Закатное солнце и рассветное небо

Можно ли так любить –

Просто быть

В безопасном месте?

«Конец парада», Немного Нервно

Та встреча должна была стать последней. Агнес знала – он рассказал ей почти сразу, не желая давать ложную надежду, стремясь уберечь ее от привязанности к нему, обреченному на смерть. И не уберег. Единственный раз. По ее лицу текли слёзы. Она не прятала их, не пыталась сдержать. Она всегда была с ним настоящей. Он осторожно коснулся кончиками пальцев ее щек, бережно стирая с них соленую влагу. Она не спрашивала: «Почему?» На этот вопрос он ответил давным-давно. Не словами, но поступками. Когда заслонил ее от града камней. Когда улыбался ей, пока по его лицу текла кровь. Когда после провожал ее домой, ни словом, ни движением не выдав боли, что причиняли свежие раны. Ответ был краток и прост – и в то же время невероятно сложен в исполнении: любовь. Именно любовь двигала им, когда он бросился под камни, защищая от толпы хрупкую рыжую девушку. Теперь же любовь вела его на крест – дабы каждой человеческой душе подарить шанс на вечный свет и вечный покой. Он не просил ее не плакать. Просто смотрел на нее, каждую черточку ее лица мысленно выжигая на внутренней поверхности своих век, чтобы видеть ее перед собой до самого конца. Жалел лишь, что не может принять на себя и эту ее боль. – Я не прошу тебя не горевать, – сказал он мягко и серьезно, бережно заключив в ладони ее лицо. – Прошу лишь помнить, что любое горе конечно. И когда это горе уйдет – не держи его. Пусть уступит место чему-то хорошему. Позволь миру радовать тебя. Рассветами, закатами, ароматами цветов, пением птиц. Постарайся быть счастливой – не ради меня, а ради себя. Помни, что мы встретимся в конце, но не дыши мечтами об этой встрече. Живи, свет мой. – Ты так веришь, что я проживу безгрешную жизнь? – уголки ее губ дрогнули в слабой тени улыбки. – Ты проживешь счастливую жизнь, – сказал он твердо. – А я, если придется, спущусь за тобою в Ад. – Я запомню, – пообещала она. И о большем он не смог бы ее просить. Но Агнес, приподнявшись на цыпочки, приблизила свое лицо к его лицу. И коснулась губами его губ. И Иисус, до этого мига полагавший, что не создан для плотской нежности, замер на миг, ошеломленный. И ответил – робко, неумело, с такой безграничной осторожностью, точно боялся сделать больно. На несколько мгновений всё вокруг исчезло: прошлое и будущее, мучительное ожидание казни, и предначертанная смерть, и выворачивающая душу боль скорой разлуки. Остались только этот сад и этот поцелуй, дыхание Агнес и стук ее сердца. И ради этого он прошел бы через сотню, через тысячу распятий. – И ты помни, – прошептала Агнес почти ему в губы, чуть отстранившись. – Я запомню, – эхом отозвался он. Он глядел ей вслед, пока дверь ее дома не закрылась за ней, отрезая его от главного, что держало его на земле. Он знал: его последняя молитва на кресте будет об Агнес – о той счастливой жизни для нее, о которой он ее просил. Не о ее праведности, но лишь о ее счастье. Эта молитва будет обращена не к Отцу. Эта молитва будет обращена к ней – как к главному божеству, властному над ее судьбой. Чтобы она позволила своему сердцу исцелиться. Чтобы позволила своим глазам не плакать. Чтобы позволила своим губам улыбаться. Чтобы позволила миру исцелить ее своею живой красотой. И пусть эта молитва сделает Сына Человеческого величайшим богохульником, он произнесет ее, не страшась гнева Отца. Иисус не боялся платить за любовь болью – это было в его природе, было его предназначением. Всё, чего он боялся – своею любовью причинить боль. А это, самое страшное, уже случилось.