки само собой цепляется. День рождения. У Поттера тогда был день рождения? Выходит, ему должно было исполниться восемнадцать, и они теперь опять одного возраста. Как вышло, что Северус об этом не знал? Не то чтобы он должен был знать, конечно. Но из-за его придурков-друзей, которые в течении шести предыдущих лет за завтраком громогласно поздравляли Поттера с днем рождения – заставляя всех остальных терпеть это представление, хотят они того или нет, – против собственного желания запомнил, что это, вроде бы, где-то в начале весны. А вот более точную дату – не помнил. Зачем ему эта информация? Но как так вышло, что в этот раз Северус поздравление пропустил?.. Ах, ну да. Потому что он тогда пропустил завтрак, полночи писал эссе, в итоге попросту проспал, посчитав сон важнее еды – такое с ним далеко не впервые. Из всего этого получается… …кажется, Поттеру на его восемнадцатилетие ты вручил свою девственность. Поздравляю, Снейп. Какой шикарный подарок! Принимается опять ехидничать внутренний голос, и как же Северус ненавидит собственное ехидство, когда оно оборачивается против него самого. Но хорошо хоть, что в тот момент, когда он чуть не ляпнул, что Поттер у него, в общем-то, первый – ему удалось вовремя себя остановить и язык прикусить, отмазавшись словами о том, что он не идиот и предохраняется. Без того предоставил ему достаточно поводов теперь поливать себя грязью. Но в результате все сводится к тому, что ему действительно приходится терпеть Поттера, который, раз уж Северус отказывается идти к нему – естественно, он отказывается, еще чего! – сам подходит и плюхается на место рядом с таким видом, будто так и надо и нет в этом ничего особенного. Ну да, похоже, это их новая норма: по вторникам они теперь трахаются, по пятницам сидят рядом на трансфигурации, а по субботам… что? Сливочное пиво вместе распивают? Только чего-то такого еще не хватало! Когда реальность стала этим?! Повернувшись к нему, Северус простреливает Поттера раздраженным взглядом, становясь только еще раздраженнее, когда в ответ тот сияюще улыбается улыбкой-солнцем, радостно блестит глазами за стеклами очков и весело отвечает: – Я тоже возможности пообщаться с тобой, Снейп! Особенно после трех дней, когда ты совсем, ни капли меня не избегал. Заметил значит, да? Вот же придурок. До чего все-таки Северус его ненавидит! Вообще-то, ничего он не избегал. У них просто нет объективных причин для общения, которое сводится лишь к ругани и дуэлям. Так ведь? Так! Уже открыв рот, чтобы ответить, Северус его захлопывает и резко отворачивается. Совсем не потому, что боится – из-за несуществующей простуды из него может вырваться что-нибудь не то. А потому что не собирается доставлять Поттеру такого удовольствия, как вступление в перепалку с ним. Чего тот явно как раз и добивается. Но когда Макгонагалл объясняет суть задания и краем глаза Северус замечает волшебную палочку, уже направленную в его сторону, то тут же разворачивается обратно и выставляет одну руку, пока во второй крепче сжимает собственную палочку, ядовито и жестко произнося: – Нет уж! Я не позволю тебе швырять в меня заклинаниями, Поттер. В моих сегодняшних планах не числилась смерть. На это Поттер закатывает глаза, но приподнимает руки в сдающемся мирном жесте и откладывает палочку. Чуть поворачивает голову и убирает волосы так, чтобы было видно ухо – форму которого Северусу по заданию нужно изменить на более заостренную – и говорит: – Ладно, тогда ты первый. Только учти – мне все равно придется тоже тебя трансфигурировать, чтобы выполнить задание. – А сам-то не боишься, что я тебя сейчас как-нибудь прокляну? – хмыкает Северус, удивленный такой покорностью и только более подозрительный из-за этого, а Поттер бросает на него какой-то странный взгляд и отвечает так, будто ему приходится озвучивать что-то очевидное: – Снейп. Мы буквально выполняем задание Макгонагалл. Если ты меня сейчас как-то заколдуешь – она точно поймет, что это специально, потому что ты слишком умен, чтобы так ошибиться. Недовольно скрипнувшему зубами Северусу приходится признать – это действительно очевидно. Вероятно, если он настолько плохо соображает, что задает такие нелепые вопросы – его несуществующая простуда может быть не такой уж и несуществующей. Возможно, Северус все-таки болен. Совсем чуть-чуть. Но с этим он разберется позже, а прямо сейчас ему нужно пережить этот урок и нахождение рядом Поттера, из-за которого в и без того мутной голове становится еще мутнее. Точно болен. А мутность в голове исключительно от болезни, конечно, но не от близости Поттера. Нахмурившись и стиснув зубы крепче, Северус вскидывает волшебную палочку. В задании Макгонагалл нет ничего сложного, так что, если они сейчас быстро со всем разберутся, то, возможно, удастся уйти с урока пораньше. Маловероятно, но вдруг. Так что Северус направляет палочку на Поттера, сосредотачивается, произносит нужное заклинание… Ничего не происходит. Еще раз – снова ничего. Раздраженно скрипнув зубами, Северус думает, что, возможно, ему еще хуже, чем казалось, раз он не в состоянии сделать что-то настолько элементарное. Ну, с другой стороны – хорошо, что у него просто не получается, а не он и впрямь случайно сделал бы что-то страшное с Поттером. У него лицо и так тупое и уродливое, а Северус не садист, чтобы ситуацию ухудшать. Точно никак на него не влияет тот факт, что слова «слишком умен» почему-то все еще проносятся в голове и вызывают странное чувство в грудине – ему не нужны комплименты от Поттера. Да пошел он со своими комплиментами! Кому здесь вообще есть дело до его мнения?! Тем более, что эти слова он прямо сейчас не оправдывает… неважно. Когда и в третий раз ничего не выходит, а Северус крепче стискивает челюсти и призывает все имеющееся в нем терпение на помощь, чтобы не взорваться – то Поттер наконец вздыхает, поворачивается к нему полностью лицом и говорит: – Ты неправильно движешь запястьем. Смотри. Потянувшись вперед, он обхватывает своими сильными и мозолистыми, но осторожными пальцами тонкое запястье Северуса, медленно проворачивая его под нужным углом и параллельно комментируя свои действия: – Вот. Ты движешь рукой слишком резко. А нужно так. Более плавно… В первые мгновения Северус, у которого от прикосновения Поттера выдох странно сбивается и вырывается тяжелее обычного, почти с хрипом – замирает и позволяет ему делать, что вздумается, даже не пытаясь сопротивляться. Но затем наконец включается в реальность. С раздраженным шипением одергивает руку, обвиняя в медлительности идиотскую болезнь, и злобно выплевывает, прерывая его: – Мне не нужна твоя помощь, Поттер. Опять во взгляде Поттера мелькает что-то незнакомое и нечитаемое, он движет челюстями так, что под кожей мелькают желваки, но все еще остается на удивление спокойным, что заставляет Северуса нахмурится. Вообще-то, исходя из их привычной динамики – к этому моменту они уже должны были бы несколько раз посраться и проклясть друг друга, но вместо этого относительно мирно беседуют. При чем, относительно только из-за самого Северуса, который единственный из них двоих пытается плеваться ядом, но все равно даже в половину не так сильно, как обычно. Но если он сам может обвинить во всем болезнь – то какое оправдание есть у Поттера? С чего это он вдруг такой уравновешенный? Такой терпеливый? Сидит тут, спокойно объясняет, как запястьем двигать нужно… где подвох? Что происходит? Как вообще смеет что-то объяснять, если его никто не просил? Все это очень подозрительно и точно должно в какой-то момент как-либо взорваться! А тем временем Поттер уже поднимает свою отложенную в сторону палочку – из-за чего Северус напрягается, но он просто наводит ее на собственное ухо и говорит: – Смотри. Просто следи за движением моего запястья. Хотя Северус не хочет этого делать, но непроизвольно слушается и действительно следит, даже своим мутным сознанием улавливая отличия, именно то, о чем говорил Поттер: действительно, он слишком резко дергал запястьем в сравнении с этим плавным, почти изящным движением – и по итогу ухо и впрямь тут же заостряется, как и должно. Еще одно движение запястьем – оно возвращается к изначальной форме. Пусть Северуса и совсем не тянет этого признавать, и вслух действительно никогда не признает, но, если он сам лучший в зельеварении – то Поттер лучший в трансфигурации, что прямо сейчас, без каких-либо усилий в очередной раз продемонстрировал. Хотелось бы обвинить его в попытках покрасоваться и позерстве, но он делает это с самым равнодушным видом, будто ничего особенного не происходит, будто просто щелкнул пальцами. Хотя, вообще-то, трансфигурировать самого себя гораздо сложнее, чем кого-то еще, из-за чего они, в общем-то, и тренируются друг на друге. А Северус против воли опять вспоминает, как он в тот день сначала призвал беспалочковой магией исцеляющую мазь, а затем меньше, чем за секунду, привел их в порядок, чем избавил и от позора, и от гнева Макгонагалл – но это им очень повезло еще и потому, что, заявись она какой-то минутой раньше, и никакая магия их не спасла бы. Хотя казалось, что Поттер сам был ошарашен тем, что сделал – факт остается фактом. Сам Северус вот совсем плох в беспалочковой магии, так что все-таки был невольно впечатлен, из-за чего взбесился только сильнее. Вот и сейчас: Поттер равнодушно демонстрирует то, чего еще никто из их сокурсников добиться не сумел – на самих себе, вероятнее всего, никто и не сумеет, – но делает это, как что-то пустяковое. Может, Северус и не хочет прислушиваться к его идиотским советам, повторять за его идиотскими движениями, но осознает, что выбора нет. Поэтому, раздраженно скрипнув зубами, опять взмахивает палочкой, но более плавно двигая запястьем, так, как недавно увидел. Ухо Поттера опять меняет форму – получается не так изящно, как у него, раковина выходит чуть кривоватой, но, в целом, это срабатывает, к растущему раздражению Северуса. В другой ситуации он бы, может, сдержанно порадовался успеху, а сейчас весь возможный триумф потратит то, с чьей помощью это было достигнуто. Раздражение лишь увеличивается, когда Поттер сверкает широкой, лучезарной улыбкой, в которой мелькает что-то гордое – да как. он. смеет?! – и говорит: – Вот, видишь! Говорил же, что ты умен, поэтому для тебя это должно быть элементарно. Его похвала не должна действовать на Северуса. Не должна. Он в принципе никогда не нуждался в чьей-либо похвале, но тем более в исполнении этого гриффиндорского придурка, и уже хочет разъяренно прошипеть подробный адрес того, куда именно свою похвалу Поттер может засунуть. Но ловит себя на том, что вместо этого выплевывает больше озадаченное, чем злое: – Что с тобой не так, Поттер? – А что со мной не так? – удивленно моргнув, кажется, с искренним непониманием спрашивает тот, пока улыбка его приглушается. – Все это, – поясняет Северус, недовольно указывая на, ну, всего Поттера. – Все эти твои улыбки, и спокойствие, и попытки помочь, когда мне не нужна твоя помощь. Почему ты до сих пор не швыряешь в меня заклинаниями и не бесишься? Что с тобой не так? Вообще-то, Северус не планировал все этого говорить, а в том, что все-таки сказал, обвиняет свою несуществующую – ну или существующую, не суть – болезнь. Ему не нужны никакие объяснения. То, что нужно – это побыстрее отсюда свалить, а не слушать всякие оправдания. Но, раз уж все равно спросил… Еще мгновение Поттер выглядит озадаченным, а затем в его глазах мелькает понимание, взгляд знакомо темнеет, становится более хищным, от вида чего по каким-то причинам пересыхает в горле. Улыбка превращается скорее в нахальную ухмылку, когда он вдруг подается вперед и прежде, чем Северус успевает сообразить и отшатнуться – произносит хриплым шепотом ему на ухо, обдавая мочку горячим дыханием: – Как я могу беситься на тебя, когда теперь знаю, насколько сладко звучат твои стоны? Низкий голос Поттера, его близость, жар его выдоха заставляют картинки-воспоминания пронестись в голове, напоминая о том, какого это было: когда он этим таким же низким голосом шептал грязные пошлости на ухо, когда эти мозолистые пальцы скользили по коже, забираясь под рубашку, когда эти губы впивались в собственные, кажется, глотая дыхание из самих легких. Собственный хриплый, нуждающийся выдох, вырвавшийся из горла, заставляет Северуса немного прийти в себя из секундного приятного оцепенения, в которое эти слова его отправили… то есть, нет, не приятного. И не было в его выдохе ничего нуждающегося! Что за хрень?! Он уже хочет оттолкнуть Поттера и спросить зло, что тот творит вообще. Или, может, все-таки проклясть его, и плевать на последствия. Но тот почти сразу отстраняется сам с хмурым, кажется, даже обеспокоенным выражением на лице. Затем тянется вперед ладонью, которой с сосредоточенным видом прижимается ко лбу ошарашенного Северуса, и произносит со смесью обвинения, возмущения и тревоги: – Да у тебя жар! Что ты вообще здесь делаешь? Почему не в Больничном крыле? – Нет у меня никакого… – начинает Северус оборонительно, собираясь отрицать, ну, вроде как очевидное, но Поттер его не слушает, продолжая: – Не удивительно, что ты ошибся в таком элементарном задании. Странно, как вообще еще в обморок не грохнулся, – а затем убирает руку со лба – Северус совсем не тянется какое-то мгновение за касанием, какая чушь – и говорит уже громче, до того, как был бы шанс его остановить, переведя взгляд куда-то ему за спину: – Профессор Макгонагалл! У Снейпа жар. Думаю, ему нужно в Больничное крыло. – Говорю же, нет у меня… – опять пытается Северус, теперь поворачиваясь к Макгонагалл. Но та, уже оглядывающая их внимательным, цепким взглядом, тоже его не слушает, когда говорит хмуро, обращаясь к Поттеру: – Если вы сейчас шутите… или, еще хуже – если это последствие вашего розыгрыша… – произносит она более строго, внушительно, с нотами стали в голосе, и Поттер вдруг начинает выглядеть искренне оскорбленным. – Я бы не стал таким шутить! Да и какое веселье в том, чтобы помогать Снейпу прогулять урок? – возмущается он, и, увы, но это даже звучит конструктивным аргументом. Ухмыльнувшись, Поттер добавляет, сбивая весь эффект от своей серьезности веселым: – И вообще, я же теперь староста школы! Как вы можете обвинять старосту в чем-то таком вопиющем… Хотя Макгонагалл не закатывает глаза, Северус почти готов поклясться, что близка к этому, как никогда раньше. Подняв палочку, она указывает на него – по всей видимости это диагностические чары. Выражение у нее на лице тут же обретает обеспокоенные черты. – Похоже, это действительно так. Вы сможете дойти до Больничного крыла сами, мистер Снейп? – наконец обращается Макгонагалл непосредственно к нему, и Северус, понимая, что теперь ему от этого не отвертеться – с другой стороны, зато так он хотя бы сможет избавиться от Поттера – только кивает и собирается словесно это подтвердить. Когда опять вклинивается Поттер. Гребаный Поттер. – Я отведу его. На всякий случай. Вдруг он где-то по пути грохнется. Я, как староста, не могу этого допустить, – лучезарно улыбается он, и во взгляде Макгонагалл опять мелькает подозрение. – Если вы затеете с ним драку, мистер Поттер… – Я бы не стал бить или проклинать человека, который болен и не может ответить мне тем же, – посерьезнев, отвечает Поттер, на что Северус хмурится, не в состоянии удержаться от ответного раздраженного: – Вообще-то, я все еще вполне в состоянии ударить или проклясть тебя, Поттер. Когда Поттер переводит на него взгляд, Северус почти готов поклясться, что глаза у него по каким-то немыслимым, алогичным причинам смягчаются, когда он отвечает: – Даже не сомневаюсь, Снейп. Но, к счастью, эффект быстро проходит, странное, возможно, лишь померещившееся из-за болезни мгновение улетучивается – ну ладно, ладно, Северус действительно болен! – и глаза Поттера опять сверкают весельем и нахальством, как им и положено. – Допустим, Поттер, – наконец все же – к ужасу Северуса – соглашается уже чуть менее подозрительно щурящаяся Макгонагалл. – Но если вы что-то сделаете не так… – Да-да, знаю. Из отработок не выберусь до самого выпуска, – весело отвечает Поттер. Тем временем он уже вскакивает со стула и быстро собирает вещи. – Мне не нужна помощь Поттера… – выплевывает Северус, особенно ядовито акцентируя внимание на фамилии, собирая все жалкие остатки иссякающей энергии для того, чтобы злобно это произнести, раздраженный тем, как его мнение здесь, кажется, вообще никого не интересует. Тащиться куда-то с этим гриффиндорским идиотом он добровольно не согласился бы, даже находясь на пороге смерти. Что, очевидно, сейчас не так. Это всего лишь простуда! Он в состоянии добраться сам до Больничного крыла… ну, или до спальни, все равно никто не будет проверять, ходил туда или нет. – Лучше перестраховаться на случай, если вам станет плохо, мистер Снейп, – бросив на него строгий, но едва уловимо сочувствующий взгляд – этого только не хватало! – отвечает Макгонагалл, пока закатывающий глаза Поттер тут же следом говорит: – Да ладно тебе, Снейп. Потерпишь мое присутствие несколько минут. Или тебе настолько нравится моя компания, что хочешь потратить время на споры, лишь бы подольше побыть рядом? На последних словах он ухмыляется широко, лучезарно и так, что не врезать ему становится особенно сложно. Недовольно скрипнувшему зубами Северусу приходится тоже начать собирать вещи, смиряясь со всей участью – попытки спорить действительно только затягивают время, а сил на них у него уже не осталось. Но как только он застегивает сумку, ее из рук вырывает Поттер, который в ответ на возмущенный раздраженный взгляд просто пожимает плечами и отвечает: – Больному нельзя перенапрягаться – с таким видом, что не поймешь, серьезно он это или по-тупому шутит. Отвернувшись, Поттер направляется к двери, которую открывает, демонстративно пропуская Северуса вперед. Ладно, может быть, он все-таки был и является не самым лучшим человеком в мире. Но и не настолько плох, чтобы в виде наказания получить Поттера! Как только дверь за ними захлопывается – Северус тут же протягивает к нему руку и говорит недовольно и настолько злобно, как только может сейчас: – Ты смог благодаря мне уйти с урока. Не благодари. А теперь верни мне сумки и уходи. – Чтобы ты просто пошел к себе в гостиную? Ну уж нет, – хмыкает Поттер, игнорируя его руку, и начинает шагать в сторону Больничного крыла. Как он вообще догадался, что именно так Северус и планировал поступить? – Я обещал, что доведу тебя до Больничного крыла – и я это сделаю. Я все-таки староста и должен подавать пример. – Если с тебя будут брать пример – то мы все обречены, – бурчит недовольно Северус, и этот мудак в ответ смеет рассмеяться. На мгновение в грудине поднимается незнакомая гордость из-за того, что смог его рассмешить – именно рассмешить, по-настоящему, ярко, сипло и искренне, а стать объектом едкого и презрительного смеха, – но он тут же от этого раздраженно отмахивается. Все из-за идиотской простуды. Точно. Но, учитывая, что волшебная палочка Северуса в сумке, а сумка в заложниках у Поттера, которого физически победить он не смог бы даже в лучшем своем состоянии, то ничего не остается, кроме как поплестись следом. Какое-то время они продолжают идти молча, а накрепко сжавший губы Северус планирует игнорировать Поттера также, как делал это предыдущие три дня. Но последствия очень-даже-существующей-да-чтоб-вас-всех болезни все сильнее о себе напоминают, так что ему становится сложнее идти ровно, как ни пытается. Каждый раз, когда Северуса начинает уводить в сторону – идиотский Поттер дергается к нему, будто готовится подхватить, но он успевает восстановить равновесие до того, как это произойдет. Когда ситуация повторяется уже в третий раз, Северус не выдерживает и выплевывает разъяренно… или же пытается разъяренно, а что у него в таком состоянии получается уже новый вопрос: – Прекрати меня преследовать. – Это не преследование, если я просто помогаю тебе дойти до Больничного крыла, – без проблем парирует Поттер с легкой улыбкой, продолжая оставаться раздражающе спокойным и непробиваемым. – Я и сам в состоянии это сделать. – Сомнительное утверждение. – Это еще что должно значить? – То, что ты вот-вот свалишься с ног, Снейп. – Сделай что-то со своими галлюцинациями, Поттер. – Возможно, это у тебя галлюцинации о том, что ты в порядке. Было бы объяснимо и даже логично, учитывая, какой у тебя жар. – Это просто простуда. Ничего особенного. – Так ты говорил себе весь день, в течение которого так и не удосужился наконец-то дойти до Больничного крыла? – Какое тебе вообще дело? – Это так ужасно, если я просто хочу тебе помочь? – Забыл, кто я такой? Нюниус, слизеринский ублюдок, почтиПожиратель смерти? Все еще уверен, что хочешь мне помочь? – Вполне. – С каких пор? – С сегодняшних, видимо. – Ты меня бесишь. – Хорошо, что это взаимно. Кажется, их короткая перепалка и уже почти несуществующая энергия, потраченная на ярость к расслабленно ухмыляющемуся Поттеру, выжимают Северуса досуха, лишая его последних сил. Потому что, когда его начинает вести в сторону опять, на этот раз восстановить равновесие не удается. Но прежде, чем он проехался бы носом по полу, его подхватывает знакомая мозолистая рука, а расслабленное выражение слетает с лица Поттера, сменяясь беспокойством. – Так. Все. Либо ты разрешает мне помочь тебе дойти, либо… – Либо что? – выплевывает Северус, цепляясь за остатки раздражения и упрямо пытаясь отпихнуться Поттера от себя. У него еще есть остатки гордости, которая пострадает меньше, если все-таки разбить себе нос об пол, чем если позволить гребанному Поттеру помочь. Так что – а не пойти бы ему далеко, к дементору, боггарту, акромантулу, к кому сам захочет? Северус даже готов предоставить выбор! – …либо я просто подхвату тебя на руки, как принцессу, и понесу сам, – договаривает Поттер тоже с проскользнувшим в голосе раздражением. – Только посмей, – шипит разъяренно на это Северус. – Я тебя прокляну… – Прямо сейчас ты не сможешь этого сделать, потому что твоя палочка у меня, – парирует Поттер. – А я предпочитаю разбираться с проблемами по мере их поступления, поэтому вопрос будущего проклятия и решать буду будущий я. Так что делай свой свободный выбор из этих двух вариантов, – фыркает он напоследок насмешливо, но все еще с беспокойством в глазах – второе ощущается куда хуже, чем первое. Раздраженно скрипнувший зубами Северус осознает, что, если Поттер и впрямь удумает его на руках тащить – попробуй пойми, что там в этой буйной гриффиндорской голове творится, – то шанса вырваться не останется. Возможно, его не было бы даже в лучшем состоянии, а уж тем более в таком. Так что выбор, на самом деле, из одного варианта. – Ладно, – раздраженно выплевывает Северус, ненавидя то, каким самодовольным Поттер выглядит в ответ. Еще больше ненавидя тот момент, когда осознает, что действительно как минимум разбил бы себе нос, а то и вовсе отключился бы по дороге, если бы не его помощь – Северус в принципе ненавидит нуждаться в чьей-либо помощи. А уж тем более, если речь идет о помощи в исполнении кого-то, вроде Поттера. Но он, на удивление, не пытается высмеивать, никаких идиотских шуток не бросает, не принимается унижать за слабость – его сильная рука осторожно и тактично поддерживает попрек спины, надежно не позволяя соскользнуть на пол; его присутствие уверенное, спокойное и монолитное, как стена, на которую можно опереться; его близость туманит и без того затуманенный болезнью мозг, и все это… Все это просто отвратительно, так что Северус предпочитает до самого Больничного крыла больше ничего не говорить – во избежание, а то ведь действительно мало ли, что произойдет. Сейчас он не может быть уверен в том, что его рот произнесет, и предпочитает этого не узнавать. Когда они наконец заваливаются в Больничное крыло, мадам Помфри тут же появляется на горизонте, а когда видит, кто именно перед ней – хмурится и спешными шагами подходит ближе. – Итак. Чем именно вы его прокляли, мистер Поттер? – тут же без обиняков строго спрашивает она. А Поттер взрывается возмущенным: – Да почему все подозревают меня в том, что я или прокляну его или ударю? Между прочим, он бил меня и проклинал не меньше, чем я его! Справедливое заявление, которое заставляет Северуса чуть ухмыльнуться. – Может быть, потому что это вы привели его в почти бессознательном состоянии, а не он вас? – подозрительно щурится мадам Помфри, но добавляет, нахмурившись: – Впрочем, сам факт того, что вы сами его привели, выбивается из привычной картины. – Вот именно! – подтверждает Поттер с некоторым нелепым торжеством, которое быстро сменяется беспокойством, когда он говорит: – Просто у этого идиота жар, а он сам не удосужился прийти сюд… – Во-первых, идиот здесь один – и это ты, Поттер, – решает наконец вклиниться Северус, которому все сильнее надоедает то, что сегодня, кажется, все вокруг решили говорить вместо него, и в особенности этот гриффиндорский идиот. – Во-вторых, у меня не жар, а просто небольшая простуда… – От небольшой простуды так не горят… – Да что ты понимаешь, Поттер… – Давайте я сама решу, это простая простуда или нет, – строго перебивает их начавшуюся перепалку мадам Помфри. Много времени ей не требуется, чтобы выяснить – это действительно оказывается простуда, которая, тем не менее, могла бы перерасти во что-то похуже, если бы Северус сейчас не оказался в Больничном крыле. Так что, по сути, они оба оказываются в какой-то мере правы – но оба отказываются признавать правоту другого. Типично. Нетипично то, что они до сих пор не подрались. Еще то, что Поттеру вообще не плевать на происходящее с Северусом – это обеспокоенное выражение на его лице выглядит настолько сюрреалистичным, когда адресовано самому Северусу, что впору решить: их забросило куда-то в альтернативный мир. Ну, или же это все-таки последствия простуды и Поттер был немного прав – у Северуса и правда легкие галлюцинации, потому что это единственное логичное объяснение тому, что гриффиндорский идиот о нем беспокоится. Хорошо еще, что не прозвучал вопрос, как он подхватил простуду. Конечно, Северус не стал бы отвечать, отмазался чем-нибудь – это же всего лишь простуда. Но в присутствии Поттера это было бы… несколько неловко. Когда Помфри выдает ему бодроперцовое зелье, то советует побыть в Больничном крыле еще немного, пока последствия простуды не пройдут полностью: обычно это занимает минут пять-десять и не должно продлиться больше получаса. Строго посмотрев на них двоих – потому что Поттер до сих пор по каким-то причинам отказывается уходить, – она хмуро говорит: – Если вы мне гарантируете, что не разрушите Больничное крыло и не добавите работы, когда проклянете или изобьете друг друга… – Да я бы никогда, мадам Помфри! – …то я отправляюсь к себе, у меня много бумажной работы, а вы можете уйти, когда мистеру Снейпу станет лучше, – договаривает мадам Помфри, игнорируя праведно-возмущенные и, очевидно, лживые – это Северус может сказать из личного опыта – слова Поттера. Никогда бы он. Ха. После чего, бросив на них еще один подозрительный взгляд – она все-таки разворачивается и уходит в свой кабинет. Уже ощущая себя гораздо лучше после зелья, Северус поднимается со стула, на котором сидел, с облегчением понимая, что в голове прояснилось и его больше не шагает. Убедившись в этом, он протягивает руку к Поттеру. – Что? – озадаченно моргает тот, на что Северус едва не закатывает глаза, коротко бросая: – Сумка. – А-а-а, – понимающе тянет Поттер, но вместо того, чтобы сумку вернуть, только задвигает себе за спину сильнее, хмурится и говорит: – Но мадам Помфри сказала, что лучше еще подождать. – Я уже в порядке. – Уверен? – Абсолютно. – Ну, ты не можешь винить меня за то, что я не особенно верю этим словам, – хмыкает Поттер сухо и недоверчиво. А затем вдруг подается вперед, ближе к Северусу, обхватывает его лицо ладонями, щупает лоб с обеспокоенным – и это уже больше даже не свалишь на галлюцинации от болезни! – выражением на лице и наконец выносит сосредоточенный вердикт: – Ладно. Похоже, не врешь. Жар спал. То, что он тут же не отшатнулся от осторожного касания мозолистых рук тоже больше на болезнь не свалишь. Как и то, что не отшатнулся чуть позже. Или еще позже. Или… Змеиное логово Салазара! Ну и что это опять происходит?! До Поттера, кажется, вообще запоздало доходит, что именно сейчас сделал или как близко они из-за него теперь оказались – потому что на его лице появляется нелепейшее, немного растерянное выражение, он вдруг дезориентированно моргает, так и не выпуская лицо из рук, и замирает. Они оба замирают. А Северус готов поставить на то, что замирает весь Хогвартс, что бессмысленно и невозможно. Беспокойство теперь полностью вымывает из глаз Поттера, они уже знакомо темнеют, в них опять появляется то самое хищное, животное, звериное, от чего у Северуса каждый раз – жаром по позвоночнику, и сейчас не исключение. Он говорит себе, что нужно наконец отшатнуться, отпрыгнуть на шаг, другой, милю, зашипеть на Поттера и приказать ему не приближаться, а уж тем более больше никогда не прикасаться к нему. Ничего из этого Северус не делает Только ощущает, как рвется выдох в районе трахеи, выбиваясь наружу ошметками, а в горле пересыхает, пока он немного беспомощно отслеживает то, как Поттер явно бессознательным движением облизывает губы, и смутно осознает, что собственное лицо так и находится в его мозолистых, осторожных руках. А исправлять это никак не хочется. Если бы Северус не понимал – это невозможно, он мог бы сказать, что между ними в этот застывший момент все отчетливее скапливается напряжение до того мощное, когда начинает сбоить электричеством. Но это нереально. Для начала хотя бы потому, что электричество и магия несовместимы и не могут сосуществовать в одном пространстве. Вот как Поттер и Снейп. Вроде того. За исключением того, что сейчас они сосуществует и даже пока что ничего не взорвалось, хотя, кажется, уже близко к этому. Все ближе и ближе. – Знаешь, – наконец, говорит Поттер голосом ниже на несколько октав. – Я, вообще-то, последние три дня думал о том, что между нами случилось тогда… – Мне поздравить тебя с этим или посочувствовать? – обрывает его Северус, сам удивляясь тому, что еще способен язвить, и игнорируя то, как собственный голос тоже начинает звучат куда более хрипло, чем это привычно. – И то, и то, наверное, – хмыкает Поттер как-то почти грустно. Но затем он моргает, хмурится. Встряхивает так, будто заставляет себя сосредоточиться и выбросить из головы лишнее, после чего взгляд его становится вновь более осознанным, а еще, совсем неожиданно – неуверенным. Джеймс Поттер – и неуверенность? Так бывает вообще? – Слушай, я… Я хотел спросить… – непривычно сбивчиво начинает он. – В тот день… Я же не навредил тебе? А то мне совсем сорвало крышу и… В общем… А Северуса вдруг накрывает странным чувством, что, если он сейчас Поттера не остановит – тот может начать перед ним извиняться, и это точно прорвет пространственно-временной континуум, потому что не может существовать такой вселенной, где Джеймс Поттер извиняется перед Северусом Снейпом. Еще хуже, ему кажется, что, если так продолжится, он сам может ощутить что-нибудь… теплое – омерзительно! – к этому гриффиндорскому идиоту, который, учитывая все обстоятельства и всю искрящую между ними тогда ярость, наоборот, был до невозможного осторожным и внимательным, а теперь вдруг выглядит виноватым, считая, что мог навредить, и, нет, ни за что, нельзя допустить, чтобы это продолжилось в таком ключе. Они ненавидят друг друга. Обоюдно ненавидящие люди не испытывают перед друг другом вины, не извиняются перед друг другом, тем более не испытывают друг к другу тепла. Поэтому Северус прерывает его, грубо и жестко говоря: – Поттер. Поверь, если бы ты причинил мне вред, то уже узнал бы об этом. Потому что я бы так этого не оставил и отомстил тебе. Еще пару секунд Поттер неуверенно, с сомнением и виной в него вглядывается, а затем в нем наконец так отчетливо проступает облегчение, что просто нелепо. Что это за перевернутый мир, в который им пришлось попасть, где он испытывает облегчение, потому что не причинил вреда Северусу? Просто… что? Но проблема в том, что теперь, когда чувство вины ушло, возвращается то, хищное, звериное, обычно ясные глаза вновь темнеют, прохаживаются по телу Северуса этим неприкрыто жаждущим, желающим сожрать взглядом, от которого сбивается вдох, а внутри отзывается что-то, ответно жаждущее. Этого он не предусмотрел. Возможно, стоило позволить Поттеру и дальше чувствовать себя необоснованно виноватым. Дальше – хуже. Потому что следом он подается вперед, как недавно там, в кабинете, когда при уйме свидетелей принялся шептать ему на ухо… всякое. Что, возможно, собирается провернуть опять. Руки его соскальзывают с лица Северуса ему на поясницу, дыхание обдает жаром кожу, зубы чуть прикусывают мочку – не до боли, а только дразня, почти ласково, и голос звучит низким, зверино-требовательным, но одновременно едва не умоляющим звуком, когда Поттер шепчет: – Тогда я, похоже, очень сильно хочу повторения. Эти слова едва не заглушает грохот сердце в барабанных перепонках, но все же не заглушает. Руки Северуса тоже поднимаются с намерением оттолкнуть, врезать… вместо этого скользят на заднюю сторону шеи Поттера, где пальцы сжимаются и цапают раздраженно кожу, пока он ненавидит то ли его, то ли самого себя, то ли их обоих разом за то, чтобы не отталкивает сразу, вообще не уверен, сможет ли, захочет ли оттолкнуть, а лишь говорит совсем сорванным голосом: – Я должен тебя сейчас отпихнуть и ударить. – Наверное. – Нам нужно забыть, что это вообще происходило. – Так и есть. – Ни о каком повторении речи быть не может, Поттер. – Ты прав, Снейп. Тишина. Самое идиотское во всей ситуации то, что Поттер вообще ничего не оспаривает, очевидно, они оба знают, что Северус прав, но это все равно ничего не решает. Затем… – Но ты все еще меня не отталкиваешь, Снейп. – А ты просишь о повторении, Поттер. Опять тишина – более интенсивная, о чем-то вопящая громче любого крика. Здесь вообще нечего обсуждать. Этого никогда не должно было произойти изначально – тем более не должно произойти опять. Поттер же ненавидит Северуса – а Северус ненавидит Поттера. Аксиома. Тогда что это сейчас? Что у них теперь? Секс из ненависти? С каких пор? Почему? Зачем им это вообще? Зачем это Джеймсу Поттеру, которому, очевидно, нужно просто щелкнуть пальцами – и тут же соберется толпа тех, кто радостно раздвинет перед ним ноги? Мыслей об этом Северус предпочитал избегать все три дня, но ведь правда же. Как так вышло, что Поттер вообще его захотел? Как так вышло, что захотел опять? Почему он сейчас здесь? Почему звучит и смотрит так, будто правда хочет Северуса – пусть даже из гребаной ненависти? Что это? Какой-то гриффиндорский спортивный интерес? Так они уже потрахались – чего тут добиваться-то? Он уже раздвинул ноги, уже выгибался и стонал, уже отдался так, как даже не думал, что способен отдаваться, не только позволив грубо и жестко себя выебать, но и неприкрыто продемонстрировав, насколько это понравилось. Какой уж тут интерес может быть! Тогда что это? Здесь? Сейчас? Но мозг Северуса начинает плавиться, отказываясь дальше функционировать и анализировать – теперь уже от той болезни, от которой у мадам Помфри зелья не найдется. Потому что имя этой болезни Джеймс Поттер. Когда тот отводит лицо от шеи Северуса, они вновь смотрят друг на друга – а в следующее уже глотают кислород из глоток друг друга. Если прошлый раз был порывом чистой ярости и вызова друг другу, нежелания первым сдавать позиции, то этот – абсолютное отчаяние, будто они оба за эти три дня измучились, друг по другу изнывая; изголодались, как бродившие по пустыне хищники, а теперь наконец набрасываются на добычу. Будто их притягивает, как разно заряженные магниты – положительное о отрицательному, отрицательно к положительному. Очевидно, кто из них кто. Сам Северус никогда не претендовал на звание положительного. Но в этот раз он все же соображает чуть лучше, его пока что – увы, только пока что, он это осознает, – не накрыло бесповоротно, так что получается заставить себя сипло выдохнуть: – Стоп. Погоди, Поттер… – удивительно, но тот действительно тут же сбавляет обороты – к облегчению и разочарованию Северуса, который на самом деле не хочет, чтобы он останавливался, просто хочет, чтобы оба прислушались к здравому смыслу. – Нам повезло в прошлый раз, что никто не зашел. Но сейчас мы прямо перед дверью в Больничном крыле, и… Понятливо кивнув, Поттер вдруг тащит его куда-то, пока Северус покорно это позволяет, и, наконец, они оказываются за ширмой. Ну, лучше, чем ничего. – Вот. В Больничном крыле никого нет, здесь нас не увидят, а мы услышим, если кто-то придет, и успеем привести себя в порядок… – лихорадочно шепчет Поттер в перерывах между поцелуями, голодными и жадными, стекающими с губ Северуса на его скулы, на подбородок, на шею, вырывая из него рваный выдох, когда зубы так знакомо смыкаются на кадыке. Но куда менее грубо, чем в прошлый раз. Хотя Северусу нравился и грубый вариант – так тоже хорошо. Остатки его здравомыслия растворяются, туман в голове становится гуще, плотнее, весь мир сводится к губам Поттера, к зубам Поттера, к языку Поттера, к рукам Поттеру, к Поттеру, гребаному Поттеру, и как же этот Поттер все-таки… – Как же ты раздражаешь, Поттер, – выдыхает Северус, но без реальной силы и злобы в своих словах. – Понимаю, – хрипит Поттер ему куда-то в шею. – Я тоже себя раздражаю из-за того, что сейчас делаю. И ты меня раздражаешь из-за того, как сильно я тебя хочу. Какого хрена я вообще тебя хочу. Ты же гребаный слизеринский ублюдок. И я тебя ненавижу. Но еще я тебя так хочу… В сбивчивых, лихорадочных словах Поттера только отчаяния, безнадежности и жажды, и они немного успокаивают Северуса, и потому что скрытое в них желание приятно перетекает лавой в вены, и потому что благодаря этому он понимает, убеждается – ага, значит, мир все-таки не сошел с орбиты, они до сих пор ненавидят друг друга, он до сих пор для Поттера слизеринский ублюдок, полет нормальный. За исключением того, что их самолет подбит и терпит крушение. Неважно. Но еще – все это значит, что Северус не один здесь страдает. Отлично. Именно так и должно быть. Потому что Поттер обязан страдать вместе с ним, раз уж сбежать от происходящего сейчас не получается и не хочется. Если уж разбиваться – так вместе. Никак иначе. – Значит, это то, что мы теперь делаем? Трахаемся из ненависти? – хмыкает Северус, но попытка изобразись едкость и насмешливость разбивается о довольные рваные выдохи, вырывающиеся из него самого, контролировать которые он не способен. Ну, хотя бы не стоны. Пока что. Да чтобы этого гребаного Поттера! – Не думал, что меня когда-нибудь на такое потянет. Что ты со мной творишь, Снейп? – совсем беспомощно хрипит Поттер, и Северус думает… …это что ты творишь со мной, Поттер. Но на этот раз вслух не говорит. Тем более, что тот уже стаскивает с него мантию, залезает руки в штаны, проходясь пальцами между ягодиц, от чего Северус против воли выгибается у него в руках – и выдыхает лихорадочно, по пути теряя подразумеваемые вопросительные интонации: – Смазка. Есть смазка. То, что Северус хочет сделать – это проехидничать в ответ что-то о том, как плохо Поттер подготовился для человека, который сам все это предложил. То, что Северус делает – это хрипит: – Я знаю заклинание. Просто… Дай мне мою гребаную палочку, Поттер. Я все сделаю. К счастью, в этот раз у них есть палочки – так что все можно ускорить. Узнал ли Северус за последние три дня заклинания, нужные и для того, чтобы растянуть его, и для защиты, по каким-то неведомым причинам? Предпочитал ли он – и предпочитает ли до сих пор – сам не задумываться об этих причинах? Нужно ли такие детали знать Поттеру? Нет. Нет, не нужно. Так что, когда тот хмыкает: – А у тебя есть в этом опыт, верно? – то Северус ничего на это не отвечает, уверенный, что горечь в его интонациях просто померещилась. Пусть уж лучше думает, что есть. Признавать, что весь опыт сводится только к одному Поттеру, он все еще не собирается. Наконец, в его руке появляется древко сунутой туда палочки – и Северус не медлит, сбрасывает с себя штаны, направляет на себя палочку. Потом откладывает в сторону и поворачивается к Поттеру спиной, опираясь локтями о стену; заведя руку назад и бросив взгляд через плечо, находит на ощупь его взлохмаченные волосы, тащит к себе ближе и хрипит: – Давай. – Снейп… – хрипит тот, и Северус вновь ощущает его руки на себе, явно собирающиеся развернуть его обратно – на что раздраженно шипит, не позволяя этого. Потому что – нет. Не сейчас. Не снова. В прошлый он уже понял: трахаться с Поттером лицом к лицу – ужасная, катастрофическая идея. Потому что его тупое лицо… На самом деле совсем не тупое. Сейчас, в дымке желания и накатывающего удовольствия Северус может признать хотя бы перед самим собой – на самом деле оно до нелепого хорошо выглядит, особенно с искусанными, припухшими губами, глазами потемневшими, хищными и жаждущими, волосами, взъерошенными еще сильнее обычного собственными руками, да и вообще… Уж лучше в это лицо не смотреть, пока они трахаются. А еще он не знает, что именно можно в его собственном лице в такой момент разглядеть. Лучше не рисковать. Потому сдавать позиции на этот раз Северус не собирается, не в этот раз – теперь будет так, как скажет он, хотя сейчас ему, наверное, даже страшнее, чем в прошлый, что Поттер сейчас все оборвет и уйдет. Теперь, когда поддался моменту после трех пыточных дней попыток убедить себя, будто повторения не хочет – уже непонятно, как откатить все назад и смириться с тем, что ничего не будет. Но Поттер, кажется, не планирует уходить. Только рычит вновь до странного беспомощно, уткнувшись лбом в его заднюю сторону шею: – Ладно. Как прикажешь, Снейп, – не без толики чего-то горько-язвительного. Для начала Северус все же ощущает толкнувшиеся в него на пробу пальцы, но прежде, чем раздраженно зарычал бы из-за этого – он же сказал, что готов, какого хрена? – Поттер, похоже, и сам понимает, что можно не медлить дальше. Потому что пальцы он тут же вытаскивает, а следом Северус ощущает уже его член, прижатый к собственному входу. Ощущает, как тот начинает осторожно проталкиваться внутрь. Какой он же он все-таки огромный, блядь! За эти три дня Северус уже забыл, пусть и не должен был, у него же все три гребаных дня продолжал болеть зад, хотя это не то чтобы оказалось так уж неприятно по каким-то причинам, хотя он точно не получает никакого удовольствия от боли… ладно, неважно. Особенно сейчас. Сейчас, когда Поттер продолжает продвигаться в него медленно, осторожно, тяжело опаляя сбитым дыханием позвонки, оправдывая свое звание гребаного мудака, который отказывается быть мудаком – и Северус, вопреки здравому смыслу, хотя отлично помнит, насколько болезненно это было, когда он сразу во всю длину вогнал, все равно вновь принимается недовольно его подначивать: – Опять нежничаешь, Поттер? Ты меня явно с кем-то путаешь… – Да тебя спутаешь, – раздраженно отвечает тот, кусая Северуса за загривок и этим вырывая еще один рваный выдох, но на этот раз не ведется, не позволяет себя спровоцировать, продолжая двигаться медленно. Когда он наконец оказывается полностью внутри – огромный настолько, что, как ни растягивай, какие заклинания не применяй, но, похоже, все равно будет больно, – то, несмотря на эту легкую боль, все-таки охренительно приятно. Ощущение заполненности, знание того, что это именно Поттер – представлять на его месте кого-то другого совсем не хочется, и Северус не будет думать, почему. А затем, понимая, что этот гриффииндорский идиот, похоже, не двинется, пока не получит подтверждение, что он к этому готов – Северус, как и в прошлый раз, сам подается вперед, а потом резко назад, насаживаясь, и Поттер понятливо тут же подстраивается, хватает за бедра крепче, принимаясь толкаться сам. Это – такое же лихорадочное, сносящее крышу безумие, как и в прошлый. Они быстро находят общий нужный, грубый, жесткий ритм, и в таком положении Северусу проще самому насаживаться, подаваясь назад, от чего он и не пытается себя остановить. Не уверен, что смог бы, даже если бы захотел. Но и зачем ему так делать, если это все равно происходит? Раз уж Поттер опять его захотел, то Северус желает получить от этого тот максимум, который сумеет. Тем ускоряется, жар нарастает, в первые секунды он кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы заглушать звуки, которые пытаются вырваться наружу. Только теперь Поттер почти сходу находит нужный угол, из-за которого из выгнувшегося Северуса против воли все же вырывается гребаный стон, так что ему на ухо прилетает хриплое, пока член внутри него принимаясь целеустремленно по нужному месту долбить: – Тс-с. Мне нравится слушать твои стоны – но сейчас нужно быть потише. Я, конечно, мог бы наложить на нас заглушающие чары, но мне почему-то кажется – похоже, тебя только сильнее заводит мысль, что нас может кто-нибудь застать. Ха. Я прав, да? Вот же гребаный мудак! Опять начал нашептывать все эти грязные пошлости на ухо, гриффиндорский идиот – и Северус ненавидит то, что не может правоту отрицать. Хотя он не уверен, что именно заводит – то ли низкий голос Поттера, то ли его слова, то ли черт знает, что еще, но сказанное им действует также, как и в прошлый раз. Может быть, даже сильнее, накрывая и полностью вышибая остатки здравомыслия. Оставляя только туман жажды в сознании. Еще недавно Северус спрашивал, но не так с Поттером, а теперь понимает – похоже, что на самом деле надо спрашивать… Что с тобой не так, Снейп? Каким образом он допустил, чтобы все это происходило опять? Но прямо сейчас ему точно не до того, чтобы об этом жалеть или даже задумываться, потому что Поттер долбит его все мощнее, продолжая снова и снова попадать по нужному месту, и Северус ощущает, как прогибается все сильнее, как призывно оттопыривается его зад, как разъезжаются в потребности ноги так, что, похоже, в вертикальном положении его все еще удерживают только крепкие знакомые руки на бедрах, а иначе уже обрушился бы. Кусать губы и внутреннюю сторону щеки и не помогает, так что ему приходится закрыть себе рот ладонью, чтобы заглушить звуки, второй отчаянно царапая ногтями по стене – все-таки, в положении лицом к лицу были свои плюсы, можно было держаться за широкие плечи Поттера, а теперь вообще зацепиться не за что. Полагаться остается только на его руки на себе, удерживающие от падения. – Где же твоя выдержка, Снейп? Приходится закрывать себе рот ладонью? – вновь прилетает на ухо хриплое, дразнящее, запускающее жар стелиться под кожей. – Я настолько хорош, что ты совсем не может удержаться от стонов? А слабо тебе ни разу не застонать на моем члене, не заглушая себя при этом? – Да пошел… ах, – пытается зло шипеть Северус, но срывается на полуслове в глухой стон. Который упрямо глушит, вновь кусая себя за внутреннюю сторону щеки, но ладонью больше рот не закрывая, не пытаясь кусать костяшки, чтобы заглушить, как тянет сделать. В шею ему прилетает мягкий, сиплый смешок, и Поттер, продолжая жестко долбить, мурлычет на ухо: – Куда мне пойти? Сюда? – и он толкается особенно мощно, глубоко, попадая, куда нужно, и Северус просто не может удержать в себе стон. Но ладонь Поттера наконец милостиво закрывает ему рот, пока второй все еще надежно удерживает за бедро, и, выдохнув еще один хриплый смешок, продолжая толкаться в том же грубом жестком темпе, он шепчет своим низким голосом. Срывая крышу все сильнее и сильнее. – Ладно, так и быть. Помогу тебе быть потише. Похоже, тебе сильно нравится, когда в тебя долбятся сзади? Ты же и в прошлый раз этого хотел. Может, мне стоило тогда нагнуть тебя, ткнуть носом в стол и грубо выебать из тебя всю слизеринскую дурь? Ты бы от такого тащился, да? А если я сделаю так… Его ладонь грубым движением скользит по ягодице, шлепает по ней, больше дразняще, чем по-настоящему болезненно, а Северуса всего прошибает, до каждого гребаного нервного окончания, и он стонет в ладонь Поттера, зная, что потом будет ненавидеть себя за такую реакцию, за то, что настолько очевидно выказал удовольствие, но сейчас не в состоянии об этом думать, и этому сопротивляться. От ощущений ноги подкашиваются, но надежная рука быстро возвращается на бедро, помогая устоять. – Так тоже нравится, а? – выдыхает Поттер с чем-то, похожим на хриплый восторг. – Каждый раз с тобой – новое внезапное открытие. Мне бы хотелось изучить все. Только ты и я. Чтобы тебе даже думать не хотелось ни о ком больше внутри тебя, кроме меня. Самое катастрофическое, что Поттер-то прав – ни о ком больше думать-то и не хочется. Не хотелось до него – а теперь не хочется подавно. Вот же мудак. Что он все-таки делает с Северусом? Почему удовольствие с ним настолько острое и настолько кроющее? На последних словах, грубо вколачиваясь, пока подающийся назад Северус ловит его движения – Поттер просовывает руку между ним и стеной, обхватывает его член, и не успевает даже двинуть ладонью, потому что этого оказывается достаточно, чтобы он кончил. Выгнувшись, откинув голову ему на плечо и застонав во весь голос, потому что Поттер, этот мудак – убирает ладонь с его лица. Еще несколько жесткий движений внутри и тут же он следует за Северусом, кусая его за шею до нового следа взамен тем, что уже потускнели, изливаясь глубоко внутри него, от чего из горла опять рвется стон. Лишь пару секунд на то, чтобы немного отдышаться, прийти в себя, заново отыскать связь с реальностью, ощущая себя так, будто Поттер разобрал его на части, но при этом надежно удержал и вернул обратно каждую. Только затем Северус оборачивается и разъяренно рявкает… ну, раздраженно шипит – потому что это максимум, на который хватает: – А если кто-то услышал?.. Запоздало понимая, что сейчас он точно был слишком громким и не смог себя от этого остановить. – О, я не сказал? – обманчиво невинно хлопает Поттер глазами, в которых так очевидно поблескивают насмешливые черти, которых, теоретически, не должно быть в правильном бравом гриффиндорце. – Вообще-то, я все-таки наложил на нас заглушающие чары. Но тебе, кажется, нравилось думать, что это не так, поэтому я не хотел портить эффект… Пару секунд Северус просто ошарашенно на него смотрит, осознавая эту информацию. Затем, кажется, удерживаясь на подкашивающихся после всего сейчас случившегося ногах исключительно на силе чистой злобы, разворачивается к нему лицом, вновь подхватывает палочку, угрожающе наставляет на Поттера и зло шипит: – Я тебя сейчас все-таки прокляну. – Вперед. Мы как раз в Больничном крыле. Думаю, мадам Помфри меня тут же и расколдует, и вылечит, – весело отвечает Поттер, но мимо внимания не проходит, что он до сих пор продолжает удерживать за бедро, помогая устоять, чем раздражает еще сильнее. Какой же все-таки мудак! Вот бы ему врезать… Но почему-то Северус все-таки не врезает, глядя в ясные, искристые глаза и на широкую, слепяще-солнечную улыбку. Приведя себя в порядок и одевшись, каждый отправляется в свою гостиную – ну, или он сам спешно отправляется, игнорируя попытку Поттера опять что-то обсудить… да что тут обсуждать-то? Но даже в момент, когда видеть друг друга они больше не могут, эта гребаная сияющая улыбка, стоящая у него перед глазами, отказывается исчезать куда-либо. Во что Северус все-таки вляпался?