flung to catch a star

      — Бард, позволишь отвлечь?       Лютик отрывается от бумаг и, подняв взгляд на Бармина, улыбается.       — Разумеется! Чем могу помочь?       — У Лето возник весьма любопытный вопрос, на который, полагаю, сумеешь ответить либо ты, либо Эскель, а Эскель…       — …Носится в лесу, — с усмешкой заканчивает Лютик, откладывая перо в сторону.       Эскель ушел с группой стажеров — выслеживать виверну, устроившую гнездо слишком близко к крепости. Для новичков это отличная практика, а самому Эскелю — возможность размять ноги. Лютик уже предвкушает рассказ своего возлюбленного по возвращении.       — Лето, полагаю, на ксеновоксе?       — Именно, — подтверждает Бармин.       Лютик кивает и поднимается; Обри аккуратно опускает на пол маленького черно-белого кота и присоединяется к нему.       Комната ксеновоксов — и Лютик употребляет это слово без малейшего преувеличения — настоящее чудо.       До приезда в Каэр Морхен он никогда не видел этих редчайших устройств: обычно ими владеют маги — изредка короли — ведь их создание требует не только тонкой механики, но и магического мастерства.       Но Журавли, по всей видимости, восприняли это как вызов. Серафина с готовностью взяла на себя магическую часть, и по итогу в комнате ксеновоксов Каэр Морхена теперь выстроены на полках тридцать бесценных аппаратов. Под каждым лежит полоска пергамента с именем владельца парной копии, а на стене висит огромная карта, на которой дежурные отмечают расположение патрулей и происшествия, с которыми те столкнулись.       И Лютик знает: в работе уже находятся новые ксеновоксы — как и дополнительные комплекты парных почтовых ящиков.       Каэр Морхен богат многим, и не в последнюю очередь — изобретательностью его обитателей.       Бармин подходит к одному из ксеновоксов и открывает его.       — Лето? Слышишь?       — Слышу, — отзывается в ответ узнаваемый хрипловатый рык. — Нашел кого-нибудь?       — Меня, — жизнерадостно откликается Лютик, наклоняясь ближе, чтобы ксеновокс уловил его голос. — Что стряслось?       По карте Лето находится чуть южнее Вольфенбурга — так близко к самому сердцу Волчьих Земель ничего странного происходить не должно.       — Бард, — произносит Лето с явным облегчением. — Значит так. Примерно час назад все наши медальоны взбесились, а когда мы нашли источник, оказалось — здоровенный, сука, портал. Через него перебросило около тридцати нильфгаардцев и целую вереницу лошадей.       — Что? — тупо переспрашивает Лютик.       — Вот именно, — соглашается Лето. — Нильфов возглавляет пацан по имени Морвран Воорхис. Говорит, что прибыл с даром для Владыки и — цитирую — «с полномочиями для ведения переговоров о взаимном пакте о ненападении» между Волком и этим ублюдком Эмгыром. И что мне, блять, с этим делать, бард?       Он не звучит взволнованным — не совсем. Но спокойствия в его голосе явно меньше, чем обычно.       Лютик несколько долгих мгновений смотрит на ксеновокс, мысленно перебирая варианты — быстрее, чем когда-либо в жизни.       — Он лжет?       — Не. Что-то скрывает, но не лжет.       — Кривой хуй Кревы, — бормочет Лютик — ругательство, которое он подхватил от Ламберта. — Ладно. До Вольфенбурга вам три дня пути?       — Пять. С кучей людей и этими ебучими вычурными конями.       — Сойдет. Пусть пока разобьют лагерь на месте — это решение всего совета. Слушайте как можно больше, но держитесь на расстоянии. К вечеру дам что-то более существенное.       — Принято, — отзывается Лето. — Придержим их, пока не уговоришь Волка не лезть в горы.       Лютик фыркает.       — Я бы выразился иначе.       — Потому ты и бард, — весело отвечает Лето. — Пока ведут себя смирно. Будем держать их на месте до новых распоряжений.       — Вот и молодцы, — откликается Лютик, откидываясь назад. — Так. Обри, свистни мне гонцов?       Обри кивает, высовывается в коридор и издает резкий свист трелью. Через несколько минут в дверях комнаты ксеновоксов уже толпятся с полдюжины ведьмаков — любопытные и заметно встревоженные.       — Веспер, собери, пожалуйста, глав Школ — пусть идут в зал совета. Гвельд, найди Эскеля, он нужен как можно скорее… хотя, если решишь остаться со стажерами, это, пожалуй, тоже будет разумно. Брикрю, приведи, пожалуйста, Весемира — думаю, он у себя, но кто знает, не унесло ли его куда-нибудь еще. Элдред, передашь Йен, что она нам нужна? Стрекоза — о, отлично — Ливи нам тоже нужна. Обри и я займемся Геральтом и Цири.       — Уже бегу, — отвечает Веспер; все остальные ведьмаки исчезают так же быстро, как и появились.       — Благодарю, Бармин, — кивает Лютик.       Старый Волк криво усмехается.       — Лучше ты, чем я, парень. У меня голова не для политики.       — Иногда я жалею, что у меня наоборот, — вздыхает Лютик. — Ладно. Мы — на тренировочные поля.       Обри тихо хмыкает и выводит Лютика в коридор, оставляя Бармина среди его ксеновоксов.

×××

      — Нильфгаардцы? — хмурится Трейсе. — В Каэр Морхене?       — И, судя по всему, надолго, — добавляет Ивар, мрачно насупившись. — Явиться вот так прямо перед зимой… спорю, они намерены остаться на весь сезон.       — Мы не можем просто отвергнуть попытку дипломатии со стороны Нильфгаардской Империи, — вмешивается Йеннифер. — Морвран Воорхис — один из ближайших к престолу принцев; у его отца есть вполне веские притязания на трон, будь у него желание оспорить власть Эмгыра, — и достаточно ума, чтобы этого не делать. Это искреннее предложение. Или, по крайней мере, должно выглядеть таковым.       — Лето подтвердил, что Воорхис не лгал, говоря о своих полномочиях вести переговоры, — соглашается Лютик. — А это именно то, что нам нужно — если, конечно, удастся вплести туда достаточную долю Волчьего Закона.       — А нужно ли нам это? — переспрашивает Трейсе. — Нильфгаард полон чудовищных людей. Прям создан для них.       Весемир тяжело вздыхает.       — У нас недостаточно ведьмаков, чтобы взять и удержать Нильфгаард, — говорит он прямо. — А если мы просто перебьем всех при власти, хаос, который за этим последует, принесет больше вреда, чем пользы.       На мгновение воцаряется тишина — каждый обдумывает услышанное. Затем вздыхает и Геральт.       — Мне это не нравится, — признает он. — Но… если удастся заставить Эмгыра начать что-то менять…       Ивар ворчит:       — Всегда успеем ворваться во дворец и вырезать всех до единого. Почему бы сперва не попробовать дипломатию?       — Что ж, — пожимает плечами Эскель. — Похоже, Бастион для чего-то наконец да пригодится.       После скандала с охотницами за мужьями Бастион — уже не используемый стажерами после объединения ведьмачьих Школ — был переоборудован и подготовлен как гостевые покои на случай появления в крепости ненадежных посетителей. Он находится примерно в получасе езды от Каэр Морхена: достаточно близко, чтобы гости могли поддерживать связь с крепостью, но достаточно далеко, чтобы чувствовать себя спокойно. Там есть конюшни, небольшая кухня и купальня — пусть и не сравнимая с роскошью горячих источников под самим Каэр Морхеном.       Геральт кивает.       — Пусть принесут клятву, — твердо заявляет он.       — Разумеется, — сразу же кивает Лютик. Никто не приблизится к Каэр Морхену настолько близко, не поклявшись не причинять вреда крепости и ее обитателям — пока совет имеет хоть какое-то слово в этом вопросе. — И еще стоит позаботиться о том, чтобы среди ведьмаков, которые будут с ними общаться, большинство знали нильфгаардский.       Ивар одобрительно кивает.       — Сойдет. Все мои, разумеется, знают нильфгаардский.       — У меня есть списки! — встревает Ливи, широко улыбаясь, когда ведьмаки поощрительно переглядываются. — Даже ранжированные по уровню владения.       — На вес двимерита, — замечает Артек под дружный хор согласных ворчаний.       Ливи буквально светится.       — Ну что ж, — подытоживает Эскель, постукивая костяшками пальцев по столу. — Пускаем их наверх после клятв, размещаем в Бастионе, узнаем, чего хотят? Таков план?       — Да, — глухо соглашаются остальные члены совета.       — Усильте охрану Цири и Лютика, — распоряжается Геральт.       Лютик морщит нос, но не возражает. Если кто-то из нильфгаардцев и правда замышляет неприятности, он и Цири — очевидные цели, а второй раз получить нож меж ребер у него нет ни малейшего желания.       Цири тяжело вздыхает и поникает, словно не политый цветок, но кивает: если опасность появится, она станет одной из первых мишеней — и знает это не хуже самого Лютика.       — Быстрый вопрос, любовь моя, — вдруг добавляет Лютик, внезапно осененный мыслью. — Насколько сдержанным мне следует быть в вопросе моего положения консорта при вас обоих?       Геральт и Эскель обмениваются взглядами — в которых, как Лютик уверен, содержатся целые тома смысла. Он вполне хорошо знает своих Волков, но они знают друг друга настолько глубоко, что можно считать почти телепатией.       В этом есть что-то для песни. Или должно быть.       Волки, что охотятся вместе, знают друг друга сполна:       Им не нужны ни слова, ни шепот — ни весть от врага…       — Честно говоря, — сухо замечает Йеннифер, — шансы на то, что ты сумеешь поддерживать видимость всю зиму, ничтожны, цветочек. Ты не отличаешься скрытностью.       — Эй, — протестует Лютик, а затем тут же смягчается, криво усмехнувшись. — Я бард. Нам и не положено быть скрытными.       — Пусть делают собственные выводы, — предлагает Трейсе. — Может быть полезно. Например, посмотрим, не попытается ли кто-нибудь тебя шантажировать.       Лютик фыркает.       — О, ужас, вдруг кто-то сообщит моему грозному владыке, Белому Волку Севера, что я сплю с его правой рукой!       Геральт приподнимает бровь.       — Что, без меня?       Эскель усмехается.       — Можем воспроизвести для твоего удовольствия.       — Фу, — заключает Цири.       — Тебе придется быть осторожной, детеныш, — серьезно указывает Лютик. — Если они присылают юного принца, велика вероятность, что хотя бы намекнут на брачный договор.       — Хера с два! — возражает Цири, морща нос в отвращении.       — По крайней мере до восемнадцати — точно нет, — соглашается Эскель.       — Никогда, если сама не захочешь, — добавляет Геральт.       — Но… в любом случае, не оставайся ни с кем из них наедине, — продолжает Лютик. — Я знаю, что ты можешь за себя постоять, но…       — Не буду, — обещает Цири. — Не стану пытаться улизнуть от своей охраны, клянусь. Одного человека я убить смогу, может, даже двоих, но… дальше — уже не уверена. И… я понимаю, чем рискую, Лютик.       Йен наклоняется и целует ее в макушку.       — Мы не позволим причинить тебе вред.       Она на мгновение взъерошивает Цири волосы — и вдруг замирает, нахмуренно глядя на светлые пряди.       — Геральт, — медленно произносит Йен. — Наша маленькая угроза, если уж на то пошло, — вылитая мать.       Наступает долгая пауза — все смотрят на Цири.       Наконец Геральт вздыхает.       — Калантэ уже знает. Так что это… не катастрофа.       — Пока что, — многозначительно добавляет Йен. — Что, черт возьми, сделает Эмгыр вар Эмрейс, если поймет, что у нас дочь Паветты?       Снова пауза.       Затем Ивар неохотно произносит:       — Если он не может ее похитить… то вполне может отправить посла, чтобы попытаться добиться ее руки.       Лютик сглатывает.       — Думаешь, он уже знает?       — Думаю, стоит исходить именно из этого, — отвечает Ивар. — Всегда разумно предполагать, что враг знает не меньше тебя — а то и больше.       Цири хмурится.       — Если он думает, что может забрать меня обратно, пусть еще раз подумает. Я его первая пырну.       — Никто тебя никуда не заберет, — уверяет ее Лютик. — Но… спасибо, Йен, что напомнила — нам следует немедленно отправить послание леди Элен. Предупредить, что этой зимой здесь будут нильфгаардцы, и что мы предполагаем: Эмгыр знает — или скоро узнает — что Цири дочь Паветты. И заверить, что ее тайна останется тайной.       — Я напишу ей сразу после совета, — решает Цири.       Лютик одобрительно кивает.       Геральт хмыкает.       — Никакого обручения, — вторит он. — Будем держать Цири под строжайшей защитой. Внимательно следить за нильфгаардцами — и не доверять им.       — Белый Волк, — откликаются члены совета, и Лютик вместе с ними.       — Я сообщу Лето, — добавляет он. — А потом скажу Яну, что Бастион нужно проветрить.       — Спасибо, — благодарит Эскель. — А я… пожалуй, почитаю о нильфгаардской культуре. — Он вздыхает. — Нельзя было просто остаться с виверной?       Лютик наклоняется и целует его в щеку в качестве извинения.       — К завтрашнему дню у меня будет список ведьмаков, которых стоит назначить в сопровождение, — деловито вставляет Ливи. — И я поговорю с Мышкой — узнаю, какие приготовления она сочтет необходимыми.       Геральт кивает, и совет расходится. Эскель с Геральтом уходят первыми, по пути нежно и невесомо целуя Лютика в губы по очереди.       Он ждет, пока все не выйдут, и затем вместе с Обри тоже выходит в коридор.       — Нильфгаардцы, — вздыхает Лютик.       Обри мягко похлопывает его по плечу.       — Переживем, — уверяет он. — В крайнем случае можно просто столкнуть их с Тропы и заявить, что они так и не добрались.       Лютик разражается смехом.       — Ведьмаки, — ласково произносит он. — Пойдем. Мне нужно связаться с Лето, потом с Яном… напомни мне напомнить ему напомнить остальным слугам — боже, какая длинная цепочка, — что если кто-то из нильфгаардцев начнет к ним приставать, об этом следует немедленно доложить.       Обри кивает.       — Они знают, — успокаивает он и, чуть ухмыльнувшись, добавляет: — У большинства из них к тому же есть ножи.       — Верно, — соглашается Лютик, усмехаясь.       Слуги Каэр Морхена знают свои права — и, черт возьми, так и должно быть. А благодаря усилиям Зофьи и поощрению Яна многие из них умеют защищаться куда лучше самого Лютика, если уж на то пошло.       О, из этого тоже могла бы выйти песня.       Смотри, куда ступаешь рядом с тем, кто служит Волку,       Держи свой пыл в узде и руки — не тяни без толку…

×××

      Морвран упражняется в терпении.       Ожидание — ценный навык, и он усвоил его очень быстро, еще в первые месяцы службы пажом при Императоре. Умение часами стоять неподвижно, не выдавая скуки, оказалось одним из самых полезных трюков, которые он тогда приобрел.       Сейчас же Морвран применяет его на деле: наблюдает, как солдаты разбивают лагерь, как конюхи проверяют, не пострадала ли ни одна из дюжины чистокровных лошадей при переходе через портал. Ему самому куда больше хотелось бы быть рядом с ними — скакуны превосходны, — но принцу крови не пристало возиться с упряжью на глазах у каждого встречного простолюдина. Потому он просто стоит под деревом и наблюдает, сохраняя на лице тщательно выверенное выражение сдержанного одобрения.       И совершенно точно не смотрит на небольшую группу ведьмаков под другим деревом неподалеку. Их четверо — первая четверка, которых Морвран когда-либо видел, — и все они до крайности пугают.       Самый крупный, с V-образным шрамом на бритой голове, вел разговор — хотя имени своего так и не назвал. Помимо парных мечей, положенных ведьмаку, у него через грудь перекинута перевязь с ножами, еще больше — на поясе и на ремнях вокруг бедер. Ножей больше, чем, по соображениям Морврана, вообще может кому-либо понадобиться.       Рядом — высокий, жилистый мужчина с арбалетом в дополнение к мечам; волосы у него странно обрублены с одной стороны, словно кто-то неумело отхватил их клинком.       Третий — худощавый, с хищным выражением лица; виски выстрижены, по бокам выбриты узоры — он не подходил достаточно близко, чтобы Морвран смог рассмотреть их. За спиной у того только мечи, без дополнительного вооружения, но держится он с такой уверенностью, будто знает, что является здесь самым смертоносным воином из всех.       И, наконец, четвертый — неожиданно невысокий, с кудрявыми светлыми волосами, с еще бо́льшим количеством ножей, чем у их предводителя, и с чуть безумным взглядом, который ни на миг не замирает на месте.       У всех — желтые глаза, бесчисленные шрамы и черная, как сгущенный ихор, броня, по которой безошибочно узнается их ремесло и принадлежность. Морвран знает: Императора крайне раздражает, что единственный источник по-настоящему глубокого черного красителя находится на Севере.       Ведьмаки весьма недвусмысленно дали понять: любая попытка со стороны людей Морврана проявить неразумие — например, направиться к Каэр Морхену без разрешения или отойти слишком далеко от поля, где им велено расположиться, — закончится для них скверно. Морвран мог бы возмутиться подобной наглостью… но это ведь ведьмаки. По слухам — жестокие варвары, уж точно не склонные к изысканной учтивости.       Отчеты разведки, к которым его допустили, подчеркивают их грубую хитрость и исключительную компетентность во всем, что связано с оружием, — и почти не упоминают прочих навыков. Это либо упущение, либо сознательная лаку́на в сведениях, переданных Морврану. Если второе — то это, без сомнения, испытание. Только вот чье: самого Императора или же виконта де Ридо, главы шпионской службы, — Морвран сказать не может.       В глубине души Морвран даже благодарен, что ведущий ведьмак говорил на нильфгаардском, и самому Морврану не пришлось ломать язык на своем довольно скованном всеобщем. Он пытался освежить его за месяц, прошедший с тех пор, как Император поручил ему это задание, но… нашлось слишком много других дел.       К счастью, среди ведьмаков есть по крайней мере один, свободно говорящий на нильфгаардском, а в собственной свите Морврана находится сэр Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах, владеющий всеобщим языком в совершенстве, и при необходимости может выступить переводчиком. А сам Морвран знает достаточно, чтобы понять — переводит ли Кагыр верно или юлит.       День тянется бесконечно.       Морвран стоит и наблюдает: как конюхи выгуливают и осматривают лошадей; как солдаты заканчивают разбивку лагеря, проводят короткие разминки и старательно делают вид, будто ведьмаки их нисколько не пугают; как слуги разводят костер и суетятся вокруг шатров Морврана и Кагыра, словно не разложили все необходимое еще в первый же час.       Морвран прекрасно знает: все они — люди Императора, с четким приказом докладывать о каждом его слове и поступке. Но, вместе с тем, это безупречно обученная прислуга. Император не терпит неэффективности.       Наконец, когда солнце уже клонится к закату, по полю в их сторону неторопливо направляется тот самый крупный ведьмак. Морвран выходит ему навстречу; Кагыр и двое солдат занимают место позади него.       — Получили весть от консорта, — без предисловий объявляет ведьмак на нильфгаардском. — Мы сопроводим вас в Каэр Морхен, как только вы поклянетесь перед нами четверыми, что не замышляете вреда против обитателей крепости.       — Разумеется, я принесу клятву, — ровно откликается Морвран. — Когда вам будет угодно?       — Не только ты, наследничек, — усмехается ведьмак. — Все. По отдельности.       — Разве моего слова недостаточно? — осведомляется Морвран, стараясь не выдать своего раздражения.       Ведьмак приподнимает бровь.       — Ну. Как бы. Они не гомункулы — у них свои головы на плечах. И свои мотивы.       В Нильфгаарде домочадцы, включая всю прислугу и охрану, считаются продолжением своего господина: клятва лорда распространяется на всех.        Но, напоминает себе Морвран, это не Нильфгаард.       Да и в самом Нильфгаарде, безусловно, предполагается, что среди членов семьи и слуг найдутся шпионы… просто упоминать об этом вслух считается дурным тоном.       — Хорошо, — соглашается Морвран. — Сержант Ханиф, соберите солдат и конюхов. Сэр Кагыр, будьте добры, соберите слуг.       Совсем скоро вся свита Морврана выстроена перед ведьмаками.       Самый крупный из них коротко кивает.       — Итак, — произносит он на безупречном нильфгаардском, чем явно изумляет большинство слуг и нескольких стражников, которые прежде стояли слишком далеко, чтобы расслышать его. — Каждый из вас должен вслух поклясться, что во время этого визита не причинит вреда обитателям Каэр Морхена. Солжете — мы это узнаем.       — Каким образом? — спрашивает Кагыр, нахмурившись.       Морвран рад, что вопрос прозвучал именно от него: самому выдать неведение было бы недопустимо, а любопытство все же берет свое.       — По запаху, — самодовольно отвечает ведьмак. — Начнем с тебя, наследничек.       Морвран тщательно не позволяет себе как-либо отреагировать на уничижительное прозвище.       — Клянусь самим Солнцем, что во время этого визита не замышляю никакого вреда обитателям Каэр Морхена, — заявляет он.       Каждое слово — чистая правда. Он намерен узнать все, что только сможет, заключить договор, которого желает Император, и добиться расположения принцессы. Ни одно из этих стремлений не есть вред.       И лишь затем эту мысль догоняет возмущение.       По запаху?       Морвран едва не теряет самообладание.       Как, во имя Великого Солнца, вести себя при дворе, если вокруг есть те, кто может почуять ложь? Как это вообще возможно? Дворы полны лжи — они, по сути, на ней и держатся.       И почему, милостью Солнца, об этом не было написано ни слова в разведывательных сводках?       Это должно быть испытанием. Ридо наверняка знает — даже если считает лишь слухом или преувеличением. Значит, кто-то в Нильфгаарде намеренно скрыл эту деталь от Морврана. Возможно, рассчитывая на его провал.       Что еще способны учуять ведьмаки?       Об этом он сейчас думать не может.       Кагыр приносит клятву столь же легко и без колебаний. Морвран не знает точных предписаний, данных ему, но подозревает, что они схожи с его собственными: наблюдать и докладывать. В них, конечно, не входит обхаживание принцессы — эта привилегия принадлежит исключительно нильфгаардским принцам, и Кагыр, несомненно, к их числу не относится.       Сержант Ханиф тоже приносит клятву без заминок, за ним — еще несколько стражников…       Но когда седьмой из них произносит слова присяги, все четверо ведьмаков мрачнеют.       — Ты лжешь, — прямо заявляет крупный ведьмак.       Сержант Ханиф осторожно спрашивает:       — При всем уважении, сэр… откуда нам это знать?       Вопрос звучит почти как обвинение, и Морвран с трудом удерживается от раздраженного шипения. Однако ведьмаки — поразительно — не выказывают ни малейшей обиды.       Вместо этого тот, у кого по выбритым вискам идут узоры, поднимает руку и чертит в воздухе странный светящийся знак. Символ вспыхивает, пролетает пространство между ним и стражником и ударяет того в лоб. Взгляд стражника мутнеет, плечи расслабляются — словно он больше и вовсе не тревожится из-за ведьмаков.       — Намерен ли ты причинить вред кому-либо в Каэр Морхене? — требует ведьмак на ясном, хоть и с необычным акцентом, нильфгаардском языке.       — Да, — спокойно отвечает стражник.       — Какой именно вред? — настаивает ведьмак.       — Мне приказано попытаться убить ведьмака и возложить вину на принца Воорхиса.       Морвран с усилием удерживает выражение своего лица непроницаемым — даже когда крупный ведьмак бросает на него взгляд, будто говоря: «Видишь? Вот почему одного твоего слова недостаточно».       Он, разумеется, ожидал, что среди его людей окажутся те, кому поручено подорвать его положение или ударить в спину — так устроен двор. Но ему и в голову не приходило, что кто-то решится обвинить его в убийстве ведьмака. В конце концов, Морврану едва исполнилось семнадцать, и он отнюдь не выглядит ни внушительным, ни смертоносным. Каким образом этот стражник рассчитывал убедить кого-либо, будто Морвран сумел одолеть ведьмака, — вопрос поистине загадочный.       — По чьему приказу?       — Молодого герцога де Ветта, — все так же безмятежно отзывается стражник.       Морвран едва заметно кивает. Иоахим де Ветт немного старше его — и его заклятый соперник. Он завидует благосклонности Императора к Морврану и тому, что отец Морврана превосходит его собственного — пусть и самым незначительным образом.       И нет причин полагать, что ведьмаки могли все это знать — а значит, еще меньше оснований думать, что они заставляют его же человека лжесвидетельствовать.       — Взять его, — приказывает Морвран.       Сержант Ханиф кивает двум уже проверенным стражникам; прежде чем туман заклинания рассеивается, они скручивают предателю руки и ставят его на колени.       Ведьмак, наложивший чары, небрежно взмахивает рукой — и стражник тут же начинает отчаянно вырываться, бессвязно оправдываясь.       Сержант Ханиф бьет его по затылку и резко обрывает:       — Молчать, шавка.       А ведьмаки тем временем переходят к следующему стражнику.       К слабому облегчению Морврана, среди стражников оказывается только один предатель.       Зато двое конюхов действуют по поручениям двух разных лордов — им велено причинить вред лошадям Владыки.        Это действо Морвран находит откровенно возмутительным — куда более отвратительным, чем попытка подставить его самого. Лошади, по крайней мере, ничем не заслужили подобной вражды. Ударить по скакуну врага в бою — разумная тактика; делать это в мирное время — совершенно недопустимо.       Затем ведьмаки переходят к слугам — и Морвран, по глупости, позволяет себе расслабиться.       Первые четверо без заминок приносят свои клятвы.       Потом очередь доходит до Йешина — кузена Морврана из младшей ветви рода Воорхисов, личного слуги, сопровождающего его с четырнадцати лет, когда Морврану сочли подобающим иметь собственного камердинера.       — Клянусь, что во время этого визита не намерен причинять вреда обитателям Каэр Морхена, — произносит Йешин.       Все четверо ведьмаков снова мрачнеют.       — Ты лжешь, — бросает крупный.       У Морврана пересыхает во рту.       — Не может такого быть, — возражает он. — Йешин…       Ведьмак с узорами на висках снова выводит в воздухе тот странный знак. Йешин дергается, когда символ касается его; его взгляд мутнеет так же, как прежде у стражника и конюхов.       — Изложи свое намерение касательно Каэр Морхена, — требует ведьмак.       — Мне поручено найти возможность вывести принцессу за пределы защитных чар — любыми средствами — и провести ее через портал, который откроется по моему сигналу.       Ведьмаки рычат.       Самый низкий из них кладет ладонь на рукоять одного из своих многочисленных ножей; крупный скалится — это определенно не улыбка — и выглядит так, будто готов выпотрошить Йешина на месте.       Морвран чувствует, как его самообладание дает трещину.       Нет. Только не Йешин.       Он должен понимать: если бы похищение удалось, вина пала бы на Морврана. Его бы казнили…       Морвран доверял ему.       Он знает — доверять кому-либо в гадюшнике, которым является нильфгаардский двор, безрассудно. Но Йешину он доверял.       И вот чем ему отплатили.       — По чьему приказу? — властно осведомляется ведьмак.       — Лорда Эвертсена, — беспечно откликается Йешин.       — И за какую награду? — хрипло спрашивает Морвран.       Йешин не отвечает.       Взгляды ведьмаков обращаются к Морврану — и по крайней мере в одной паре желтых глаз он с неприятным удивлением различает нечто, пугающе похожее на жалость.       Тот, кто удерживает заклинание, повторяет его вопрос:       — За какую награду?       — Моя ветвь стала бы главной ветвью Дома Воорхис, — безмятежно отзывается Йешин.       Ах.       Ведьмаки снова смотрят на Морврана — теперь уже задумчиво. Тем временем люди сержанта Ханифа подходят и скручивают Йешину руки. Морвран изо всех сил пытается вернуть себе хладнокровие.       Крупный ведьмак прерывает тишину:       — Итак. Что ты собираешься с ними делать?       Миссию — добиться пакта о ненападении и завоевать расположение принцессы — Морвран получил напрямую от Императора. Любая попытка помешать или подорвать ее со стороны нильфгаардского подданного — измена.       А наказание за измену прописано недвусмысленно.       — Они будут казнены, — произносит Морвран так спокойно, как только может.       И с досадой понимает, что звучит вовсе не спокойно.       Он еще никогда не отдавал приказа о казни. Обычно это прерогатива Императора, магистратов… или лорда Эвертсена.       (И то, что именно лорд Эвертсен подкупил Йешина для похищения принцессы — лорд Эвертсен, ближайший советник Императора, который не может не знать, что Император будет в ярости, если об этом станет известно… Морвран сейчас не может об этом думать. Но позже ему придется — и очень тщательно.)       — Однако мы находимся на землях Владыки, — продолжает он, заставляя свой голос звучать ровнее. — Их измена раскрыта вашей силой, и угроза направлена против ваших людей. Посему я склоняюсь перед вашим суждением.       — Милорд! — отчаянно восклицает Йешин. — Прошу вас, милорд, они… они заставили меня солгать, клянусь, я бы никогда вас не предал…       — И откуда ведьмакам знать, что ты Воорхис? — мрачно осведомляется Морвран.       Это — самая губительная часть признания. Ведьмаки могли бы знать достаточно о Нильфгаарде, чтобы попытаться посеять раздор между Императором и лордом Эвертсеном. Но откуда, во имя Солнца, им знать, что камердинер Морврана — из рода Воорхис?       Йешин поникает, бросая на Морврана отчаянный, умоляющий взгляд.       Морвран отворачивается.       Крупный ведьмак внимательно следит за ним.       — Наше суждение, значит? — протягивает он. Морвран кивает. — Что ж.       Тот, у кого на висках выбриты узоры, быстро бросает что-то на всеобщем языке — слишком быстро, чтобы Морвран уловил смысл. Впрочем, это мог быть вовсе и не всеобщий: Кагыр тоже выглядит слегка озадаченным.       Крупный ведьмак ворчит и кивает.       Затем узорчатый снова выводит в воздухе тот странный знак — на этот раз перед стражником, которому поручили убить ведьмака.       — Почему ты согласился на приказ де Ветта? — требует он на нильфгаардском.       — Он хорошо платит.       Крупный фыркает. Узорчатый кривится, словно проглотил что-то кислое, и обращается к первому конюху:       — Почему ты согласился навредить нашим лошадям?       — Они, наверное, такие же чудовища, как и их всадники, — отвечает тот. — Может, демоны. Я слышал, они едят человеческую плоть.       — А я такого еще не слышал, — замечает ведьмак с арбалетом за спиной на всеобщем языке, закатывая глаза.       Узорчатый качает головой и поворачивается ко второму конюху.       К удивлению Морврана, тот тихо всхлипывает — слезы текут по щекам непрерывной струйкой.       — Почему ты согласился навредить нашим лошадям? — допрашивает его ведьмак.       — Милорд сказал, что убьет мою жену, — надломленно шепчет конюх. — Она умрет из-за моей неудачи. Я погубил ее. О Великое Солнце, смилуйся…       Он срывается в рыдания.       — Да блять… — бросает крупный ведьмак и наклоняется к товарищам, переговариваясь вполголоса.       Морвран не различает слов; к тому же они говорят на всеобщем, так что и по губам прочесть он тоже не может.       — Ладно, — наконец решает крупный. — Этого берем с собой. Остальные… Киян.       Морвран едва успевает задуматься, что это значит.       Самый маленький ведьмак приходит в движение — так быстро, что кажется лишь смазанной тенью.       Лезвия его ножей вспыхивают в лучах заходящего солнца.       И…       Йешин, стражник и конюх, назвавший ведьмаков чудовищами, оседают, схватившись за свои вспоротые глотки. Они мертвы прежде, чем успевают осознать страх.       Морвран слышит, как один из стражников шепчет:       — Во имя черной задницы Солнца!       В иной ситуации он, возможно, сделал бы ему выговор за богохульство.       Но сейчас…       Сейчас Морвран почти завидует возможности столь грубо выразиться вслух.       Он никогда прежде не видел, чтобы кто-либо двигался так быстро.       Как, милостью Солнца, защищаться от воина, способного убить троих за один вдох?       И — если это вообще имеет смысл, — почему ведьмаки расправились с изменниками так стремительно, так чисто, безо всяких пыток?       Это куда бо́льшая милость, чем предатель получил бы в Нильфгаарде.       Мысль странная.       И неприятная.       — Ты, — обращается крупный ведьмак к единственному оставшемуся в живых конюху-предателю, который дрожит между двумя стражами, словно осиновый лист, — отправишься с нами в Каэр Морхен. Волк захочет с тобой поговорить.       — Волк?.. — переспрашивает тот — и закатывает глаза, теряя сознание.       Ведьмак фыркает.       — Будет неловко, если он так же свалится перед самим Волком, — замечает он сухо, обращаясь к стражникам, которые растерянно моргают, явно не ожидав, что обратятся именно к ним. — Оттащите его и приложите что-нибудь холодное ко лбу, а?       Стражники переглядываются и смотрят на сержанта Ханифа. Тот кивает, и они уводят конюха к одному из казарменных шатров — выглядя не менее потрясенными, чем чувствует себя сам Морвран.       Он вынужден признать: оказаться на месте этого человека ему бы не хотелось.       Личная аудиенция у Владыки… что ж, если все пойдет по плану, этой зимой ему предстоит не одна такая встреча. Но хотелось бы — без поводов для гнева.       Сержант Ханиф неуверенно спрашивает у ведьмаков:       — С вашего позволения, господа… можем ли мы сжечь тела?       — Конечно, — разрешает крупный ведьмак. Самый маленький тем временем обтирает свой нож от крови, и на его губах играет очень тревожно-спокойная улыбка. — Разумно. Незачем привлекать трупоедов.       Сержант отдает распоряжения, и стражники спешат собрать дрова для погребального костра.       К тому времени, как все готово, солнце еще заходит не полностью — как и должно быть: мертвых предают огню при свете Солнца, чтобы они отправились в загробный путь под его покровительством. Морвран произносит молитвы. Он пока лишь мирской аколит, но среди них — ближайшее подобие священника.       Ведьмаки наблюдают издали своими холодными желтыми глазами — не вмешиваются и не делают никаких угрожающих жестов.       Когда церемония завершена, когда сержант Ханиф поджигает костер и все расходятся, крупный ведьмак вновь подходит к Морврану.       — Завтра выступаем к Каэр Морхену, — прямо сообщает он. — Если ты все еще намерен довести свое дело до конца.       — Намерен, — отзывается Морвран. — Такова воля Императора.       — Вот как, — тянет крупный, окидывая его долгим, задумчивым взглядом. — Что ж. Проведи эту ночь, оплакивая родича, коим его считал. Утром выходим — с первыми лучами.       Он отворачивается.       Морвран возвращается в свой шатер — пугающе пустой без присутствия Йешина — и какое-то время просто сидит, дрожа, там, где его никто не видит.       Он привык ко двору Нильфгаарда: к скрытым угрозам, словам с десятком смыслов, протянутым рукам, в которых спрятаны клинки.       А вот прямая, грубая жестокость ведьмаков — то, с чем Морвран обращаться не умеет.       И все же ему придется.       Как и с их странным, почти нелепым сочувствием.       Словно крупный ведьмак понимает боль, которую причинило ему предательство Йешина, и… сожалеет об этом?       Морвран совершенно не знает, что с этим делать.       Не знает, как завтра войти в твердыню этих непостижимых ведьмаков — без Йешина рядом.       Провал невозможен.       Лучше было бы умереть сегодня и быть сожженным на костре подле Йешина, чем вернуться к Императору без договора, который ему поручено заключить.

×××

      Кагыр опускается рядом с сержантом Ханифом у костра и ловит себя на том, что дрожит сильнее, чем, казалось бы, имеет право.       Он видел насилие — прошел боевое крещение, пусть и в стычках с разбойниками. Но такой чистой, безупречно быстрой резни, как движение ведьмака, Кагыр не видел никогда.       Ведьмаки все равно пугают его меньше, чем Император — или даже лорд Эвертсен. Но лишь потому, что Император и лорд Эвертсен правят Империей: если Кагыр вызовет их недовольство, расплачиваться будет его народ в Виковаро.       Сами же они — всего лишь люди.       Если бы дело касалось личной силы, Кагыр без особых колебаний вышел бы против них с мечом.       Против ведьмака — нет.       Он искусен, но не…       Не столь быстр, как атакующая змея.       И не столь смертоносен, как ее яд.       — Жуткие, а? — замечает сержант Ханиф. — Черт, а я-то думал, тот был быстрым.       — Тот? — переспрашивает Кагыр. Он и не знал, что сержант когда-либо раньше встречал ведьмака.       Сержант Ханиф кивает.       — Лет двадцать пять назад, должно быть. Я тогда был простым рядовым — зеленым, как трава. Наш отряд вызвал магистрат: думал, у него в городе объявился серийный убийца. Какой-то ублюдок раздирал юным девушкам глотки. Мерзкое дело.       Кагыр морщится.       — Омерзительно.       — В общем, начали мы искать. И получается, что в городе никто ни при чем. У каждого — свидетели, клянутся всеми богами, что их рядом с местами убийств и близко не было. Сплошная бойня. А потом прибегает гонец из соседнего городка — у них то же самое. Магистрат вызывает еще три отряда, мы рассыпаемся по округе… и выходит — пять городов. В каждом по три-четыре жертвы. Не мог это быть один убийца — слишком много, слишком быстро.       Кагыр качает головой.       — Это… Великое Солнце… что за ужас.       Сержант Ханиф кривится и принимает бурдюк с вином от одного из своих людей. Все они — солдаты, слуги, конюхи — сбились ближе к огню, не желая отходить от его света.       Ведьмаки ведь где-то там, во тьме.       — Именно ужас. Никогда больше такого видать не хочу. В общем, магистрат посмотрел на все, что мы собрали, и сказал — нужен ведьмак. В тот же день отправили весть с имперскими гонцами. Четыре дня ждали, пока один из них появится.       Он делает глоток вина — явно довольный тем, как все ловят каждое его слово.       Кагыр не осуждает его за это. История захватывает даже началом — и, как и остальные, он отчаянно стремится узнать как можно больше о ведьмаках до того, как они доберутся до логова Владыки.       В Нильфгаарде Кагыр считал слухи об их нечеловеческой природе всего лишь слухами.       Теперь, зная чуть больше, он проклинает свою наивность.       — Я тогда ни разу ведьмака не видел, — продолжает сержант Ханиф. — Был молод, глуп и самоуверен.       Он криво усмехается, когда один из стражников выпаливает:       — Вы, сэр? Серьезно?       — Да, я. Серьезно. Все в отряде держались от ведьмака подальше, а я решил показать, что у меня есть яйца. Подошел прямо к нему — спросил, как его зовут и что ему нужно.       — Во имя хуя Великого Солнца, — бормочет кто-то.       Сержант Ханиф фыркает.       Кагыр вынужден признать, что впечатлен.       Сам он не подошел бы добровольно ни к одному из ведьмаков, которых они видели сегодня. Хотя, если бы перед ним был всего один — и если бы он не видел собственными глазами, как тот убивает троих за раз — быстрее, чем Кагыр успел бы обнажить меч… возможно, осторожности было бы меньше.       Но все же.       В молодости сержант, похоже, был отчаянным сорвиголовой.       — Ну да, — ухмыляется тот. — Здоровенный, лысый — не такой громадный, как тот, что командует этими, но все равно выше меня на голову. Посмотрел на меня так, будто прикидывал — стоит ли вообще тратить время на мое убийство. А потом взял да и ответил. Представился Оуксом из Школы Змеи — и сказал, что ему ничего не нужно, кроме как узнать все, что мы уже выяснили. А потом велел держаться от него подальше, когда найдет то, что убивает девушек.       Сержант пожимает плечами.       — А раз уж я оказался настолько глуп, чтобы вообще к нему подойти, командир решил назначить меня связным при ведьмаке. Видимо, рассудил: раз тот меня еще не прикончил — значит, есть шанс, что и дальше не рискнет.       Он снова прикладывается к бурдюку.       — Почти две недели ушло, прежде чем мы выследили тварей, что на самом деле убивали девушек. А я каждый вечер докладывал ведьмаку — Оуксу — все, что удавалось узнать от отрядов. Мы рассредоточились, чтобы прочесать как можно больше местности.       Сержант запинается, подыскивая слова.       — Оукс этот был… настороженным, — наконец находит формулировку он. — Но… не жестоким. И даже не грубым — по-настоящему-то. Прямолинейным, да, говорил без обиняков, сквернословил как последний сутенер, но… чудовищем не был. Честно сказать, если б не его глаза, иногда можно было б и забыть, что пред мною ведьмак. Я б не отказался выпить с ним — послушать байки. Он полконтинента исходил, всякое дерьмо повидал.       — Это точно, — раздается из темноты.       Кагыр вскидывает голову — и почти тянется к кинжалу, завидев в сумраке пару светящихся желтых глаз.       В следующий миг из тени выходит тот крупный ведьмак. Бледная кожа отсвечивает в пламени огня, и он криво усмехается, наблюдая, как люди невольно отшатываются.       Вокруг него тут же образуется пустота — стражники и конюхи отступают от его массивной фигуры. Он присаживается на корточки по ту сторону костра — напротив Кагыра и сержанта Ханифа — и бросает им тонкую улыбку.       — Продолжай, — предлагает он. — Любопытно, насколько твоя версия совпадает с рассказом моего брата.       — Брата? — переспрашивает сержант.       Кагыр с трудом удерживается, чтобы просто не… уставиться во все глаза.       У ведьмаков… есть семьи?       — Оукс — мой брат, — спокойно поясняет ведьмак. — Договаривай.       Сержант Ханиф заметно сглатывает и кивает.       — Так вот… — хрипло продолжает он, делая еще глоток вина. — Мы нашли деревню, где погибла только одна девушка. И пусть Великое Солнце меня проклянет — но я испытал облегчение, узнав, что жертва всего одна, хотя половина деревни рыдала по ней. А ведьмак, Оукс, сказал: это оно. И устроил ловушку. Миска с бычьей кровью — с чем-то подмешанным туда, чтобы запах был… притягательным для чудовищ, видимо. Он велел нам держаться подальше — что бы мы ни увидели. Потом смазал меч каким-то маслом — я прежде-то серебряных мечей не видал — и выпил что-то, от чего его глаза почернели, а жилы на щеках и шее проступили, будто чернилами налитые.       — «Черная кровь», — негромко уточняет ведьмак. — И масло против вампиров.       Сержант пожимает плечами.       — Может, и так. Вам лучше знать, сэр. В общем, он встал на колено рядом с миской, а мы затаились по домам вокруг. И ждали темноты.       Сержант Ханиф вздрагивает.       — А потом из мрака вышли… они. На площадь, где мы расставили факелы вокруг крови. Сначала — будто три обнаженные женщины. А потом мы увидели когти. Клыки. Глаза. И двигались они — словно дым. Вот здесь — и уже нет.       — Альпы, — тихо произносит ведьмак. — Вампиры. И весьма опасные.       Сержант Ханиф кивает.       — Они кинулись к крови, — продолжает он. — А потом поняли, что это просто миска… и увидели Оукса. Все трое — сразу на него. С воплем. Худшего звука я в жизни не слыхал. Двигались так быстро, что глаз за ними не поспевал. Будь там мы — не успели б даже мечи поднять, как все бы полегли. Мы думали — сейчас его распотрошат и сожрут.       Сержант качает головой.       — До сегодняшнего дня я никого такого быстрого не видал. Как молния. Меч сверкает в свете факелов, твари воют — и воют — и вдруг тишина.       Кто-то тихо шепчет молитву. Возможно, сам Кагыр.       Он легко может представить себе картину: ведьмак (Кагыр невольно видит перед собой похожего на этого, сидящего по ту сторону костра, ведь они братья) кружится в круге света, пока трое кошмарных, подобных женщинам существ тянут к нему когти и клыки. Меч вспыхивает при каждом взмахе. Страх среди наблюдателей густ, почти осязаем.       — Он убил их всех, — заключает сержант Ханиф. — Снес им головы — чисто и аккуратно. А сам стоит, глаза черные, весь в крови. Постоял, отдышался… потом крикнул, что они мертвы, что можно выходить. — Сержант снова мотает головой. — Три таких твари — мертвы. А у Оукса только рассечена рука да бок задет. И все.       Ведьмак ухмыляется — хищно и тревожно — но молчит.       — А что было дальше, сэр? — интересуется один из стражников.       Сержант Ханиф пожимает плечами.       — Мы сожгли тела — воняли они страшно — а Оукс заштопал себя сам. Сказал, если мы прикоснемся к его крови, нас обожжет. Магистрат заплатил, и утром он ушел. Убийства прекратились — значит, это и были те твари.       Сержант делает большой глоток.       — Никогда такого не видал, — тихо добавляет он. — Один — против троих. А мы ничем не могли помочь.       — То, что вы не вмешались, и помогло, — замечает ведьмак. — Когда люди пытаются биться с альпами, умирают не альпы. — Он пожимает плечами. — Оукс тебя помнит.       — Правда? — изумляется сержант Ханиф, выпрямляясь в немом изумлении. — После стольких лет?       — Ты его помнишь, — сухо указывает ведьмак. — Хотя, признаю, нас трудно забыть — особенно если видел, как мы сражаемся.       — Это уж точно, — соглашается сержант. — Но с чего бы ему помнить меня?       — Немногие вообще проявляют к ведьмакам вежливость. Или заботятся, когда мы ранены, — отвечает ведьмак, поднимаясь на ноги. — Особенно тогда. Оукс считал тебя достойным малым. — Он снова усмехается. — А это высокая похвала — для одного из моей Школы.       Ведьмак явно собирается вновь раствориться в темноте, но Кагыр, пораженный собственной смелостью, окликает:       — Постойте!       Тот оборачивается, приподнимая бровь.       — Мы мало знаем о ведьмаках, — начинает Кагыр, надеясь, что брат того, кто с теплотой помнит сержанта Ханифа, окажется склонен хотя бы к разговору с людьми. Он ведь сам подошел к их костру — возможно, это был знак доброй воли. — Не могли бы вы рассказать нам немного о своем народе… и о вашем Владыке?       Ведьмак склоняет голову набок и долго разглядывает Кагыра.       Тот затаивает дыхание, не смея отвести взгляда от пронзительных желтых глаз. Если Великое Солнце милостиво, ведьмаки сочтут прямой взгляд проявлением уважения, а не вызовом.       — Можно, — наконец соглашается ведьмак и снова присаживается на корточки, легко удерживая равновесие на носках — с поразительной ловкостью для столь крупного мужчины. — Что именно тебя интересует?       Кагыр расправляет плечи.       — Можем ли мы узнать ваше имя?       Он надеется, что вопрос не прозвучит дерзко — Оукс ведь назвался сержанту Ханифу…       — Лето из Школы Змей, — без колебаний отвечает ведьмак. — Те трое — Кендон из Журавлей, Варик из Грифонов и Киян из Котов.       При последнем имени несколько стражников и конюхов невольно вздрагивают.       Кагыр — нет. Но едва.       Он почти уверен: всем им сегодня приснятся кошмары — как Лето окликает Кияна, и тот, меньший ростом, движется, словно молния, сея смерть быстрее, чем способен уследить взор.       — Это… обычное дело? — осторожно спрашивает Кагыр. — Чтобы ведьмаки из разных Школ путешествовали вместе?       — Теперь — да, — отзывается Лето. — Раньше — нет, но у Волка иногда бывают толковые идеи. — Он ухмыляется. — Оказывается, полезно иметь при себе Журавля, когда нужно что-нибудь взорвать.       — О, я знал, что ты меня любишь, — раздается голос из темноты на всеобщем языке.       Ведьмак с арбалетом возникает из мрака — без малейшего отблеска глаз, который мог бы его выдать. Он непринужденно опирается на массивное плечо Лето; тот остается неподвижен, словно скала.       — Ты ебаное недоразумение, — бросает Лето на нильфгаардском.       Судя по всему, другой ведьмак — Кагыр предполагает, что это Кендон из Журавлей — понимает язык лучше, чем говорит на нем: он фыркает и широко ухмыляется.       — Зато я недоразумение с взрывными стрелами, — жизнерадостно парирует тот на всеобщем.       Лето закатывает глаза.       — Сейчас у нас смешанные патрули, — поясняет он Кагыру. — У каждого свои сильные стороны.       А это уже ценная информация — именно что-то такое Император захочет узнать. Кагыр бережно запоминает эту деталь: как и то, что Кендон не обижается на откровенное оскорбление, как стремительно движется Киян, и каким заклинанием Варик — судя по исключению — способен принудить к правде.       — А зачем вы патрулируете? — нерешительно спрашивает один из стражников.       — Охотимся на чудовищ, — усмехается Лето. — И на чудовищных людей.       — А кто считается чудовищным человеком? — интересуется Кагыр.       Он, конечно, слышал, что ведьмаки охотятся на чудовищ — ради этого их и нанимали, как в истории сержанта Ханифа. Но что они могут считать чудовищами и людей — этого Кагыр прежде не слышал.       Что же для ведьмака — с кошачьими глазами, нечеловеческого и пугающе быстрого — означает быть чудовищем?       Ухмылка Лето становится острее.       — Ну, был, к примеру, старый король Каэдвена. Тот самый, которого Волк прикончил прямо у городских ворот. Он похищал крестьянских девушек и насиловал их до смерти. Сотни, по последним подсчетам. Вот уж кто был чудовищем.       Сержант Ханиф сплевывает в огонь. Один из конюхов тихо и яростно сквернословит.       — Это и действительно чудовищно, — сдавленно откликается Кагыр.       Если это правда, возможно, именно так ведьмаки и оправдывали захват Каэдвена два десятилетия назад.       Лето кивает.       — Именно. Такие, как он. Или как лорд, который грозит убить жену человека, чтобы вынудить его на поступок, ведущий к гибели. Например — повредить коней Волка.       Его улыбка приобретает очень, очень хищный оттенок.       Кагыр сглатывает.       — Вы сочли бы такого лорда чудовищем?       — Без сомнений, — подтверждает Лето. — Какой уебок ставит человека перед выбором: убить собственную жену или обречь себя? Думаю, этому самому лорду, кем бы он ни был, повезло, что тот не в Волчьих Землях. — Он пожимает плечами. — Хотя, может, и нет — если вашему императору не понравится, что кто-то испортил его дипломатическую миссию. Насколько я слышал, вар Эмрейс не отличается склонностью к прощению.       — Его Императорское Величество справедлив и милосерден, — автоматически возражает Кагыр.       Иначе даже думать небезопасно.       Именно милость Императора позволяет его семье жить и сохранять власть — а Виковаро пользоваться теми крохотными свободами, которые в любой момент могут быть отняты.       — Ну-ну, — отзывается Лето с явным скептицизмом. — Как знаешь. В любом случае, это отвечает на твой вопрос о чудовищных людях?       — Отвечает, — признает Кагыр.       Хотя порождает множество новых: например, почему и как ведьмаки начали охотиться не только на чудовищ, вроде альп, которых уничтожил Оукс, но и на людей.       Но задать их сейчас Кагыр не решается.       — Каков Каэр Морхен? — спрашивает он вместо этого. — Мы даже не знаем, где он расположен.       Кендон фыркает.       — Холодный, — бросает он. — Надеюсь, вы взяли теплую одежду.       Сержант Ханиф кивает.       — Зимнее снаряжение у нас есть.       — Мм, — протягивает Лето. — Можете еще прикупить в Вольфенбурге. Я зимовал и в Нильфгаарде, и в Каэр Морхене — и в последнем, скажу вам, куда холоднее. Сугробы по плечи, случается.       — Ах, — откликается Кагыр, быстро прикидывая состояние своего кошелька. Одежды для такого холода у него нет — он даже не уверен, что именно следует искать. Он никогда не забирался настолько на север, чтобы понадобилось что-то тяжелее его добротного зимнего пальто, а то, без сомнения, окажется недостаточно теплым. Столько снега, сколько описал Лето, Кагыр и вовсе никогда не видел. — Не могли бы вы и ваши спутники подсказать, какая одежда нам понадобится?       — Можем, — соглашается Лето и поднимает взгляд на Кендона. — Как думаешь, сводим их к Эрме?       — Да, — поддерживает тот. — Лучшая швея в Вольфенбурге. И берет недорого, — добавляет он для остальных.       — Благодарим, — отзывается сержант Ханиф. — Сэр Кагыр, не поговорите ли с принцем Воорхисом о том, чтобы задержаться в Вольфенбурге на полдня?       — Завтра, — обещает Кагыр.       Принцу, вероятно, тоже понадобится зимняя одежда. За тот месяц, что Кагыр помогает в этой миссии, он успел составить о нем мнение: уравновешенный, рассудительный, чуждый жестокости — и удивительно хорошо разбирается в лошадях.       Если подумать, вечер у него, должно быть, выдался скверный.       Только что узнать, что собственный камердинер готовился его предать…       Хотя, судя по тому, что Кагыр успел увидеть за семь лет при дворе, принцу следовало бы ожидать подобного. Большинство нильфгаардских вельмож с готовностью продали бы родную кровь в рабство — если бы это сулило им богатство и власть.       — Можете ли вы рассказать еще что-нибудь о Каэр Морхене? — обращается он к Лето. — О правилах крепости… или о том, какие формы вежливости там уместны?       Лето негромко хмыкает.       — Не лгите. — Простые слова падают в тишину у костра, как камни в гладь воды. — Нам это не по душе. И если вам дороги собственные руки — не трогайте слуг. В Каэр Морхене прислугу не бьют. И не трахают. Если попытаетесь — и они сами вас не выпотрошат, это сделает ведьмак.       Кагыр изумленно моргает.       Да, посягать на чужую прислугу — дурной тон. Но он буквально никогда не слышал, чтобы подобная грубость каралась клинком — ни в одном знатном доме, даже королевском.       — Мои парни будут держать руки при себе, — обещает сержант Ханиф.       — Проследи за этим, — холодно отзывается Лето. — Волк однажды убил ведьмака за то, что тот позарился на то, что ему не принадлежало. Он не станет колебаться, прежде чем убить одного из вас.       — Понял, — отвечает сержант.       А у Кагыра кружится голова.       Владыка убил одного из своих — за то, что тот позволил себе лишнее со слугой?       С каждым словом Лето Каэр Морхен становится все более непостижимым.       — Не лгать и не трогать слуг, — подытоживает сержант Ханиф. — Довольно честно. Благодарю вас, сэр.       Лето ухмыляется.       — Честно — это про нас. — Он поднимается — возвышаясь над ними — и Кендон делает шаг назад, улыбаясь не менее широко. — О, и еще кое-что. Не приказ — просто совет. Я знаю, в Нильфгаарде женщины не сражаются. Но у нас есть ведьмачки. Не бросайте им вызов.       — Почему? — интересуется один из стражников; голос дрожит, несмотря на его попытку звучать самоуверенно. — Боитесь, что мы победим?       Лето фыркает, и его улыбка становится по-настоящему зловещей.       — Нет. Просто подумал — вдруг вам дороги собственные яйца. Девочки у нас характерные.       С этими словами он и Кендон исчезают в темноте — будто просто растворившись.       Кагыр оглядывает собравшихся у костра: стражники и конюхи выглядят столь же потрясенными, как и он сам.       — Что ж, — произносит Кагыр, стараясь держать голос ровным. — Похоже, мы получили свои указания.       — Верно, — соглашается сержант Ханиф, опуская взгляд на бурдюк с вином. — Если хотите напиться — сейчас самое время, парни. С рассвета и до самой границы Империи вы должны быть трезвы.       Несколько человек тут же тянутся к своим бурдюкам.       Кагыр принимает один от конюха, но делает лишь глоток, глядя в огонь и размышляя о пугающей перспективе провести зиму среди ведьмаков.       От Города Золотых Башен их отделяют четыре портала — или три месяца тяжелого пути.       Но кажется, будто расстояние куда больше.       Будто они ступили в почти иной мир.