Закатное солнце и рассветное небо

И ночь превращается в день,

И боль превращается в смех,

И в сон превращается смерть,

Я здесь.

«Я здесь», Немного Нервно

Агнес не пошла смотреть, как он умирает. Хотела запомнить его живым. Его ласковый взгляд. Его теплые руки. Щемяще-осторожное касание его губ. Это был ее дар – ему и себе. Он не увидит в толпе ее заплаканных глаз. Не услышит горестных стенаний. Она не вынудит его в этот последний час делить с нею его боль. В его природе было забирать боль, а не приносить. Прийти означало бы насильно вывернуть наизнанку саму его суть. Это было бы для него страшнее любой физической пытки. Агнес не станет его палачом. Только не она. Он говорил, любое горе конечно. Но сейчас ее горе было бесконечным. Непосильным. И Агнес сделала единственное, на что хватило сил – разбавила боль вином, чтобы хоть ненадолго сделать ее выносимой. Чтобы выдержать, как он выдерживал обрушившиеся на спину плети и пробившие ладони гвозди. Чтобы дать шанс жизни после смерти.

***

Первая его мысль была о ней. Найти ее, успокоить, пообещать, что больше никогда ее не оставит. Осушить поцелуями ее слёзы, размывающие золото веснушек. Быть рядом, быть ей опорой – не божественной, а живой, осязаемой. На ладонях и стопах остались сквозные раны от гвоздей. Они больше не кровоточили, но – он знал – не заживут никогда. Это была его плата за воскресение: боль и память. Прочие раны зажили, оставив лишь горячие багровые шрамы. На спине, исполосованной плетьми. На лбу и висках – от тернового венца. Под ребрами – от копья, вонзившегося в его тело уже после смерти. Эти шрамы сохранили живую чувствительность – точно плети обрушивались на его спину всего минуту назад, точно терновый венец оставался на месте, а копье вонзалось заново всякий раз, как он делал вдох. При малейшем движении они пылали, будто к внешне зажившим рубцам приложили раскаленный металл. Но в сотню, в тысячу раз больнее ему было за Агнес. Она теперь, должно быть, безутешно рыдает, и слёзы ее – о нём. Едва ли она спала этой ночью. Едва ли заметила, как взошло солнце. И ее горе было его виной. И он поднялся, обжигаемый болью, но едва замечавший ее. И пошел – к ней. Дорожная пыль забивалась в стигматы на ногах, каждый шаг превращая в пытку. И всё же каждый пройденный шаг был благословенен – ибо приближал его к ней. Он нашел ее уснувшей прямо за столом, щемяще-беззащитно уронившей голову на руки, лишь чудом не поранившейся о лежавшие повсюду черепки разбитого кувшина с остатками вина. В эту минуту всё перестало иметь значение – боль стигмат, обдирающая горло жажда, давящая на плечи усталость. Важна была лишь Агнес. – Бедная моя… – Он с болезненной нежностью коснулся разметавшихся по столу рыжих кудрей. – Ни на минуту тебя не оставить. И я больше не оставлю. Последние слова прозвучали как клятва. Он вынес бы еще сотню ударов железнозубых плетей, еще сотню мучительных, исполненных молчаливой агонии часов на кресте – лишь бы знать тогда, что это не конец. Лишь бы она об этом знала, и он мог оградить ее от боли своей смерти обещанием скорого возвращения. Он бережно поднял ее на руки, собираясь перенести на кровать. Стигматы на ладонях и шрам под ребрами взорвались оглушительной болью, но он не пустил эту боль дальше собственных ощущений. Его руки, державшие ее, такую хрупкую, ослабленную горем, оставались бесконечно нежными. И в тот миг она открыла глаза. – Иисус? – сонно позвала Агнес. – Я тоже умерла? – Нет, – мягко ответил он. – Мы оба живы. Ты выпила слишком много вина, свет мой. – Он осторожно уложил ее и ласково велел: – Не двигайся. Дай мне вылечить тебя. Чудеса после воскресения давались тяжело: пережитое страдание истощило его силы. Но ради нее он готов был совершить сколько угодно чудес, исчерпать себя до дна. Лишь бы вернуть прежнюю Агнес – оживленную, беспечную, смешливую. Его пробитая ладонь легла ей на лоб. Агнес наблюдала за ним молча, и в ее затуманенном взгляде читался слабый отсвет того интереса, что так ярко сверкал в ее глазах в день их первой встречи. Он прикрыл глаза, позволив себе почувствовать хмельной яд, отравивший ее кровь. Наблюдай сейчас за ними кто-нибудь – едва ли поверил бы в чудо. Исцеление было медленным, бережным. Он не швырял Агнес в реальность, рывком обновив всю ее кровь, но осторожно возвращал, плавно очищая ее тело и разум. К тому моменту, как она окончательно пришла в себя, у него кружилась голова, а в висках пульсировала острая боль, точно в них навечно засели незримые иглы тернового венца. Агнес удивленно заморгала, слово бы не понимая, где находится. Он поддержал ее, помогая сесть на кровати. – Если это сон, то очень жестокий, – серьезно сказала Агнес, внимательно глядя на него. – Это не сон, – ласково заверил ее Иисус. – Не сон и не смерть. Это я, свет мой. Я здесь. Она медленно подняла руку. Маленькая узкая ладонь легла на его щеку, словно изучая. Будто она пыталась проверить, не призрак ли перед нею. Иисус терпеливо ждал, позволяя ей убедиться. Даже когда ее пальцы коснулись его виска, где тлел шрам, оставленный терновым венцом, он не отстранился, не изменился в лице, хотя боль пронзила его острым раскаленным шипом. Настороженность в ее глазах медленно сменялась верой. Еще несколько мгновений Агнес касалась его лица, а потом, коротко всхлипнув, подалась вперед, обвила руками его шею и расплакалась – горько и чисто, как плачет ребенок, потерявшийся в толпе и успевший пережить страшную, одинокую покинутость, прежде чем его нашли перепуганные родители. Ее слёзы заливали его окровавленный хитон, обжигали оставленные плетьми шрамы, но он лишь крепче прижимал ее к себе. Его объятия воплощали безбрежную бережную защиту. Они были обещанием: она больше никогда не будет одна. – Ты вернулся, – повторяла она, стискивая в тонких пальцах его хитон. – Вернулся. – Я здесь, – отвечал он. – Я больше не уйду. Никогда. И когда она отстранилась и заглянула ему в лицо, ее взгляд был почти прежним. Глаза цвета рассветного неба вновь светились восторгом и бесконечной уверенностью – в нём; в его любви. Словно слёзы смыли с ее души то неизбывное горе, что она топила в вине. Он наклонился к ней и осторожно коснулся губами ее щеки, осушая слёзы, поцелуями соединяя золотистые веснушки в ему одному ведомые созвездия. – Тебе больше не придется плакать обо мне, – пообещал он. – Не сон и не смерть? – спросила она, всматриваясь в его лицо. Ее голос прерывался от пролитых слёз. – Нет, – он с мягкой улыбкой покачал головой. – Жизнь. – И Он… позволил тебе? – Я вернулся не по воле Отца, – серьезно ответил он. – Я вернулся к тебе, свет мой. Жаль только, раньше не знал, что смогу. Ее губы дрогнули, раскрылись, точно она хотела что-то сказать, но не находила слов. Ее дыхание было неровным, дрожащим после долгих надрывных рыданий. – Вот, выпей. Он подал ей воду, позабыв о собственной жажде. Накрыл ее дрожащие ладони своими, помогая удержать чашу. Агнес пила медленно, вдыхая и выдыхая между маленькими глотками, и дыхание ее постепенно выравнивалось. Когда Иисус отставил опустевшую чашу, взгляд Агнес зацепился за сквозные раны, оставшиеся на его ладонях. – Очень больно? – спросила она встревоженно. – Нет, – мягко ответил он, бережно взяв ее руки в свои. Стигматы вновь полыхнули болью, но он ничем не выдал этого. – Всё уже прошло. – Из тебя ужасный лжец, Иисус, – она с печальной улыбкой покачала головой. – Ты права, – согласился он, смущенно и немного виновато. – Не всегда правду говорить легко и приятно, верно? – подмигнула Агнес. – Ты снова права. Они оба рассмеялись. – Можно? – Агнес указала взглядом на его ладони, где под ее пальцами скрывались незаживающие отметины. – Тебе можно всё, – с мягкой улыбкой ответил Иисус. Он выпустил ее руки и протянул ей свои – ладонями вверх, в жесте обнаженной открытости, не страшась боли. Осторожно, самыми кончиками пальцев Агнес обвела стигмату. В ладонь точно заново забивали гвоздь – зазубренный и раскаленный. Иисус не дрогнул, не отдернул руки, даже не поморщился. Лишь на миг прикрыл глаза, овладевая собой. Всё что угодно, лишь бы она продолжала его касаться. – Вот видишь? – спросил он с улыбкой. – Всё не так страшно. – Тебе будет легче, если я сделаю вид, что поверила? – спросила Агнес, и пронзительный взгляд цвета рассветного неба пригвоздил его к месту. – Мне будет легче, – начал он, тщательно подбирая слова, – если ты будешь касаться меня, не боясь причинить боль. – Хорошо, – она переплела их пальцы, не отрывая взгляда от его лица. – Спасибо, – несмотря на боль, ввинтившуюся в ладони с новой силой, он почувствовал, как его отпускает напряжение. – Ты странный – знаешь? – Знаю. – Тебе повезло, что таким я тебя и люблю, – в ее глазах плясали смешинки. – Очень повезло, – серьезно согласился он. – Я топила горе в вине, – сказала Агнес, тоже посерьезнев. – Это… не очень достойно. Она не стыдилась, не винила себя – просто констатировала факт. – Ты справлялась с болью так, как могла, – возразил Иисус, нежно погладив большим пальцем тыльную сторону ее ладони, вновь лежащей в его пробитой руке. – Лишь моя вина в том, что эта боль выпала тебе на долю. – Ты не знал, что сможешь вернуться, – возразила Агнес. – И вернулся, как только смог. Поэтому, прошу, не вини себя во всех смертных грехах – ты их уже искупил. – Надеюсь, что так, – отозвался он задумчиво. – А я – верю, – твердо ответила она. И, не размыкая их переплетенных рук, мягко подалась вперед – совсем как тогда, в день их прощания. Только теперь в этом движении было не горькое отчаяние приближающегося конца, но светлая сладость нового начала. Ее мягкие губы, влажные от воды и слёз, коснулись его губ, сухих и потрескавшихся от жажды. Соль его крови и ее слёз смешались в поцелуе. Над миром вставало новое солнце. Двое в маленьком домике говорили и смеялись, не размыкая рук. Его раненые ладони с бесконечной бережностью сжимали ее тонкие пальцы. Агнес же касалась его пробитых рук, не боясь причинить боль. Она знала: ее страх будет для него мучительнее любой боли. Ведь иногда любовь проявляется не в жертвах. Иногда она в том, чтобы принять жертву другого. Не отвергать ее, не пытаться защитить того, кто в защите не нуждается, но принять его право выбора. Агнес принимала. И Иисус, чувствуя, как стигматы горят болью под ее прикосновениями, выносил эту боль с благодарностью.