flung to catch a star

      Лютик окидывает зал быстрым взглядом, убеждаясь, что все заняли свои места, и кивает Яну.       Тот слегка кланяется и бесшумно выходит через главные двери — встретить гостей.       К этой встрече Лютик и Йеннифер подготовились предельно тщательно.       Нильфгаардцев нужно поразить — но не запугать. Дать понять: Владыка Севера — опасный враг, но не безжалостный завоеватель, которого следует ненавидеть и бояться.       Первое впечатление решает многое.       Совет исходит из того, что у нильфгаардцев есть все те же средства, которыми располагало бы ведьмачье посольство: магическая защита, ксеновокс и сведения, добытые лучшими шпионами о дворе, в который они явились.       Геральт, разумеется, восседает на троне.       Лютик наконец вытянул из Эскеля историю его появления — и ничуть не удивился, узнав, что в ней замешаны несколько Журавлей, значительное количество алкоголя и Гардис, который, вне всяких сомнений, из всех Волков склонен к проказам больше всего.       Лютик лишь рад, что в этом троне нет скрытых взрывных свойств — как у многих изобретений Журавлей.       Геральт облачен в полные доспехи — черные, как полночь. Мечи закреплены за спинкой трона, а на плечах лежит белая волчья шкура, словно плащ. Выражение его лица суровое и мрачное.       Лютик знает: наполовину сказывается недовольство от необходимости играть роль Владыки, наполовину — подлинная тревога из-за того, что в Каэр Морхен впускают нильфгаардцев.       Цири сидит слева от него — на кресле поменьше, но все же достойном. Волосы уложены в коронную косу; на ней лучший наряд — туника и бриджи, расшитые знаками всех семи Школ. Волки — наиболее заметны, но вовсе не единственные. И коса, и вышивка — дело рук Милены, хотя саму идею такого костюма первой предложила Мышка — задолго до того, как стало ясно, что он понадобится именно сейчас. У пояса Цири — длинный кинжал.       И, если Лютик не ошибается, под одеждой скрыто еще несколько.       С каждой стороны помоста — по четыре кресла.       Семь — для глав Школ, все в ихорно-черных доспехах, при мечах.       И одно — справа от Геральта — для Эскеля. Он в своих самых шипастых доспехах и с наиболее внушительным выражением лица.       И, конечно, сам Лютик.       Он устроился на правом подлокотнике трона вместо собственного кресла. На нем шелк — золотой, в цвет глаз Геральта, — а по подолам вышиты костяно-белые волки.       Чтобы его верность была совершенно очевидна.       Йеннифер скрывается в тени — укрытая чарами — на случай, если нильфгаардцам каким-то образом удалось обмануть или околдовать Лето и его отряд, и их истинная цель — покушение на Геральта или похищение Цири.       На стропилах — Коты и Журавли.       По углам — Медведи с алебардами, изо всех сил изображающие церемониальную стражу — и, надо признать, получается у них весьма недурно.       Милена, Саша, Весемир и Ливи стоят сбоку — вне центра, но на виду, очевидно значимые. Рядом с ними — Ламберт, Обри и Зеррит.       Мышки, разумеется, не видно: разведчица с известным лицом мало чего стоит.       А Сорокопутка предпочла не участвовать в приеме — как она справедливо заметила, формального положения при дворе у нее нет.       Все вместе они производят довольно серьезное впечатление.       Лютик невероятно гордится — и своей семьей, и своим народом.       Тяжелые двери распахиваются с протяжным скрипом.       Ян вводит гостей — в сопровождении Лето и Варика.       Пока они идут по залу, Лютик мысленно перебирает все, что о них известно — благодарит ночные донесения Лето, организованность Ливи и еще формирующуюся сеть Мышки за собранные сведения.       Первым, разумеется, идет Морвран Воорхис.       Ему только-только исполнилось семнадцать — высокородный принц Нильфгаарда, где-то между третьим и шестым в линии наследования, в зависимости от того, как считать и учитывать ли Цири наследницей по крови.       Юноша довольно неприметен: рыжевато-каштановые волосы, голубые глаза, характерный для нильфгаардской знати нос и чуть крупные руки — признак того, что он еще растет. По оценке Лютика, высоким тот не станет — и сейчас особенно теряется рядом с Лето.       Впрочем, рядом с Лето теряется любой.       По его словам, тот сдержан и учтив, пока ни разу не солгал — хотя умалчивает о многом. Что для придворного или дипломата вполне естественно.       Справа от Морврана идет Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах. Сэр Кагыр — в свои девятнадцать лет посвященный в рыцари.       Он выше принца, темноволос, голубоглаз, и в его движениях есть та легкость, что выдает не просто титул, а настоящую выучку. Его отец — сенешаль Виковаро, а сам Кагыр — второй сын. По сведениям Ливи и Мышки, его, вероятно, отправили в Нильфгаард в качестве заложника — гаранта лояльности семьи. Виковаро еще помнит времена, когда не был вассалом Империи.       Лето отмечает: он напуган до смерти — но достаточно смел, чтобы не позволить страху управлять собой.       Что для Змеи вполне высокая похвала.       Позади двух молодых дворян шагает мужчина в возрасте — несомненно, сержант Ханиф. Оукс помнит его как рассудительного и учтивого юношу, и Лето подтверждает: с возрастом эти качества никуда не делись.       Он невысок, коренаст, с проседью в волосах и осанкой человека, всю жизнь проведшего на службе. И выглядит заметно спокойнее обоих аристократов. То ли ведьмаки пугают его меньше, то ли он просто знает, что говорить придется не ему.       За ним — еще четверо солдат в нильфгаардской форме. А между двумя из них — с руками, связанными за спиной — пятый. Одет просто, в тунику и штаны; лицо перекошено ужасом.       Лютик предполагает, что это Илимар Ларет — тот самый конюх, которому приказали навредить коням Владыки, чтобы спасти собственную жену от страшной участи. По словам Лето, с той первой ночи он находится в непрерывном страхе. Только вот неясно — боится ли ведьмаков… или за жену. Возможно, и то и другое.       Остальные же слуги и солдаты остались в Бастионе. А другие конюхи, как знает Лютик, ждут во дворе — с лошадьми, предназначенными в дар Владыке Севера.       Ян подводит нильфгаардцев к самому подножию помоста и останавливается, слегка склоняя голову перед Геральтом.       — Белый Волк, — объявляет он. — Перед тобой принц Морвран Воорхис, посланник Императора Нильфгаарда Эмгыра вар Эмрейса.       Что, разумеется, всем и так известно.       Ян изящно отступает в сторону.       Воорхис заметно сглатывает, но держит голову высоко — и, выпрямившись после глубокого, безупречного поклона, даже умудряется встретиться с Геральтом взглядом.       — Слава Геральту из Школы Волка, Белому Волку, Владыке Севера, правителю Каэдвена, Каингорна, Ковира, Редании, Темерии и северной половины Аэдирна, от имени Эмгыра вар Эмрейса, Деитвен Аддан ын Карн аэп Морвудд, Императора Нильфгаарда, повелителя Метинны, Эббинга и Геммеры, властителя Назаира и Виковаро. По его воле я приношу приветствия и дары — и надежду на бóльшее взаимопонимание между нашими народами.       Лютик впечатлен: произнести все это без запинки — да еще и на всеобщем, пусть и с акцентом — задача не из легких. Титулы Геральта и Эмгыра вместе — настоящий словесный лабиринт. А Лето уже упоминал: всеобщий дается Морврану не так свободно, как хотелось бы.       — Приветствую, — глухо отвечает Геральт на всеобщем.       Лютик замечает, как несколько солдат невольно вздрагивают.       Они что — ожидали, будто Геральт прикажет их перебить? Или бросить в темницу? Или…       Вообще-то, учитывая, как сам Лютик был напуган, впервые оказавшись в Каэр Морхене — скорее всего, именно этого они и ждали. Вот почему говорить в основном будет он.       Лютик легко соскальзывает с подлокотника трона и склоняется в неглубоком поклоне — именно таком, какой и подобает консорту императора при встрече с иностранным принцем.       — От имени Белого Волка, Владыки Севера, мы приветствуем представителей Императора Нильфгаарда в Каэр Морхене, — плавно произносит он на нильфгаардском, мысленно благодаря богов за прилежное изучение языка в Оксенфурте и практику с Цири и Миленой. — Я — Лютик из Каэр Морхена, супруг и бард Белого Волка. Позвольте представить совет Владыки и его наследницу.       Воорхис отвечает поклоном.       — Вы удостаиваете нас чести.       Лютик начинает с глав Школ, двигаясь от краев ряда к центру. Воорхис склоняется перед каждым — и Лютик про себя отмечает: это поклоны, подобающие принцу перед герцогами.       Любопытно.       Похоже, Нильфгаард — как и Саша — оценил ведьмачьи ранги сходным образом.       Эскель Янтароглазый, правая рука Волка, говорящий его голосом и отдающий приказы в его отсутствие, удостаивается самого глубокого поклона от принца — как более высокому по положению.       А Цирилла, дочь и наследница Белого Волка…       Воорхис опускается на одно колено.       — Ваше Высочество, — заявляет он на всеобщем. — Вам, как и вашему императорскому отцу, я привез дары — если вы соблаговолите их принять.       Цири выдерживает уроки Лютика, Милены и Йеннифер безупречно.       — Я с удовольствием приму их, принц Воорхис, — спокойно отвечает она на том же языке.       Воорхис, не поднимаясь, подает знак.       Двое солдат выносят тяжелый деревянный сундук.       — Дары моего Императора вашему императорскому отцу не могут быть внесены в зал, — поясняет он на всеобщем. — Они ожидают во дворе, пока ему будет угодно их принять. Но мне была оказана честь самому выбрать дары для Вашей Светлости.       Солдаты опускают сундук, откидывают крышку — и поспешно отступают.       Цири, умница, даже не морщится, услышав обращение «Ваша Светлость».       Геральт делает едва заметный жест рукой — Лютик ловит это лишь краем глаза. Со стропил, мягко приземлившись рядом с сундуком, прыгает Кот.       Воорхис вздрагивает и почти теряет равновесие; его спутники дружно отступают. Один из солдат все же падает — и тут же поспешно поднимается.       — Дары для принцессы, значит? — тянет Айден на всеобщем, ухмыляясь Воорхису — с нарочито выставленными напоказ зубами, — а затем приседает, чтобы тщательно осмотреть сундук: нет ли там ядов или скрытых ловушек.       Лютик внимательно наблюдает за Воорхисом и его спутниками — не мелькнет ли нервозность. Но видит лишь, как те с тревогой косятся на широкие балки под потолком, теряющиеся в полумраке.       Да, там действительно скрываются ведьмаки. Просто человеческому глазу их не разглядеть — в ихорно-черных доспехах и укрытых тенями.       Айден завершает осмотр, закрывает крышку и поднимает сундук — легко, будто тот ничего не весит. Нильфгаардцы замечают и это: ведьмак — причем не самый могучий с виду — без труда поднял то, что двое крепких мужчин несли с усилием.       Айден аккуратно ставит сундук перед Цири, подмигивает ей — чего нильфгаардцы, естественно, не видят, — эффектным жестом откидывает крышку обратно и исчезает. Прыжок — пол, настенный светильник, балка — и он вновь растворяется под потолком.       Цири бросает взгляд на Милену.       Та элегантно выходит вперед, опускается на колени и начинает доставать содержимое сундука — показывая его всем придворным.       Лютик испытывает такое же любопытство, как и все остальные.       Что же, по мнению нильфгаардского принца, уместно дарить ведьмачьей принцессе? И — что еще важнее — принцессе, за которой тот явно намерен ухаживать.       Отрез шелка — поразительного сине-лилового оттенка, почти недоступного за пределами Виковаро, где растут цветы, из которых получают краситель. Их невозможно культивировать в других местах, а сама краска стоит едва ли не столько же, сколько ихорно-черная.       Прекрасно выделанный мех какого-то рыжевато-пятнистого зверя — возможно, крупной кошки; Лютик знает, что такие обитают в нильфгаардских пустынях.       Седло из изысканно тисненой кожи — украшенное золотом и россыпью крошечных самоцветов.       И, наконец, плоский футляр.       Милена открывает его.       Внутри — гребень из серебра и лунных камней в виде трех бегущих волков.       Лютик вынужден признать — он впечатлен.       И слегка насторожен.       Либо Воорхис удивительно прозорлив… либо чей-то шпион подобрался к Каэр Морхену ближе, чем совет когда-либо предполагал.       — Благодарю вас, принц Воорхис, — спокойно произносит Цири на нильфгаардском. — У вас изысканный вкус.       Воорхис, все еще стоящий на колене, заметно расслабляется и опускает плечи. Но Лютик подмечает, как его глаза тут же расширяются, когда он понимает, что Цири говорит на его языке.       — Вы оказываете мне честь, Ваше Высочество.       Милена аккуратно складывает дары обратно в сундук и закрывает его.       Сам сундук — тоже произведение искусства: кедр, если Лютик не ошибается, весь покрыт изящной резьбой — завитки, переплетения линий, но ни единого изображения. Очень предусмотрительно со стороны Воорхиса — не включать в дары никакой символики, кроме волков. И столь же предусмотрительно — отдать предпочтение не дамскому седлу. Либо у него поистине отличные источники информации, либо он просто чрезвычайно умен… и невероятно удачлив.       — Разумеется, — добавляет Лютик на нильфгаардском, когда Воорхис поднимается, — мы также не можем забыть о взаимной щедрости.       Он подает знак.       Через боковую дверь входят двое ведьмаков — Элдред и Джером, исключительно ради собственного удовольствия — и ставят перед нильфгаардцами сундуки.       Сэр Кагыр подходит и открывает их.       Внутри — меха.       Когда он поднимает один, становится ясно: это шубы — плотные, тяжелые, восхитительно теплые. Слава богам, у ведьмаков почти всегда находятся запасные меховые одежды.       Лютик, признаться, вовсе не подумал заранее о дипломатических дарах — промах, который они с Йеннифер теперь поспешно исправляют, — но добротные зимние шубы в Каэр Морхене будут не роскошью, а настоящим благодеянием. Их достаточно на всех двадцать семь нильфгаардцев — и для знати, и для солдат, и для слуг.       Что само по себе — заявление.       — Благодарю… благодарим вас, Ваше Величество, — отвечает Воорхис — и в его голосе звучит искренняя признательность. — Ваша щедрость смиряет нас.       Солдаты позади него смотрят на шубы с явной жадностью: их форма рассчитана лишь на мягкий климат Нильфгаарда. И хотя Лютик знает от Лето, что в Вольфенбурге они заказали более теплую одежду — сейчас это им не особо помогает.       Затем Воорхис склоняется перед Геральтом в поклоне столь глубоком, что его голова почти касается пола.       — Не окажет ли Ваше Императорское Величество любезность пройти во двор, дабы принять дары, присланные нашим Императором?       — Окажу, — глухо откликается Геральт, прежде чем подняться с трона.

×××

      Морвран следует за Владыкой — и его пугающе вооруженной дочерью, блистательно одетым супругом и устрашающей правой рукой — из большого зала, ощущая, как отчаянно ему хочется найти тихий угол и хотя бы немного отдышаться.       Белый Волк, Владыка Севера, внушает не меньший страх, чем Император.       Только — иной.       Рядом с Императором Морвран всегда чувствует, будто в голове у того одновременно движутся восемь разных замыслов, а все вокруг — лишь шестерни огромного механизма, которые можно выбросить и заменить, как только они перестают быть полезны.       Владыка же — совершенно непроницаем. Лицо его неподвижно, словно высечено из мрамора. И Морврану вдруг становится предельно ясно: если Император способен взглянуть на человека и мгновенно определить его ценность, то Владыка — способен заглянуть в глаза и увидеть саму душу.       Морвран встретился с этим золотым взглядом — и до сих пор поражен, что не обратился в пепел.       И все же принцесса — Цирилла, прекрасное дитя на пороге юности, тринадцати лет, с волосами столь же светлыми, как и у ее отца, и пронзительными зелеными глазами — обладает грацией, напоминающей Морврану пустынных охотничьих кошек: гибкой и смертоносной. Такой грацией не располагают те, кто не умеет обращаться с оружием. Морвран уверен: короткий меч с простой рукоятью у ее пояса — не украшение.       Принцесса Цирилла кладет ладонь на руку отца и улыбается ему — бесстрашно и ласково. Словно она вовсе его не боится.        А консорт Лютик смотрит на своего господина не с выученной придворной улыбкой королевы, исполняющей свой долг. И не с маской скрытого страха, как выглядит супруга истинного чудовища. Он смотрит с теплотой. С искренней привязанностью — такой Морвран видел при дворе Нильфгаарда всего раз или два.       Он не понимает, как этот союз может быть браком по любви, но, вопреки всему — по крайней мере на первый взгляд, — похоже именно на это.       Кагыр говорил, что ведьмаки считают себя простыми и прямолинейными.       Морвран же не находит их ни теми, ни другими.       Скорее — непостижимыми.       И все же Владыка не приказал казнить Морврана и его свиту.       Консорт одарил посольство дарами — практичными и поразительно щедрыми, в таком количестве, что это наводит на мысль: Владыка столь же богат, как и Император, хотя и не выставляет этого напоказ.       А принцесса, кажется — пусть и едва заметно — одобрила подарки, которые Морвран сумел собрать за месяц панической подготовки.       Он не знал, что ей привезти.       Император не сообщил о ней ничего — кроме имени, возраста и самого факта ее существования.       И потому, в отчаянии, Морвран постарался найти или заказать то, что могло бы понравиться девушке, выросшей среди варваров — принцессе волков и воинов. И, да славься Великое Солнце, похоже, это сработало.       По крайней мере, он ее не оскорбил.       «Изысканный вкус» — без сомнения, комплимент. Даже среди ведьмаков. В Нильфгаарде — уж точно. И произнесен он был на безупречном нильфгаардском — несмотря на легкий акцент.       По-видимому, и принцесса, и консорт владеют им свободно.       Более того — ответ был столь безукоризненно придворным, что Морвран оказался совершенно сбит с толку. Как принцессе удалось научиться подобной учтивости — в этом забытом Солнцем месте?       Возможно — у консорта Лютика, который явно благороден и по крови, и по воспитанию. Он реданец, это Морвран знает. Рожденный Юлианом Альфредом Панкрацем, четвертым сыном графа де Леттенхофа, был отправлен учиться в Оксенфурт, а по окончании — передан Владыке как дар.       Одна из многих попыток Визимира удержать его от вторжения в Реданию. Досье, полученное Морвраном от Ридо, отмечало: результат оказался противоположным. Присутствие консорта Лютика в Каэр Морхене лишь усилило внимание Владыки к Редании — пока тот, наконец, не нашел повод для ее завоевания.       Шпионы Нильфгаарда знают и это. Они собрали все возможное — из Оксенфурта, Третогора, даже Леттенхофа — о человеке, ставшем супругом Владыки.       Но никто за пределами Каэр Морхена не в курсе, что произошло за тот год: между тем, как Юлиан Альфред Панкрац был доставлен к воротам крепости, и тем, как Лютик из Каэр Морхена вспорхнул ввысь, словно бабочка из куколки, отбросив имя и прежнюю верность Редании — и занял место подле руки Владыки.       Морвран не может представить, что могло бы заставить человека отречься от собственной семьи. Хотя… возможно, все иначе, когда тебя отдают на потеху чудовищу. Даже если выжить — подобное предательство трудно простить.       И все же… в Нильфгаарде Дом — это все.       Морврану остается лишь удивляться: как Владыка может держать рядом человека, уже предавшего одного короля и свой род — и доверить ему столь большую власть?       И тут же эта мысль сталкивается с другой.       Йешин.       Его готовность предать Морврана ради возвышения своей ветви.       Рана, которая пока слишком свежа, чтобы о ней думать.       Во дворе их ждут лошади — двенадцать великолепных скакунов, которых держат десять перепуганных конюхов.       Первые четыре — лучшие — уже оседланы; на них надеты дары Императора: седла и уздечки, подобающие Владыке, его супругу, дочери и правой руке, а в седельных сумках — драгоценности, предназначенные тем же четверым.       Остальные восемь — для Владыки, который вправе распоряжаться ими по своему усмотрению — носят простые хакаморы: шелковые, усыпанные самоцветами, разумеется, но куда менее роскошные, чем сбруя и попоны первых четырех.       — Хм, — такова первая реакция Владыки.       Морвран не знает, хорошо это или нет.       Но Владыка подходит прямо ко второй лошади — великолепной гнедой кобыле кровного разведения, столь безупречной по сложению и нраву, что Морвран искренне хотел бы хотя бы раз прокатиться на ней — и, наклонившись, выдыхает ей в ноздри. Затем проводит руками по шее и гриве.       Кобыла с любопытством касается губами его доспеха — но не выказывает ни малейшего страха.       Вот как.       Морвран не ожидал, что Владыка ладит с лошадьми.       Правая рука Владыки — почти столь же устрашающ, как и он сам, благодаря шрамам, пересекающим его лицо, и внушительному телосложению — подходит к огромному черному жеребцу, предназначенному на самом деле для самого Владыки, и что-то тихо говорит своему господину.       Морвран не слышит слов.       Но Владыка ухмыляется — едва заметно, так быстро, что Морвран почти решает, будто ему привиделось.       Принцесса Цирилла осматривает предназначенную ей изящную серую кобылу, слегка нахмурившись.       Морвран едва сдерживает гримасу.       Лошадь прекрасна, но… теперь, увидев принцессу, он думает, что, возможно… возможно, Император ошибся, порекомендовав именно эту — утонченную, хрупкую, идеально подходящую для принцессы, выезжающей на соколиную охоту или пикник среди цветущих лугов. Дар Императора также включает и дамское седло.       (Если бы Морвран знал об этом до отъезда из Нильфгаарда, он бы не выбрал седло, которое сам привез в подарок — и так всю дорогу мучительно сомневался в своем решении. Но теперь начинает думать, что, вероятно, сделал правильный выбор. На принцессе — брюки. Она не похожа на девушку, которую ведут под уздцы в дамском седле.)       — Очень красивая, — медленно произносит принцесса на всеобщем, обращаясь к консорту. — Но…       Консорт Лютик кивает.       — Но, — соглашается он на том же языке. — Хм.       Морвран внутренне морщится.       «Но» — это плохо.       В принятии столь щедрого дара не должно быть никаких «но».       — Я могла бы отдать ее Милене, — задумчиво продолжает принцесса. — Ей бы не помешала лошадь.       — Уверен, она будет рада, — отзывается консорт Лютик. — Только, пожалуй, сперва стоит проверить седельные сумки.       Принцесса кивает, подходит к кобыле, приветствует ее спокойно и уверенно — и тянется к одной из сумок. Один из ведьмаков поспешно снимает ее с седла и тщательно осматривает.       Морвран мог бы счесть это оскорблением — если бы не три тела, сожженные ими накануне, и не конюх, до сих пор связанный под стражей в большом зале.       Осторожность ведьмаков — разумна.       Осмотрев сумку, ведьмак начинает доставать содержимое и передавать его принцессе.       Кедровая шкатулка, щедро усыпанная золотом и самоцветами. Принцесса открывает ее — внутри целое состояние в принадлежностях для вышивки.       Ореховая коробка с перламутровой инкрустацией — в ней тончайшая сетка для волос с жемчужной россыпью и набор гребней в пару.       И еще одна кедровая шкатулка, столь же богато отделанная, как и первая. Внутри — украшения: массивное ожерелье, браслеты, серьги и пояс-шатлен — все из золота, с изображением нильфгаардского Солнца.       — Это от Эмгыра, — медленно тянет принцесса на всеобщем — скорее в пространство, чем обращаясь к Морврану.       — Да, ваше высочество, — нервно подтверждает он на том же языке.       — Что ж, — заключает она, закрывая шкатулку. — Сетка мне нравится. А нити, уверена, пригодятся Милене.       — У тебя стало лучше получаться, — замечает ближайший ведьмак.       — Да, теперь я могу вышить цветок, похожий на цветок, а не на ежа, — сухо откликается принцесса. — Милена найдет им лучшее применение.       Она снова смотрит на лошадь и слегка морщит нос.       — Если позволите, ваше высочество, — осторожно начинает Морвран, тщательно подбирая слова на своем несовершенном всеобщем.       Он должен все исправить.       То, что дар Императора не пришелся принцессе по вкусу, — крайне скверно. Она не оскорблена — но явно не довольна. А такого впечатления Морвран производить не хотел.       Принцесса поворачивается к нему и приподнимает бровь.       — Продолжайте, принц Воорхис.       Теперь она снова говорит на нильфгаардском.       Это либо хороший знак… либо, учитывая ее неудовлетворение даром Императора, — очень плохой.       — Могу ли я предложить другую лошадь, которая больше соответствовала бы вкусам вашего высочества?       Принцесса долго смотрит на него.       Ее зеленые глаза почти столь же выбивают из колеи, как и золотые глаза ее отца.       — Можете, — наконец отвечает она.       Морвран кланяется и подводит ее к одной из оставшихся восьми лошадей — статному пегому жеребцу, которого он успел приметить: добродушный, прекрасно воспитанный, но достаточно смелый, чтобы не шарахаться от ведьмаков и резких звуков.       — Думаю, он подошел бы вам лучше?       Принцесса внимательно оглядывает жеребца и медленно кивает.       — С тем седлом, которое вы привезли, — указывает она, бросая на него косой взгляд.       Морвран снова кланяется, потому что не в состоянии придумать ответ, который не звучал бы как «О, хвала Солнцу».       — Или… — вдруг добавляет принцесса, кладет обе ладони на шею коня и прыгает — выше, чем Морвран ожидал бы от тринадцатилетней девушки, — ловко перебрасывая ногу через неоседланную спину жеребца.       Тот слегка вскидывает голову и фыркает, но не отскакивает и не пытается взбрыкнуть. Слава Великому Солнцу.       Принцесса, совершенно очевидно, выдающаяся наездница. Она без труда успокаивает жеребца, затем велит конюху подать повод хакаморы. Тот выполняет приказ заметно дрожащей рукой. Принцесса выводит коня из ряда, направляя его коленями, и пускает по двору, щелчком языка переводя сначала на рысь, затем в галоп. Посадка у нее безупречная, осанка — идеальная. Морвран смотрит с изумлением и невольным восхищением.       Она останавливает жеребца рядом с ним и улыбается ему сверху — ярко и хищно.       — Что ж, вы правы, — заключает принцесса на нильфгаардском. — Этот мне нравится больше. У него уже есть имя?       — Есть, — отзывается Морвран. — Грозовой Рассвет из рода Сумеречного Грома и Восходящего Света.       — Целая баллада, — весело замечает принцесса. — Грозовой Рассвет… хм. А если просто Грозик? — обращается она к коню.       Жеребец тихо ржет. Морвран подозревает, что конюхи и так зовут его Грозиком.       — Скажите, принц Воорхис, — продолжает принцесса, — как же вышло, что вы выбрали для меня более подходящие дары, чем Эмгыр?       Морвран делает глубокий вдох — и в последний миг вспоминает, что его окружают ведьмаки, а значит, лгать нельзя.       Но и правду сказать невозможно.       Он не может произнести: я решил, что вы окажетесь варваркой, как ваш отец и его люди.       Поэтому Морвран выбирает формулировку очень осторожно:       — Я предположил, ваше высочество, что дитя, воспитанное Владыкой Севера, будет одновременно и свирепым, и бесстрашным.       Принцесса широко ухмыляется.       — Неплохая догадка. Интересно, что подумал Эмгыр?       И снова посылает жеребца вперед — к Владыке и его правой руке; те уже оседлали своих новых лошадей и совершают неспешный круг по двору. Консорт угощает свою гнедую кобылу кусочком моркови с раскрытой ладони.       Морвран остается стоять на месте — и внезапно осознает, что принцесса все это время называла Императора просто по имени.       Это должно быть намеренной невежливостью — учитывая, насколько тщательно она прежде соблюдала формы обращения с ним самим.       Тогда почему?       Почему, во имя Великого Солнца, принцесса испытывает к Императору такую неприязнь?       Насколько Морврану известно, до сегодняшнего дня между ними не было никакой переписки или контакта. И это не может быть общей ненавистью к Нильфгаарду — ведь к Морврану она вежлива. А также консорт и даже сам Владыка проявили безукоризненную учтивость.       Значит, дело личное.       Но Морвран не в силах представить, что могло породить подобную враждебность.       И все же — он пока не допустил ни одной явной ошибки: Владыка не приказал его казнить, а принцесса похвалила его вкус.       Если не считать того, что она, по непонятной причине, терпеть не может Императора, а Император, по-видимому, считает ее хрупким цветком, а не наследницей воина, — их первая встреча проходит намного лучше, чем Морвран осмеливался мечтать.       Что, вероятно, означает: в самом ближайшем будущем что-то пойдет ужасно не так.       Но пока Морвран благодарит Великое Солнце за проявленную милость.

×××

      Ее высочество и консорт с готовностью берут принца Воорхиса на прогулку по более открытым частям крепости — а это означает, что Кагыру выпадает обязанность присутствовать при допросе конюха, утверждавшего, будто его жену держат в заложницах ради его «примерного поведения».       Кагыр предпочел бы следовать за пугающей юной принцессой — даже если бы это означало вновь оказаться в окружении ведьмаков. У нее и консорта есть вполне очевидная охрана, и, как подозревает Кагыр, менее заметная тоже. Но вместо этого ему предстоит наблюдать, как допрос ведут сам Владыка и его правая рука. И мысль о том, какие методы «убеждения» ведьмаки сочтут уместными, вовсе не радует.       Кагыр видел, как допрашивают изменников в Нильфгаарде. Обычно ему удавалось сдержать содержимое желудка во время процесса — но остаток дня он неизменно проводил над ночным горшком, бессильно выворачивая нутро наизнанку.       Насколько более жестокими окажутся ведьмаки?       Лишь присутствие Лето немного его успокаивает. Великан-ведьмак, вопреки первому впечатлению, на пути к Каэр Морхену проявил неожиданную приветливость: отвечал на вопросы, если их осмеливались произнести вслух, давал советы — и все сказанное им оказалось и точным, и чрезвычайно полезным. Кагыр искренне благодарен за шерстяные чулки под парадной одеждой — покупку, которую Лето настоятельно рекомендовал сделать в Вольфенбурге. В Каэр Морхене холодно; и эти чулки вполне могут означать разницу между «просто холодно» и «обморожение». Как принцесса и консорт умудряются разгуливать в шелках — он представить себе не может.       И все же, каким бы дружелюбным ни казался Лето, он — ведьмак. Кагыр по-прежнему не уверен, что хоть сколько-нибудь понимает, как мыслят ведьмаки и какие меры они сочтут справедливыми за преступление, которое конюх намеревался совершить.       Конюх — Илимар Ларет — стоит на коленях между двумя стражниками посреди почти пустого большого зала, беззвучно рыдая. Кагыр наблюдает, как к нему подходят Владыка и его правая рука, и понимает, что, вероятно, должен предложить себя в качестве переводчика. Ларет говорит только на нильфгаардском, а от Владыки и его правой руки Кагыр до сих пор слышал лишь всеобщий.       Он не хочет.       Во имя Великого Солнца, не хочет.       Но собирается с духом и почти делает шаг вперед…       Владыка опускается на корточки, оказываясь с плачущим конюхом на одном уровне, и тихо произносит — на безупречном, почти без акцента нильфгаардском:       — Такая любовь — редкость.       У Кагыра отвисает челюсть; стражники тоже изумленно переглядываются. Ларет настолько поражен, что перестает всхлипывать.       — Г-господин? — срывающимся голосом выдыхает он.       — Такая любовь — редкость, — повторяет Владыка. — Многие мужчины без колебаний пожертвовали бы своими женами.       — Я не мог, — тут же выпаливает Ларет, слишком ошеломленный, чтобы задумываться о словах или слушателях. — Она — моя жизнь, слава моего рода и утешение моей души…       Владыка кивает.       — Такая любовь драгоценна, — негромко замечает он. — Я не желаю ее разрушать.       Ларет судорожно сглатывает.       — Р-разрушать, господин? — шепчет он.       — Я не хочу убивать тебя, — спокойно объясняет Владыка. — И не хочу, чтобы умерла твоя жена. Женщина, которую так любят, должна быть поистине бесценной. Так что. Расскажи мне все, что знаешь. Мы найдем способ — если он существует — сохранить вам обоим жизнь.       Ларет снова разражается слезами, но теперь это слезы облегчения.       Кагыр непрерывно смотрит на Владыку.       О.       Вот так он и собирает вокруг себя столь преданных людей, не так ли?       Если он дает подобные обещания — и затем исполняет их. Обещания практичные, выполнимые, а не пышные декларации, которые невозможно претворить в жизнь…       Кагыр никогда не позволил бы себе даже мысленно сформулировать нечто такое в пределах Нильфгаарда — знает, что Император относится к обещаниям скорее как к предложениям, чем как к нерушимым клятвам.       Он сделает все, чтобы удержаться на троне — как и любой император.       И если ради этого придется нарушить пару обещаний, что ж.       Честь менее ценна, чем власть.       Но если ведьмаки, как настаивал Лето, говорят то, что думают, и думают то, что говорят — если Владыка дает клятвы редко и держит их, когда дает…       Кагыр вдруг с мучительной ясностью понимает, что мог бы служить такому господину всем сердцем и душой.       Если бы это было возможно.       Но это невозможно. Он — сын Виковаро, слуга Императора. И если Кагыр нарушит свою присягу, если предаст Нильфгаард словом, делом или даже мыслью, Император накажет не только его. Кара падет на его семью, на его народ — на гордый Виковаро, который никогда не забывал, что когда-то был самостоятельным государством, никому не подвластным.       Впрочем, размышляет Кагыр, пока конюх начинает захлебываться словами, вполне возможно, что Владыка просто говорит то, что считает наиболее действенным. И надо признать — метод допроса чрезвычайно эффективен. Лето утверждал, что ведьмаки не лгут, но Лето мог лгать и сам. Или же Владыка решил, что сейчас — подходящее время для обмана. Вряд ли кто-то из его людей осмелился бы возразить. Кто посмеет? А сам Кагыр не способен чуять ложь. Он не может знать наверняка.       О том, как Владыка пришел к власти, Кагыр не знает почти ничего. Судя по тому немногому, что ему известно о ведьмаках и Севере, вполне вероятно, что тот добился своего положения, одолев всех соперников в поединках. Кагыра бы это ничуть не удивило. Он считает себя неплохим судьей в оценке противника — и каждый инстинкт в нем кричит, что он никогда, ни при каких обстоятельствах не хочет скрещивать мечи с Владыкой Севера.       Тот движется, как текущая вода, а явная сила его тела сочетается с живым, проницательным умом во взгляде. Даже будь он простым человеком, то все равно был бы воином, к уровню которого Кагыр может лишь стремиться. А уж будучи ведьмаком… Кагыр все больше убеждается, что рассказы о ведьмаках, способных в одиночку уничтожить целые армии, преувеличены лишь самую малость. Возможно, для разгрома нильфгаардского батальона понадобилось бы трое или четверо ведьмаков. Пятеро — в особенно удачный день.       Он с усилием возвращает внимание к Ларету, который теперь готов выложить Владыке все, что только может показаться хоть сколько-нибудь полезным. Владыка слушает внимательно, временами кивает или вставляет короткий вопрос. Из потока слов Кагыр улавливает главное: упомянутый лорд находится в великой милости у Императора, потому Ларет и не решался жаловаться; госпожа Ларет на раннем сроке беременности; ей уже причиняли вред прежде, когда Ларету велели отравить коня другого лорда, чтобы искалечить его, и он отказался; и если Ларет умрет, сбежит или вернется в Нильфгаард без рассказа о том, как он якобы навредил лошадям Владыки — желательно именно ту, что особенно дорога самому Владыке, — его жена и нерожденное дитя понесут наказание.       Когда у Ларета иссякают слова, Владыка морщит нос — в явном отвращении. Это самое отчетливое выражение, которое Кагыр видел на его лице; а он уже начал задаваться вопросом, не мраморная ли это статуя, оживленная магией.       Кагыр ждет, что Владыка встанет, получив все необходимое; прикажет увести Ларета в подземелье — или даже велит казнить его…       Вместо этого тот поднимает взгляд на стражников.       — Развяжите его, — распоряжается он.       А затем, к полному недоумению Кагыра, добавляет — словно обращаясь в пустоту:       — Йен.       Со ступеней возвышения раздается хлопок — вспышка фиолетового дыма, — а когда тот рассеивается, Кагыр в полнейшем изумлении наблюдает самую прекрасную женщину из всех, что ему доводилось встречать. Она раскинулась на ступенях с ленивой грацией, словно на мягком диване. Затем поднимается — черное платье мягко струится по безупречным изгибам ее фигуры, — и плавно подходит к Владыке, опуская ладонь ему на плечо.       Чародейка.       Кагыр сглатывает.       Одна из его теток — чародейка. Леди вар Анагыд, служащая Императору, как и сам Кагыр, потому что поступить иначе было бы неразумно. Ему доводилось обменяться парой слов и с леди Фрингильей, но в целом он предпочитает держаться от магов подальше. Они опасны — несоразмерно своему облику. И Кагыр всегда опасается, что кто-нибудь из них решит заглянуть в его разум и увидит мысли, которые он не осмеливается признать даже самому себе — мысли, за которые его бы казнили за измену, узнай о них Император.       А поскольку маги — создания опасные и капризные, Император, по своей мудрости, даровал тем, кто ему служит, широкие привилегии. Они могут делать с прислугой и мелкими дворянами почти все, что пожелают, пока это не создает проблем для трона, и нередко получают в свое распоряжение заключенных, утративших полезность.       Кагыр видел плоды некоторых их экспериментов.       Он предпочитает об этом не вспоминать.       Что же может сделать главная чародейка Владыки Севера с Ларетом…       Кагыр не хочет этого видеть. Если Владыка решил, что конюх должен умереть, то уж лучше — быстрой и чистой смертью.       — Дай угадаю, — лениво протягивает чародейка — на нильфгаардском, что само по себе удивительно. — Ты хочешь узнать, смогу ли я открыть портал, чтобы отправить кого-то спасти жену этого бедняги.       — Ну… — начинает Владыка, и Кагыру кажется, что в его голосе слышится нечто вроде… смущения?       — Ты в Нильфгаард не пойдешь, — резко обрывает его чародейка. — Отправим Лето и Зеррит.       Лето усмехается.       — Зеррит это понравится. Да и мне тоже, если уж на то пошло. Давненько у нас не было настоящей скрытной вылазки. И на юг я не заглядывал уж порядочно.       Ларет переводит взгляд с чародейки на Владыку, затем на Лето — с откровенным изумлением.       — Вы… вы приведете мою Аннику сюда, господин? — едва слышно выдыхает он.       — Я не хочу, чтобы кто-либо из вас умер, — отвечает Владыка так, словно все предельно просто.       — Если только ты не придумаешь способ получше сохранить обе ваши головы на плечах, — вставляет чародейка. — Иначе, видимо, мне придется открыть портал прямо на вражескую территорию, потому что мой господин — неисправимый романтик.       Улыбка на ее губах — ласковая, хоть и едва заметная; насмешка звучит мягче, чем сами слова. И все же она поддразнивает Владыку — а он… просто принимает это без единой тени раздражения. В Нильфгаарде никто бы не позволил себе говорить с Императором подобным образом — еще и при свидетелях, — но ведьмаки даже и бровью не ведут.       — Есть ли способ доказать твоей жене, что ты прислал к ней спасителей? — уточняет чародейка.       — Ах… — Ларет выглядит столь же растерянным, как и Кагыр. — Если… если они скажут, что их послал ее Или? Либо я… я мог бы, возможно, сопровождать ведьмаков?       — Либо я, — произносит Кагыр, даже не осознавая, как слова слетают с его языка. — Если принц Воорхис согласится.       Все взгляды обращаются к нему.       Это не измена, убеждает он себя. Он не действует против Императора. Более того, Император желает этого договора и повелел угождать Владыке всеми возможными способами. Если Владыка хочет спасти госпожу Ларет, то участие в этом действе — пусть опосредованно и весьма необычным образом — тоже служение Императору.       Разумеется, нужно уведомить принца Воорхиса. Тот вряд ли оценит подобный сюрприз. Но Кагыр уверен, что он согласится.       — Пойдет, — заключает Владыка, поднимаясь и протягивая Ларету руку.       Тот принимает ее с опаской — и оказывается на ногах без видимого усилия со стороны Владыки.       — И я не романтик, — добавляет Владыка, обращаясь к чародейке.       — Ну разумеется, — усмехается она.       Владыка тяжело вздыхает.       Его правая рука впервые за все это время издает звук — низкий смешок, — и хлопает Владыку по плечу.       — Неисправимый, — подтверждает он хрипловатым, глубоким голосом, от которого у Кагыра по спине пробегает холодок.       Он тоже говорит на безупречном нильфгаардском.       Все ли ведьмаки владеют им так свободно?       — Пойдем, приятель, — обращается тот к конюху. — Найдем тебе комнату, где ты не натворишь глупостей, пока мы заканчиваем приготовления.       Ларет бросает на Кагыра растерянный взгляд; он лишь беспомощно пожимает плечами. Конюх послушно следует за ведьмаком, совершенно оглушенный происходящим. Кагыр подозревает, что, оставь его одного, он бы врезался в стену.       Впрочем, справедливости ради, Кагыр и сам чувствует себя так, будто его ударили по голове чем-то тяжелым и тупым.       Он не понимает, что именно сейчас произошло.       Но понимает каждое слово.       Сам факт того, что Владыка Севера намерен спасти жену случайного нильфгаардского конюха потому, что испытывает — негодование? отвращение? гнев? — из-за того, что того принудили к мерзости угрозами…       Это непостижимо.       Кагыр не способен вообразить, чтобы Император поступил подобным образом. Император мог бы пообещать — ради столь искреннего и полного признания, какое дал Ларет. Но когда признание было бы получено, конюха казнили бы без колебаний.       Владыка… не казнил его.       Если только «комната, где ты не натворишь глупостей» не означает темницу.       Но Кагыр, по правде говоря, в это не верит.       Ведьмаки говорят прямо, без обходных эвфемизмов.       И ведьмаки оскорбляются, когда любовь человека используют против него.       Лето назвал лорда, угрожавшего госпоже Ларет, чудовищем.       Похоже, для ведьмаков это слово значит нечто очень и очень серьезное.       Кагыр это запомнит.