Закатное солнце и рассветное небо

Когда ты стоишь у этой черты,

Из тысячи слов есть всего четыре

И нет ничего, кроме любви.

«Нет ничего, кроме любви», Немного Нервно

Во время бичевания Иисус молчал. Вдыхал и выдыхал сквозь стиснутые зубы между ударами девятихвостых плетей, оканчивающихся железными когтями. Не кричал. Не молил о пощаде. Стоял почти прямо, насколько позволяли прикованные к столбу руки. Лишь слегка вздрагивали плечи, когда очередной удар обжигал залитую кровью спину, сдирая лоскуты кожи и плоти. Даже сейчас он сохранял человеческое достоинство. Сохранял на пределе сил, немыслимым напряжением воли запрещая телу реагировать на боль. Он ни разу не потерял сознания. Всякий раз, как перед глазами сгущалась опасная чернота, угрожая увлечь его в мир безболия и безволия, он обращался к огню закатного солнца и свету рассветного неба – к образу Агнес, бережно хранимому в памяти и в сердце. Он ни на миг не утратил контроля. Даже когда его тело превратилось в сплошную кровоточащую рану, и железные когти плетей вонзались в обнаженное мясо, и боль взрывалась яркой вспышкой, ослепительно-белоснежной, как высокое солнце в пустыне, он не издал ни стона, продолжая стоять почти прямо, глядеть спокойно и ясно. Это было его прощальным посланием Агнес, которая неизбежно услышит и о бичевании, и о предстоящей казни: «Видишь, я остаюсь собой». Последним доступным ему актом любви – последним и единственным, что он мог ей дать. Шипы терна вонзились в лоб и виски, раздирая кожу. Глаза залила кровь – совсем как в тот день, когда он защищал Агнес от разъяренной толпы. Это было хорошее воспоминание. Сильное воспоминание. Иисус держался за него, пока воины насмехались над ним, отбивая издевательские поклоны на потеху самим себе. Он глядел мимо них, сквозь собственную кровь, сквозь городские стены, и видел ее, спящую в своей постели в беспокойном, но спасительном неведении. И терпеливо охранял ее сон от своей боли. Когда на плечи обрушилась тяжесть креста, когда необработанное дерево обожгло истерзанную спину, точно раскаленное железо, он медленно распрямился и пошел вперед под крики солдат и гул толпы – вопреки тяжести и боли, жестко подавляя каждый жест, каждый вздох, что могли обнажить его страдание. С каждым шагом он был всё дальше от Агнес. Это было мучительнее, чем обдирающий обнаженные мышцы крест. И в то же время это было правильно: он уносил от нее свою боль прочь, туда, где эта боль не сможет ее достать. Она, должно быть, уже проснулась. И до нее, конечно, дошли вести. Не могли не дойти. Вместо пыльной дороги он видел перед собой слёзы в глазах цвета рассветного неба. Эти слёзы смазывали золото веснушек, и он жалел, что не может снова стереть их с ее лица, как в ту, последнюю встречу. Он надеялся лишь, что найдется однажды тот, кто будет осушать ее слёзы и никогда не станет их причиной. Боль смешивалась, перетекала одна в другую. Истерзанная спина, еще сильнее ободранная крестом, горящая от напряжения и от смешивавшегося с кровью пота, что разъедал раны, точно кислота. Изрезанный терновым венцом лоб и непрекращающаяся пульсация в висках, точно шипы вонзились в самую кость. Сбитые в кровь ноги, которым он запретил подкашиваться. Гвозди были тупыми. Их забивали через усилие, преодолевая сопротивление рвущейся плоти и ломающихся костей. Разбойники рядом кричали и сыпали ругательствами. Иисус молчал, всю свою волю направляя на то, чтобы сохранить ясность рассудка и беспрекословное повиновение тела. Он не попытался вырвать руку из жесткой хватки солдата, не захрипел от боли, когда первый гвоздь вошел в ладонь. Это не было покорностью судьбе. Это было молчанием вопреки. Вопреки каждому удару молотка, призванному сломить его, но всякий раз натыкающемуся на незримую нерушимую преграду в его душе. Преграду, отделявшую ту часть его существа, что хранила образ Агнес и прикосновение ее губ. Самый человеческий и самый неприкосновенный уголок сердца Сына Божьего. Его молчание не было прощальным даром ей – оно было самым меньшим, что Агнес заслуживала по праву своего существования. Единственной заботой, какую он, распятый на кресте, мог ей дать. Чтобы, когда до нее дойдут слухи о казни, они рассказали ей не о его боли, а лишь о его любви. Все четыре гвоздя были забиты. Все четыре – в молчании. Он не осквернит ее воспоминаний о нём своим криком. Не допустит, чтобы малейшая тень его страдания коснулась ее. Защитит ее снова, как защищал от града камней. Сбережет ее хрупкий покой, чтобы из этого покоя однажды снова родился свет. Крест подняли. Внутренняя тишина складывалась в минуты, затем в часы, оплаченная титаническим напряжением воли. Медленно смещались, выходя из суставов, кости. Металлический запах крови вытеснил все прочие, на которые он мог бы отвлечься в этой безмолвной агонии. Дикая, иссушающая жажда обдирала горло, точно в него насыпали песку. Взгляды толпы были направлены на него, выискивали агонию, но разбивались о спокойное, сосредоточенное напряжение. Иисус смотрел поверх людских голов в пронзительно-синее небо. Он не взывал к Отцу. Он просто выдерживал. Выдерживал каждую крупицу выпавшего на его долю страдания, чтобы после него страдания в мире стало хоть немного меньше. В нём не было ненависти, не было злобы. Не было ничего, кроме любви. И последняя его мысль, последняя его молитва была об Агнес.