California 1986: A new life?

В маминой старой тетрадке, которую она притащила из своих поездок еще до моего рождения, я как-то вычитал фразу на японском — Koino yokan. «Предчувствие любви». Там было написано, что это такое странное чувство, когда ты встречаешь человека и сразу понимаешь: всё, ты влип. Любви еще нет, вы даже не знакомы толком, но внутри что-то щелкает — вот он, твой приговор. Я тогда, дурак, представлял себе всё это как в кино. Думал, встречу какую-нибудь девчонку с тонкими запястьями, в светлом платье, может, в парке или на выставке. Мы будем есть мороженое, гулять за ручку, и я подумаю: «Вот оно, то самое предчувствие». Только реальность выкрутила всё вообще не в ту сторону. Вместо девчонки в платье перед мной сидел кудрявый отморозок, который плевал на пол, матерился на двух языках и курил одну за одной. Мое «предчувствие любви» оказалось каким-то нелепым, неправильным, пахнущим дешевым аптечным спиртом и табачищем. И почему-то именно от этого запаха у меня сейчас кружилась голова сильнее, чем от жары. — Малый, ты чего? — его шепот отозвался во мне эхом. Борис сидел неподвижно, вцепившись в край моего матраса. Я кожей чувствовал исходящий от него жар. Его грудь, только что ходившая ходуном, замерла — он ждал. Я не соображал, что делаю. Просто протянул руку и коснулся его пальцев. Кожа была сухой. — На раскладушке неудобно, — мой голос прозвучал совсем глухо, будто я говорил через слой ваты. — И душно там, внизу. Кровать большая, Борис. Поместимся. Он медленно разжал пальцы, убирая руку с матраса, и у меня сердце ушло в пятки. Подумал — всё. Сейчас встанет, скажет какую-нибудь пошлую шутку, поржет и уйдет курить в окно, ломая всё, что между нами строилось этот год. Но Борис не ушел. Он медленно, будто боясь, что я сейчас передумаю и оттолкну его, перебрался с железки на край моей кровати. Пружины взвизгнули, когда он сел рядом. — Durak ты, Уилл, — прошептал он в самую темноту. Его голос дрогнул, и прежде чем я успел что-то ответить, его пальцы судорожно, до боли вцепились в мои плечи. Он потянул меня на себя, сокращая эти несчастные сантиметры между нами. — Какой же ты durak... — выдохнул он мне в губы. И он сделал то, чего я хотел и в то же время боялся больше всего на свете. Он меня поцеловал. Это не было похоже на первый поцелуй, каким я его себе представлял. В нем не было нежности или медлительности. Борис целовал так, будто пытался забрать у меня весь кислород, которого ему не хватало в этой душной комнате. Его губы были обветренными, грубыми, но когда он прижал меня к себе сильнее, я почувствовал, как его бьет мелкая дрожь. Я совсем не умел целоваться, ясное дело, и мне приходилось учиться на ходу. Я ответил (по крайней мере, попытался), вплетая пальцы в его влажные кудри, притягивая его еще ближе, чтобы не осталось ни миллиметра лишнего пространства. Я смотрел на этого парня в лунном свете и понимал: да, это мой приговор. Мой кудрявый, прокуренный и абсолютно неизбежный приговор. — Не уезжай, — пробормотал я, когда он на секунду отстранился, чтобы глотнуть воздуха. Борис прижался своим лбом к моему, тяжело дыша. В темноте его глаза блестели как-то по-особенному — беззащитно. Он ничего не ответил. Я не видел своего лица в этой густой темноте, но кожей чувствовал, как щеки и шея идут жаркими, липкими пятнами. Кто бы мог подумать, что мой первый поцелуй — тот самый, который я в своих фантазиях берег для какой-то призрачной идеальной жизни, — заберет Борис? Это была самая правильная «неправильность» в моей жизни. В голове всё перемешалось: страх, что нас застукают, дикий стук сердца и какой-то животный восторг от того, что он сейчас здесь, такой осязаемый и близкий. Когда он отстранился, в комнате стало оглушительно тихо. Слышно было только, как за окном стрекочут сверчки да как тяжело и рвано дышит Борис. — Малый, — хрипло выдохнул он. В темноте блеснули его зубы — он снова пытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то поломанной. — Ты это... не передумал еще? А то смотри, выгонишь меня сейчас на пол, я ж там и подохну от горя. Я сглотнул ком в горле. Он снова шутил, это радовало. — Не выгоню. Я отодвинулся к самой стенке, освобождая ему пространство на узком матрасе. Кровать, которая всегда казалась мне просторной, внезапно стала крошечной. Я чувствовал его плечо, чувствовал, как от его кожи пахнет хлоркой из бассейна и тем самым дешевым табаком. Мы лежали на спине, уставившись в потолок, на котором плясали тени от жалюзи. — Жесткая она у тебя, — пробормотал Борис, ворочаясь, чтобы устроиться поудобнее. — Как в камере, чесслово. — Заткнись, — я тихо хмыкнул, чувствуя, как напряжение понемногу уходит, сменяясь какой-то сонной, тягучей нежностью. — Тебе не угодишь. То белая слишком, то жесткая. — Ворчу по старой привычке, малый. Хорошая кровать. И ты... ты тоже ничего. Я почувствовал, как он придвинулся ближе. Внизу живота затянуло. Его присутствие ощущалось как что-то неизбежное, как шторм, который разрушил мой уютный, аккуратный мирок, но зато наконец-то выбил окна, чтобы я мог дышать.

***

Утром я проснулся от того, что мне стало невыносимо жарко. Солнце уже вовсю лупило сквозь жалюзи, нарезая комнату на яркие полоски. Нога Бориса, тяжелая и горячая, была закинута прямо на меня, а его колено упиралось мне в бедро. Он спал, зарывшись лицом в подушку, и во сне казался каким-то совсем мелким, несмотря на свой рост. Я лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть. В голове стучала мысль: «Слава богу, что никто не зашел». Если бы мама заглянула, я бы, наверное, просто провалился сквозь землю. Борис дернулся, что-то пробормотал по-русски и открыл глаза. Секунды три он тупо пялился на меня, щурясь от света, а потом резко убрал ногу и сел на кровати, взъерошив свои и без того безумные кудри. — Chyort, — выдохнул он, потирая лицо ладонями. — Башка трещит. О вчерашнем — ни слова. Будто и не было того поцелуя, от которого у меня до сих пор губы покалывало. Напряжение в воздухе висело такое, что его можно было резать ножом, но мы оба старательно делали вид, что всё как обычно. Через час мы уже крутили педали в сторону карьера. Я ехал впереди, чувствуя спиной его взгляд, и это было странно. Обычно мы перекрикивались, соревновались, а тут — тишина, только цепь моего велика подвывала на подъемах. Когда добрались, Борис первым делом скинул кеды и уселся на край, свесив ноги. Я пристроился рядом, разглядывая мутную воду внизу. Он достал пачку, прикурил, и я молча протянул руку. Он вложил сигарету мне в пальцы, и наши руки на мгновение соприкоснулись. Я дернулся, как от удара током, а он просто затянулся своей, пуская дым в сторону неба. — Тишина сегодня какая-то... противная, — наконец выдавил он, не глядя на меня. — Аж уши закладывает. — Жара просто, — ответил я, хотя понимал, что дело вообще не в погоде. — Ага, жара. — Борис хмыкнул, ковыряя ногтем бетон. — Слышь, Уилл. Ты это... ну, не грузись, короче. Ладно? Всё нормально. Я посмотрел на него. Он выглядел так, будто сам пытался в этом себя убедить. Его пальцы, державшие сигарету, слегка подрагивали. — Я не гружусь, — соврал я, отворачиваясь к карьеру. — Вот и отлично. — Борис вдруг резко поднялся, отряхнул штаны и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах на секунду мелькнуло что-то такое... тоскливое, что мне захотелось встать и просто вцепиться в него. Но он тут же перекосил рот в своей привычной ухмылке. — Пошли в воду, а то я сейчас тут зажарюсь, как сосиска на гриле. Он разбежался и сиганул вниз, подняв кучу брызг. Я смотрел, как круги на воде расходятся всё шире, и понимал: мы можем молчать сколько угодно, можем делать вид, что мы просто «кореша», но та нить, которая натянулась между нами ночью, никуда не делась. Она просто стала тоньше и острее, как натянутая струна, которая в любой момент может лопнуть и хлестнуть по глазам. Я прыгнул следом, чувствуя, как вода на мгновение смывает это липкое, невыносимое напряжение.

***

Прошло пару дней, и произошло то, чего я ожидал меньше всего. Борис начал пропадать. Где-то подцепил каких-то парней, и теперь помимо пива в нашей комнате появилось кое-что потяжелее. Иногда это были таблетки, которые он крошил прямо у меня на столе, сосредоточенно, как алхимик; иногда — порошок, который он ровнял свернутой пополам бумажкой, а потом делал свое дело. Он и мне совал, мол: «Малый, это вообще другое, расслабит так, что улетишь», но я даже думать об этом не хотел. Борис пугал меня в такие моменты. Его глаза становились какими-то стеклянными, чужими. Один вечер я помню четко. Он тогда напился у кого-то из моей школы — я так и не вдуплил, как он там оказался и кто его позвал, да и он сам, походу, соображал туго. Всё, что осталось в памяти, — это его голос, короткий вопрос: — Малый, ну ты ж не против, если я к тебе приду? Ты же знаешь, мне больше некуда. И мой ответ. Короткий, бессмысленный, выпаленный на одних эмоциях: — Приходи. Это всё, что я смог выдавить. Хотя внутри всё трепетало, всё орало: «Нет, Уилл, очнись, тобой просто пользуются, а ты глаза закрываешь!». Но плевать было, когда он через полчаса вырос на пороге, переминаясь с ноги на ногу — то ли от стеснения, то ли от того, что его штормило, хотя скорее, конечно, второе. Уже тогда я начал понимать, что не такой уж он святоша. Хоппер не зря опасался. Откуда у пацана, которого жизнь всю дорогу швыряла туда-сюда, как мусор, возьмутся какие-то принципы? Поцелуй мы так и не обсуждали. В какой-то момент я даже начал верить, что я всё это выдумал — мало ли, перегрелся на солнце, привиделось. Хотя понимал, что нихера мне не привиделось.

***

В один из дней он вернулся позже обычного. В последнее время он вообще часто уходил куда-то без меня, и совесть его явно не мучила. Я не мог ему запретить. Мама только руками разводила: «Пусть гуляет, мальчик, наверное, жизни не видел с таким отцом». Но я-то чувствовал, что он сбегает куда-то не туда. И, как оказалось, не зря. Он завалился домой, когда Хоппера и мамы не было. Открыл холодильник, выудил банку колы, пробурчал что-то и бесцеремонно уселся на стул. — Где был? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Да так, со знакомой виделся, — бросил он, вертя банку в руках. — Фотку мне свою передала. Я замер, чувствуя, как внутри всё похолодело. — Знакомая? — Ну да. Мы с отцом когда метались из города в город, я её подцепил в кафешке. Номерами обменялись, а потом — молчанка. А тут встретил её на днях прямо здесь, сам удивился. — И как она? — Да хрен знает. Прикольная вроде. Губки пухлые, волосы вечно на пальцы наматывает... — он неопределенно махнул рукой. — Ну, попробуй с ней, — выдавил я, не знаю зачем, чувствуя, как слова колом встают в горле. — Ой, всё это как-то приторно, что ли... — Борис поморщился, отхлебывая колу. — Я не знаю, что мне нужно. «Может, я?» — закрутилось на языке. Но я так и не сказал.

***

А затем мама и Хоппер уехали к Джонатану на неделю. Июль ввалился в дом вместе с невыносимой жарой и каким-то липким, предгрозовым напряжением. Конечно, я не мог оставить Бориса одного — это было бы предательством, хотя временами мне казалось, что он и сам меня «оставляет» где-то на задворках своей жизни. Мы пили. Я — чтобы просто вырубиться и не пялиться на него, чтобы не следить за каждым его жестом; он — потому что для него это было так же естественно, как дышать. Эти дни слились в одно мутное пятно. Карьер, пыльные дороги, горький дым дешевых сигарет, который въелся в мои волосы. Периодически он сваливал к этой девчонке, мог остаться у неё на ночь, и, клянусь, последнее, о чем я хотел думать, так это о том, чем они там сейчас могут заниматься. Всё это не имело смысла и быстро забывалось, ведь уже на следующий день мы снова плавали до ломоты в костях, пытаясь утопить друг друга в мутной воде, ржали как ненормальные, а потом, когда силы кончались, просто лежали на раскаленном бетоне и молчали. Мне нравилось с ним тусить, у меня было чувство, что мы действительно «родственные души» или типа того. Тем временем незаметно и ловко в нашей жизни окончательно поселилась Сара. Имя-то какое — простое, короткое, как выстрел. Борис теперь почти не скрывался. Он всё чаще пропадал у неё, а когда возвращался, от него пахло не только привычным табаком и перегаром, но и какими-то сладкими, девчачьими духами. Он начал притаскивать её фотки и мне. Однажды он просто бросил снимок на мой стол, прямо поверх неоконченного рисунка. — Смотри, малый, какая у неё улыбка. С ума сойти можно, да? Я мельком взглянул. Обычная девчонка. Те самые пухлые губы, светлые волосы, которые она, как он и говорил, вечно накручивала на палец. — Ну да, — выдавил я, отпихивая фотку в сторону. — Красивая. Борис завалился на раскладушку, закинув руки за голову. — Она смешная. Говорит, что я похож на какого-то рок-музыканта, только грязного. Веришь? Он смеялся, а мне хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжелым. Но это было не самое ужасное, я ещё не знал, что будет потом.

***

В одну из ночей он меня предупредил (что удивительно), что останется у Сары, и я, уже смирившийся с тем, что я не один у него, лишь кротко кивнул. В такие дни, когда Бориса не было, я ходил к Тони. Тот всё выпрашивал у меня, почему я так редко появляюсь, почему не свалил на каникулы... и, кстати, он начал ходить к логопеду. Шепелявость не прошла, но стала заметно разборчивее. — Я вот, рефил марки на продафу выставить. Я обомлел: — Чего? Ты? Марки на продажу? Это же жизнь твоя, Тони. — Мне нуфно в колледж поступать, а денек нет, вот и делаю фсе, фто в моих сифах. Мне было его даже жаль, по-человечески. Хороший он парень, умный, ему светит большое будущее, если он постарается. И я ему даже завидовал, потому что собственного будущего я не видел вовсе. А потом я шел домой. Пешком. Потому что последние деньги или давал Борису, или откладывал на черный день — постоянно просить у мамы было неловко, хотелось какой-то самостоятельности. И вот, в очередной раз возвращаясь от Тони, я так устал, что просто упал на кровать, даже не разуваясь. Вошел Борис. Ну как, вошел — скорее, ввалился. Он был явно в хлам. Я слышал, как он шарит рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель, но после пары безуспешных попыток он просто забил. Молча прошел к своей раскладушке, задевая углы, и рухнул на неё мешком. Я лежал неподвижно, не выдавая себя, и просто наблюдал за этим темным силуэтом. Мне было паршиво. Грустно так, что дышать трудно. Я видел, как он постепенно затихает, начинает мерно сопеть, зарывшись лицом в локоть. И внутри меня в этот момент просто разрывало. Так хотелось встать, подойти к нему, присесть на край этой скрипучей железки и просто дотронуться до его кудрей. Сжать его руку. Хотелось поговорить. По-нормальному, без бутылок на полу, без этого порошка на моем столе и без всей этой мутной мешанины, в которую превратилось наше лето. Без Сары, без Хоукинса, без вранья самому себе. И вдруг какая-то странная, холодная уверенность накрыла меня. Наверное, это была усталость, перешедшая в решимость. Я смотрел в потолок и знал: завтра утром всё изменится. Завтра мы поговорим. По-настоящему. Я заставлю его слушать, даже если он захочет отшутиться или свалить к своей девчонке. С этой мыслью я наконец-то закрыл глаза. В комнате пахло пылью и перегаром, но внутри меня впервые за долгое время было тихо.