California 1986: A new life?

Мамина записная книжка в последнее время стала моим путеводителем. Я всё чаще листал её в голове, вспоминая старые сноски на полях. В немецком языке есть слово — «Hassliebe». Если верить словарю, оно переводится как «чувство, колеблющееся между любовью и ненавистью». Это было примерно то же самое, что я чувствовал сейчас. Я сидел за завтраком, ковыряя вилкой остывшую яичницу. Напротив — мама и Хоппер. Они перекидывались какими-то бытовыми фразами, звенели ложками, а я изо всех сил делал вид, что мне в принципе всё равно. Всё равно на то, что я проснулся в пустой комнате. Что на раскладушке Бориса — только измятая простыня, а самого его и след простыл. Вся моя решимость, которую я бережно копил всю ночь, глядя на его спящий затылок, просто растворилась в утреннем свете, так и не обретя материализации. — Уилл, ты какой-то бледный сегодня, — мама отставила чашку и внимательно посмотрела на меня. Я поднял глаза, пытаясь выдавить улыбку. — Нормально всё, мам. — А приятель твой где? — Хоппер, не отрываясь от газеты, задал вопрос, который я сам себе задавал последние два часа. — Опять с утра пораньше куда-то сорвался? — Наверное, — я пожал плечами, стараясь, чтобы это прозвучало буднично. — Он говорил, что хотел на речку съездить. Внутри всё сжималось от злости. Злости на него — за то, что он вечно убегает, за то, что он такой... такой Борис. И злости на себя — за то, что я всё ещё жду его шагов в коридоре, как преданный пес. Я ненавидел то, как он заставляет меня чувствовать себя маленьким и зависимым, и одновременно любил ту пустоту, которую он оставлял после себя, потому что знал: он всё равно вернется. — Понятно, — хмыкнул Хоппер, наконец откладывая газету. — Гляди в оба, Уилл. Этот парень — ходячая неприятность. Я не хочу, чтобы ты во что-то вляпался. Я промолчал. Поздно, Джим. Я уже не просто вляпался, я в этом по самое горло. Я встал из-за стола, так и не доев завтрак. Находиться на кухне под их заботливыми взглядами было невыносимо. Мне нужно было выйти. Нужно было найти его, даже если это означало снова увидеть ту самую Сару или застать его с очередной порцией порошка. Я уже взялся за руль своего велика, готовый рвануть куда угодно. Но стоило мне выкатить на подъездную дорожку, как я замер. По дороге, пошатываясь из стороны в сторону, катил Борис. Прямо к нашему дому. На том самом старом корыте Хоппера, которое скрипело на всю округу. Но удивило меня не это. На багажнике, вцепившись в его талию и расставив ноги в стороны, сидела Сара. Картинка была до тошноты кинематографичная. Её светлые волосы были мокрыми, тяжелыми прядями липли к лицу и шее — видимо, они только что с речки. Она что-то кричала ему в спину, смеясь, а Борис, согнувшись над рулем, потел от натуги, но тоже лыбился во весь рот. В груди у меня что-то оборвалось и с грохотом полетело вниз. Та самая ночная решимость «поговорить по-настоящему» сейчас казалась верхом идиотизма. О чем говорить? С кем? С парнем, который притащил свою девчонку к моему порогу? Они затормозили прямо перед моим носом, подняв небольшое облако пыли. Сара спрыгнула с багажника, поправляя короткие шорты, и ослепительно мне улыбнулась. — О, привет! Ты ведь Уилл, да? — звонко крикнула она, откидывая мокрые волосы назад. — А мы тут решили заскочить, Борис сказал, у вас кола есть, холо-о-о-дная! Борис слез с велика, тяжело дыша и вытирая пот со лба ладонью. Он мельком взглянул на меня — быстро, воровато, — и тут же отвел глаза, принимаясь изучать цепь велосипеда. — Здарова, малый, — буркнул он, не поднимая головы. — Мы ненадолго. Чисто воды глотнуть. Я стоял, сжимая руль так, что костяшки побелели. Вспомнил это немецкое «Hassliebe». Сейчас во мне было куда больше «Hass», чем «Liebe». Я ненавидел то, как хозяйски она стоит на нашей дорожке, ненавидел то, как он избегает моего взгляда после всего, что было. — Кола закончилась, — соврал я, глядя прямо на него. — Я как раз в магазин собирался. Сара разочарованно надула свои «пухлые губки», о которых Борис так упоенно рассказывал. — Ну вот... Бори-и-ис, ты же обещал! Борис наконец поднял на меня глаза. — Да ладно тебе, Сарочка. Поедем к тебе, там батя твой точно пиво оставил. Он снова схватился за руль, разворачивая велик. Мне хотелось крикнуть ему вслед что-то обидное, злое, сорвать эту маску «просто друга», но я только молча смотрел, как они снова уезжают. Сара запрыгнула на багажник, обняла его, и они покатили прочь, оставляя меня одного в этом жарком, пыльном мареве. «Черт с ним» — подумал я. — «Не хочешь — как хочешь». Глотать пыль на обочине, глядя им в спины, я больше не собирался. Внутри всё выгорело дотла, осталась только какая-то серая, сухая пустота. Я резко развернул велик и погнал в противоположную сторону. К черту Бориса, к черту Сару и их мокрые волосы.

***

Я снова весь день торчал у Тони. У него в гараже было прохладно, пахло старой бумагой, клеем и чем-то пыльным — совсем не так, как в нашей комнате, пропахшей табаком и чужими духами. Тони сидел над своими альбомами, аккуратно поддевая пинцетом редкие марки, и бубнил себе под нос что-то про филателистические аукционы. — Уилл, ты фыглядифь так, будто тебя переехал грузовик, — заметил он, не отрываясь от работы. — Опять тфой русский друг фестивалит? — Типа того, — я откинулся на старый шезлонг, глядя, как в полосе света кружится пыль. — Забей, Тони. Рассказывай лучше про колледж. Куда подавать будешь? Тони начал увлеченно рассуждать о своих шансах на стипендию, о том, что в Сиэтле или Чикаго жизнь совсем другая, и я слушал его, стараясь провалиться в эти разговоры, как в спасительную яму. Его шепелявость больше не раздражала — она убаюкивала. Это был нормальный мир. Понятный. Мир, где люди копят на учебу, продают марки и планируют будущее. А мой мир... мой мир сузился до размеров одной раскладушки, которая теперь казалась мне камерой пыток. Мы пили дешевый лимонад, Тони показывал мне марку с каким-то редким тропическим деревом. — Оно мофет расти дафе на камнях, — пояснил он, бережно укладывая её в кляссер. — Ему почва не нуфна, оно фсё из фоздуха берет. Я смотрел на это дерево и думал, что я — точно такое же. Пытаюсь расти на голых камнях, которые мне подсовывает Борис, и задыхаюсь от этого «воздуха», в котором слишком много дыма.

***

Домой я вернулся только к вечеру, когда тени стали длинными и синими. Я надеялся, что Борис уже спит или снова ушел, но, заходя в дом, сразу почуял неладное. В прихожей пахло жареным беконом и чем-то еще. На кухне слышались голоса — мама смеялась, Хоппер что-то басовито объяснял. Я заглянул в дверной проем и замер. Борис сидел за столом, как ни в чем не бывало. Чистый, в свежей футболке, он уплетал мамин ужин и поддакивал Хопперу, обсуждая какие-то детали ремонта машины. Он выглядел таким... домашним. Таким «своим». Будто не он утром катал Сару на багажнике, будто не он крошил таблетки на моем столе. — О, Уилл, а мы тебя заждались! — мама обернулась ко мне, сияя. — Борис сказал, вы разминулись утром. Садись скорее, всё остынет. Борис поднял на меня взгляд. Спокойный, чистый, без капли той утренней вины или злобы. — Где пропадал, малый? — спросил он, прищурившись. — Я тебя на речке искал, думал, ты туда укатил. У меня в горле пересохло. Его наглость была безграничной. Он врал так легко, что на секунду я сам усомнился в своей памяти. Маму расстраивать я хотел меньше всего, поэтому послушно сел. Взял вилку, уткнулся в тарелку и начал механически жевать, почти не чувствуя вкуса. В ушах стоял гул, а в груди пекло так, будто я проглотил кусок раскаленного угля. Борис сидел прямо напротив. Он вел себя так непринужденно, что это пугало. Он подкладывал себе добавку, шутил с Хоппером про старые движки и даже умудрился сделать маме комплимент по поводу запеканки. Его акцент в присутствии взрослых становился мягче, очаровательнее. — Уилл сегодня какой-то тихий, да? — Борис вдруг обратился ко мне, прищурив один глаз. В этом взгляде была целая бездна издевки. — Перегрелся на солнце, малый? — Просто устал, — выдавил я, глядя ему прямо в переносицу. — У Тони в гараже душно. — А-а, марки, — Борис покивал с фальшивым пониманием. — Ну да, серьезное дело. Не то что наши покатушки, да? После ужина мама заставила нас помогать с посудой. Мы стояли у раковины вдвоем. Она мыла, а мы должны были вытирать. Но спустя время, будто специально, мама ушла в гостиную к Хопперу, и мы остались одни. Тишину нарушал только лязг тарелок и приглушенный звук телевизора из соседней комнаты. Борис взял полотенце, медленно обтирая стакан. Его лицо мгновенно изменилось — маска «хорошего гостя» сползла, обнажив ту самую усталую, циничную физиономию, которую я видел утром. — Ты че, обиделся? — тихо спросил он, не глядя на меня. Я промолчал, сосредоточенно вытирая свою вилку. — Малый, не начинай. Сара — это просто... ну, Сара. Она прикольная, с ней весело. Че ты злишься-то? — Я не злюсь, — мой голос дрогнул, и я проклял себя за это. — Мне плевать, Борис. Катай кого хочешь. Хоть весь город на багажник пересажай. Он вдруг резко поставил стакан на стол и шагнул ко мне. В тесном пространстве кухни я кожей почувствовал его запах — табак, кола и едва уловимый шлейф тех самых духов. — Плевать ему, — прошипел он, хватая меня за предплечье. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. — В глаза мне посмотри и скажи, что тебе плевать. Я вскинул голову. Мы стояли так близко, что я видел каждую крапинку в его глазах. — Уилл? Борис? Вы там закончили? — голос мамы из гостиной заставил нас отпрянуть друг от друга. Борис тут же отпустил моё плечо и снова схватился за полотенце. — Да, тетя Джойс! Почти! — крикнул он, а мне шепнул, едва шевеля губами: — Поговорим в комнате. У меня подкосились ноги. Это было именно то, чего я ждал, и то, чего теперь боялся больше всего на свете.

***

Неизбежное случилось. Я много раз прокручивал этот разговор в голове, подбирал слова, строил целые монологи, но сейчас в горле пересохло, а мысли разбежались, как тараканы от света. Борис стоял, небрежно облокотившись на дверь, перегородив мне единственный выход, а я сидел на его раскладушке, чувствуя, как подо мной поскрипывает этот дурацкий металл. — Я столько рассказать тебе хотел, — начал он, и в его голосе прорезались те самые капризные нотки, которые всегда выводили меня из себя. — Думал, ты меня поддержишь, малый. А ты из себя обиженную девчонку строишь. Я поднял голову, стараясь, чтобы мой взгляд был максимально колючим. — Хорошо. Я слушаю. Что ты хотел мне рассказать? Борис ухмыльнулся — той самой наглой, самодовольной ухмылкой, от которой внутри всё сжималось в тугой узел. Он сделал паузу, будто смакуя момент, подошел ближе и поиграл бровями, глядя мне прямо в глаза. — Мы с Сарой наконец-то... — он замялся на секунду, а потом выдал это свое: — Ну... того... Я застыл. Воздух в комнате будто мгновенно выкачали насосом. Конечно, я прекрасно понимал, что значит это его «того». Это было не просто признание, это был удар под дых, четкий и выверенный. Мы с ним... мы поцеловались, мы засыпали на одной кровати, касались друг друга в темноте так, что искры летели, но мы никогда не заходили туда. А с ней — с этой девчонкой с мокрыми волосами, которую он знал всего ничего — он зашел. Внутри что-то глухо хрустнуло. Я смотрел на его довольное лицо и не понимал, как он может стоять здесь и вываливать это на меня, ожидая «поддержки». — И как? — мой голос прозвучал удивительно ровно, почти безжизненно. — Ты за этим пришел? Чтобы я тебя похлопал по плечу и сказал: «Красава, Борис»? Борис нахмурился. Моя реакция явно не вписывалась в его сценарий. — Да че ты сразу колючки выпускаешь? — он сел рядом, матрас прогнулся под его весом, и я невольно отодвинулся. — Это же круто, нет? Она такая... ну, ты видел. Я думал, мы кореша, Уилл. Я думал, я могу тебе всё рассказать. — Да, Борис, мы кореша. Я за тебя рад. А сейчас давай спать ляжем, я устал. Я произнес это так ровно, что сам себе удивился. Борис еще пару секунд буравил взглядом мою спину, наверняка хотел что-то вякнуть в ответ, поддеть или, наоборот, оправдаться, но я уже выключил лампу. Комната погрузилась в серый вязкий сумрак. Мы легли. Я слышал, как он ворочается на своей раскладушке, как металл под ним привычно постанывает, слышал его прерывистое дыхание. Но я всю ночь не спал. Просто лежал с открытыми глазами, глядя на полосы света от уличного фонаря, и чувствовал, как внутри меня что-то окончательно замерзает. Всё то обжигающее чувство взаимности, когда он меня поцеловал в ту жаркую ночь, — всё это расплавилось в тот миг, когда появилась Сара. Вытекло, как дешевый воск. С ней, наверное, было проще. Намного проще. Она красивая, фигуристая, у неё звонкий голос, от которого не хочется прятаться, и она даже придумала Борису какую-то дурацкую кличку, которую он наверняка носит с гордостью. А я? Я был просто ошибкой. Случайностью, спровоцированной калифорнийским пеклом и парой лишних бутылок пива. Мы друзья. Были, есть и будем. От этого слова во рту становилось горько, как от той самой первой сигареты на заправке. Я понял, что больше не хочу «разговоров по-настоящему». Не хочу выяснять, кто кому и что должен. Борис получил то, что хотел — нормальную жизнь, нормальную девчонку и «кореша», который всегда откроет дверь в три часа ночи. А я получил свой приговор. Где-то под утро Борис затих, уснул. А я всё слушал стрекот сверчков за окном и думал о том, что завтра мне снова придется улыбаться маме, пить кофе и делать вид, что на этой раскладушке спит просто мой друг.

***

Мы действительно стали «корешами». Слово, которое раньше казалось мне спасательным кругом, теперь превратилось в клеймо. Я смирился. Или сделал вид, что смирился, потому что так было проще выживать в одной комнате, делить один воздух и делать вид, что по ночам мне не хочется перебраться на его раскладушку. Пару раз я даже гулял с этой Сарой. Борис таскал её за собой повсюду, как трофей. Она была шумной, пахла жвачкой и какими-то приторными цветами, вечно висла у него на шее и смеялась над шутками, которые я уже слышал сотню раз. Я честно пытался затащить в нашу компанию Тони — думал, может, с ним мне будет не так тошно, может, он разбавит этот приторный сироп своим ворчанием про марки. Но Тони хватило на пятнадцать минут. Он посмотрел на Бориса, крошащего табак, на Сару, громко лопающую пузыри из жвачки, и просто ушел. Это была точно не его компания. Бывало и такое, что мы снова оказывались вдвоем. Ехали на карьер, как в старые добрые времена, когда мир казался проще. Но говорить было не о чем. Раньше тишина между нами была густой, живой, наполненной чем-то, что не требовало слов. Теперь она была пустой и гулкой, как заброшенный колодец. Мы молча прыгали в воду. Разбег, полет, холодный всплеск. Под водой было лучше — там не нужно было делать вид, что всё в порядке. Там было только давление в ушах и мутная синева. А когда выныривали, Борис просто встряхивал волосами, брызгая на меня водой, и кричал: — Эй, малый, слабо еще раз с того обрыва? И я лез. Снова и снова. Потому что это было единственное, что у нас осталось — это дурацкое соревнование, этот бег по кругу. Однажды, лежа на бетоне после очередного заплыва, Борис вдруг спросил, глядя в небо: — Слышь, Уилл, а ты чего себе никого не найдешь? В школе же полно девчонок. Тот же Тони, небось, мечтает с кем-нибудь за ручку погулять. Я закрыл глаза, чувствуя, как солнце припекает кожу. — Некогда мне, Борис. Он хмыкнул, затянулся сигаретой и ничего не ответил.

***

Я все же послушал совет Бориса. В конце концов, он так часто твердил мне про эту мою «затворническую жизнь», что в какой-то момент я просто сдался. И когда та девчонка подошла к нашему столику, пока мама увлеченно рассказывала Хопперу о скидках в местном универмаге, я не оттолкнул её. Не уставился в тарелку с остывшей картошкой, как делал обычно, прячась за челкой. Наоборот — я приветливо (насколько это вообще было возможно для человека, чье сердце обычно бьется где-то в районе горла) улыбнулся и протянул руку. Ее зовут Клэр. Имя красивое, звучное, какое-то... правильное. Оно подходило к её светлым волосам и чистому взгляду, в котором не было ни капли того безумия, которое я привык видеть в зеркале или в глазах напротив. Борис сидел прямо рядом со мной. Я кожей чувствовал его присутствие, его локоть, почти касающийся моего. И когда Клэр впервые заговорила со мной, я невольно, чисто инстинктивно, оглянулся на него. Я искал одобрения. Хотел увидеть эту его понимающую, чуть насмешливую ухмылку, мол: «Ну вот, малый, растешь». Но Борис будто нарочно в этот миг потерял ко мне всякий интерес. Он резко отвернулся, почти уткнувшись носом в засаленное меню, которое Хоппер держал в руках. — Слушай, Джим, а вот этот стейк... он реально из коровы? — громко спросил он, старательно изучая список блюд. Он не просто игнорировал меня — он выстраивал стену. Помогал Хопперу изучать меню с таким усердием, будто от этого зависела судьба человечества, лишь бы не смотреть в мою сторону. Лишь бы не видеть, как я пожимаю руку Клэр. — Приятно познакомиться, Клэр, — выдавил я, чувствуя, как ладонь становится влажной. Я снова мазнул взглядом по затылку Бориса. Его кудри забавно топорщились, и мне на секунду захотелось протянуть руку и дернуть за одну, чтобы он обернулся, чтобы он посмотрел, чтобы он перестал притворяться, что ему плевать. Но он продолжал что-то увлеченно доказывать Хопперу, активно жестикулируя свободной рукой. В тот момент я впервые почувствовал этот странный укол — не страх, не радость от нового знакомства, а какую-то холодную, колючую пустоту. Я делал то, что он советовал. Я был «нормальным». Я заводил друзей. Но почему-то именно в этот момент я чувствовал, что теряю его быстрее, чем если бы я просто промолчал.

***

До сих пор помню этот наивный, почти детский поступок. Вечером, когда дом погрузился в ту вязкую калифорнийскую полутьму, я сел за стол, вырвал чистый лист из тетради и зажег настольную лампу. Конус света выхватил мои дрожащие пальцы и чистую бумагу. Я решил подойти к этому как к задаче. Рационально. Взвешенно. Сверху размашисто вывел заголовок: «Плюсы и минусы: Борис и Клэр». Разделил лист пополам ровной вертикальной чертой.

Клэр.

Плюсы: Красивая. Правильная. Маме она точно понравится — она из тех девочек, что приносят печенье и вежливо здороваются. С ней не нужно воровать сигареты. С ней жизнь будет похожа на открытку: газоны, школа, колледж, тишина. Минусы: Я ничего не чувствую. Когда она касается моей руки, в голове не стреляет током, а в животе не сворачивается холодный узел. Она — как диетический чай без заварки. Пресно. Я перевел взгляд на правую колонку.

Борис.

Я замер, прикусив кончик ручки. Написать «плюсы» Бориса было почти невозможно, потому что всё в нем было сплошным, вопиющим минусом. Минусы: Пьет. Курит. Крадет всё, что плохо лежит. Матерится на русском так, что у мамы завяли бы уши. Постоянно втягивает меня в дерьмо. Уедет в Вегас. Оставит меня одного. Он — ходячая катастрофа, из-за которой я реву по ночам, уткнувшись в подушку. Плюсы: ... Я смотрел на пустое место под словом «плюсы». Рука замерла. И вдруг я понял, что не могу написать ничего конкретного. Как описать то, что он единственный, кто видит меня насквозь? Как написать про запах хлорки и табака, который стал для меня дороже кислорода? Как объяснить, что когда он называет меня «малым», я чувствую себя живым, а не просто тенью в углу? Я вывел одно единственное слово: Плюсы: Он. Я смотрел на этот листок, и мне стало тошно от самого себя. Вся эта математика чувств была жалкой попыткой обмануть неизбежное. Клэр была спасательным кругом, за который мне советовали ухватиться, чтобы не утонуть. Но Борис... Борис был той самой водой. Темной, глубокой, опасной водой, в которой я уже давно захлебнулся и, честно говоря, не хотел спасаться. В этот момент дверь скрипнула, и в комнату ввалился Борис. Он был в одном полотенце на бедрах, с мокрыми кудрями, с которых на ковер капала вода. — Что строчишь, малый? — хрипло спросил он, щурясь от света лампы. — Опять свою математику мучаешь? Лето же. Я инстинктивно накрыл листок ладонью, чувствуя, как краска заливает лицо. — Да так... — выдавил я. — Сочинение готовлю, заранее. Борис хмыкнул, подошел ближе и бесцеремонно оперся ладонями о мой стол, нависая надо мной. От него пахло мылом. — Смотри мне, — он заглянул мне в глаза, и в его взгляде на секунду промелькнуло что-то острое, ревнивое. — Не перетрудись. А то твоя Клэр решит, что ты слишком умный для нее. Он отстранился, насвистывая какой-то мотивчик, и рухнул на раскладушку. А я сидел, сжимая в кулаке листок, на котором под именем Клэр не было ничего, кроме пустоты, а под именем Бориса — вся моя жизнь.

***

А затем произошло то, чего я не совсем то и хотел. Знакомство Сары и Клэр. Столкновение двух миров, которые никак не должны были пересекаться в моей вселенной. Сара, в своем вечном бикини цвета «вырви-глаз», с кожей, уже тронутой калифорнийским загаром, и копной светлых волос, которые вечно пахли кокосовым маслом и сигаретами Бориса. И Клэр — в закрытом нежно-голубом купальнике, с аккуратно собранным хвостом и солнцезащитным кремом на носу. — О, так ты та самая подружка Уилла? — Сара протянула руку, унизанную дешевыми браслетами, которые звякали при каждом движении. Она окинула Клэр быстрым, оценивающим взглядом, в котором читалось легкое, почти снисходительное любопытство. — Я Клэр, — та улыбнулась своей идеальной улыбкой, протягивая руку в ответ. — А ты, должно быть, Сара? Борис в этот момент сидел на бортике, свесив ноги в воду. Он даже не обернулся. Он методично пускал кольца дыма, глядя куда-то на горизонт, где дрожало марево над автострадой. Но я видел, как напряглись его плечи. Девочки начали болтать. О чем-то совершенно пустом: о кремах от загара, о музыке, о том, как скучно в этом пригороде. Клэр смеялась, Сара травила какие-то байки, а я стоял рядом, чувствуя себя лишним. Я посмотрел на Бориса. Он наконец обернулся. Его глаза под мокрыми кудрями были темными, черными. Он перевел взгляд с Сары на Клэр, а потом — на меня. — Смотри, малый, — бросил он, кивнув на девушек. — Спелись. Теперь они вместе будут обсуждать, какой ты у нас правильный мальчик. — Борис, завали, — прошипел я, подходя ближе. — А что? — он пожал плечами, и капли воды скатились по его худой спине. — Клэр — отличная девчонка. Прямо как с картинки. Ты молодец. Мама будет в восторге. Он сказал это так просто, что мне захотелось его ударить. Сильно, наотмашь, чтобы он перестал притворяться, что ему все равно. Чтобы он перестал толкать меня к этой «правильной» жизни, в которой для него нет места. Сара в этот момент что-то прошептала Клэр на ухо, и та покраснела, бросив на меня быстрый, смущенный взгляд. Борис расхохотался — хрипло, надтреснуто — и резко нырнул в бассейн, подняв тучу брызг, которые окатили нас всех. Клэр вскрикнула, отряхиваясь, а я стоял и смотрел, как круги на воде расходятся всё шире и шире. Мой листок с «плюсами и минусами» в не сработал. План провалился. Потому что пока Клэр вежливо обсуждала погоду с Сарой, я мог думать только о том, как Борис сейчас там, под водой, и как сильно я хочу оказаться там вместе с ним.

***

Однажды мы все-таки пошли. Без девчонок. Дорога к карьеру казалась бесконечной. Борис шел впереди, пошатываясь, его мокрые кудри уже подсохли и спутались в безумный нимб. Он пинал камни своими разбитыми ботинками, и этот сухой звук — кх-тыщ, кх-тыщ — был единственным, что нарушало тишину. Когда мы наконец выбрались на бетонный край, Борис сел, свесив ноги в пустоту. Внизу темнела вода, неподвижная и глубокая, как провал в памяти. Он достал зажигалку, щелкнул ею пару раз, глядя на огонек, и закурил. — Ну и как тебе? — спросил он, не оборачиваясь. Дым от его сигареты лениво поплыл в мою сторону. — Что «как»? — я сел рядом, но чуть поодаль, стараясь не касаться его плечом. — Клэр твоя. И Сара. Прямо идиллия, малый. Две подружки, две судьбы. Скоро будем парами ходить в кино, жрать попкорн, обсуждать, какую микроволновку купить в кредит через пять лет. — Ты придурок, Борис, — тихо сказал я, глядя на свои колени. — Ты правда думаешь, что если я буду водить за руку Клэр, то я... я стану другим? Борис затянулся так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул. Он долго молчал, выпуская дым ноздрями. — Я думаю, что тебе так будет легче, — наконец произнес он, и это было самое близкое к правде, что он когда-либо произносил. — Тебе, малый. Не мне. Мне-то по херу, я сорняк, я везде приживусь. А ты... ты домашний цветок. Тебе нужен полив, солнце и заборчик, чтобы козлы вроде меня не вытоптали. Он не признался, что ревнует. Не признался, что ему больно видеть меня с кем-то другим. Он просто сидел на краю обрыва, маленький и потерянный на фоне огромного калифорнийского неба, и пытался «спасти» меня единственным доступным ему способом — оттолкнув подальше. — А если я не хочу легче? — я повернулся к нему. Борис наконец посмотрел на меня. Его глаза были сухими, лихорадочными. Он медленно протянул руку и щелкнул меня по носу, как маленького. — Захочешь, — бросил он, отворачиваясь к воде. — Когда я уеду, очень захочешь, чтобы рядом была какая-нибудь Клэр, которая просто будет спрашивать, как прошел твой день, а не выворачивать тебе душу наизнанку каждым своим вздохом.

***

Август неминуемо приближался, наползая на город тяжелым, неподвижным зноем. Мы начали гулять каждый день — этакая симметричная, идеально выверенная картинка: я с Клэр, Борис с Сарой. Четверо подростков на выцветших калифорнийских улицах, смех, мороженое, бесконечные пустые разговоры о будущем, в которое я не верил ни на секунду. Мама сияла. Каждый раз, когда мы заходили в дом за лимонадом, она провожала нас таким взглядом, будто мы с Клэр уже выбрали сервиз на свадьбу. Она видела, что всё идет «хорошо». Видела, как я вежливо открываю Клэр дверь, как мы сидим на веранде, листая альбомы с репродукциями. Для неё это было исцелением — её тихий, вечно печальный Уилл наконец-то обрел почву под ногами. Только вот ни черта хорошего в этом не было. Это была изощренная, медленная пытка. Пока Клэр рассказывала мне о своих планах на художественный колледж, я краем глаза следил за Борисом. Он шел впереди с Сарой, закинув руку ей на плечи, и я видел, как его пальцы непроизвольно барабанят по её ключице— тот самый ритм, который он отбивал на моем подоконнике, когда нервничал. Иногда наши взгляды встречались — случайно, поверх голов девчонок. И в эти секунды воздух между нами становился густым. — Уилл, ты меня вообще слушаешь? — Клэр мягко коснулась моего локтя. — Да, конечно, — я выдавил улыбку, от которой сводило челюсть. — Колледж. Это здорово. А внутри всё кричало. Я чувствовал себя предателем. Предателем самого себя, потому что позволял ей держать себя за руку, пока всё мое существо было там, в двух метрах впереди, в пропахшем табаком пальто Бориса. Мама заглядывала ко мне перед сном, поправляла одеяло и шептала: — Я так рада за тебя, родной. Борис — молодец, он на тебя хорошо влияет. Я закрывал глаза и кивал, чувствуя, как в горле закипает горький, ядовитый смех. Да, мама. Хорошо влияет. Так хорошо, что я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается эта выжженная пустыня, которую он оставит после себя через пару недель.

***

Клэр позвонила в четверг вечером. Ее голос в трубке звучал непривычно тонко, с той самой отличнической решимостью, от которой мне всегда хотелось спрятаться в шкафу. Она пригласила меня в кино — на какой-то новый фильм, о котором трубили из каждого утюга, а потом «просто погулять по набережной, только вдвоем». Без Сары. И, что важнее, без Бориса. Я промямлил что-то утвердительное, чувствуя, как липкий стыд оседает на языке. Борис стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Он слышал всё. Он крутил в пальцах незажженную сигарету, и его взгляд — мутный, тяжелый — пригвоздил меня к месту. Когда я положил трубку, он не шелохнулся. Мы были одни в коридоре; из кухни доносился звон тарелок — мама и Хоппер о чем-то мирно спорили, не подозревая, что здесь, в метре от них, назревает катастрофа. — «Только вдвоем», а, малый? — Борис хмыкнул, и в этом звуке было столько яда, что хватило бы отравить весь бассейн. — Романтика. Попкорн, потные ладошки... Может, даже до поцелуя дойдет, если ты не упадешь в обморок от собственной правильности. — Борис, заткнись, — я попытался пройти мимо него в комнату, но он преградил путь, выставив руку. — Что, правда глаза колет? Ты же этого хотел, да? Ну давай, иди. Надень свою самую чистую рубашку, причешись... — Ты же сам этого хотел! — сорвался я на шипение, едва сдерживая голос, чтобы не привлечь внимание родителей. — Ты сам меня к ней подталкивал! Весь август ты только и делал, что играл в эти чертовы двойные свидания! Что не так, Борис? Что тебе опять не нравится? — Мне не нравится, что ты превращаешься в гребаную тряпку! — выплюнул он, и его глаза лихорадочно блеснули. — Ты смотришь на нее и делаешь вид, что тебе не тошно. Ты врешь ей, врешь матери, а главное — ты врешь мне! Мы стояли друг против друга, тяжело дыша. В воздухе искрило. Я смотрел на его острые скулы, на его грязные кудри, на эту чертову зажигалку в его руке и вдруг почувствовал такую невыносимую, острую жалость к нам обоим, что стало трудно дышать. Я сделал шаг вперед, почти касаясь его груди. — Хочешь, я отменю? — прошептал я, глядя ему прямо в глаза. — Только скажи одно слово, Борис. Хочешь, я никуда не пойду? Борис замер. Его рука, преграждавшая мне путь, заметно дрогнула. Весь его напускной гнев на секунду осыпался, обнажив что-то пугающе беззащитное, что-то, что он так старательно прятал за маской циника и пьяницы. Он смотрел на меня так, будто я только что ударил его под дых. Секунда. Две. Пять. — Ничего я не хочу. Иди куда хочешь. Мне по херу. — наконец выдавил он, отворачиваясь. Голос его стал глухим и безжизненным. Он резко развернулся и ушел в комнату, хлопнув дверью так, что в коридоре задрожали фотографии в рамках. Я остался стоять в пустом коридоре, сжимая в руке телефонную трубку. Победа оказалась горькой на вкус. Я предложил ему правду, но он, как всегда, предпочел свою любимую ложь.

***

Я вернулся поздно. Кино было бесконечным, приторным и шумным, а прогулка по набережной — еще хуже. Клэр что-то щебетала, прижимаясь к моему плечу, а я чувствовал себя манекеном, набитым опилками. Когда я наконец дошел до дома, в окнах уже было темно. Бориса в комнате не было. Раскладушка стояла нетронутой, вызывающе пустой. Я знал, где он. Это было единственное место, где в этом доме можно было спрятаться от всех — и от самого себя тоже. Я вылез через окно в коридоре на плоскую часть крыши, стараясь не шуметь. Он сидел на самом краю, свесив ноги, спиной ко мне. Рядом стояла початая бутылка дешевого вина, украденная, скорее всего, из кладовки Хоппера. Ветер шевелил его спутанные кудри, и в лунном свете он казался какой-то странной, изломанной горгульей. Я сел рядом. Молча. Борис даже не обернулся. Он сделал долгий глоток прямо из горлышка, поморщился и протянул бутылку мне. — Ну как? — голос его был сиплым, прокуренным насквозь. — Обслюнявил свою отличницу? — Мы просто гуляли, Борис. — Просто гуляли, — передразнил он, криво ухмыляясь ночному небу. — «Просто» у тебя никогда не бывает, малый. Он всё еще гнул свою линию. Даже здесь, наедине с темнотой и алкоголем, он продолжал возводить этот дурацкий забор между нами. — Я же спросил тебя тогда, — я посмотрел на его профиль, на острый нос и плотно сжатые губы. — Спросил, отменить ли мне всё это. Ты сказал «иди». Почему ты злишься теперь? Борис резко повернулся ко мне. Его глаза блестели — не то от вина, не то от какой-то внутренней лихорадки. — А что я должен был сказать? «Останься со мной, Уилл, давай вместе пойдем на дно»? Ты думаешь, я такой эгоист? — Да при чем тут эгоизм! — я почти крикнул это в пустоту двора. — Зачем ты всё это устроил? Признайся уже хоть раз. Признайся, что тебе не всё равно! Борис замер. Бутылка в его руке опасно наклонилась. Секунду мне казалось, что вот сейчас он сломается. Что он отбросит это свое паясничанье, схватит меня за воротник и скажет правду. Но он только хмыкнул. Коротко, сухо. — Ты много о себе воображаешь, малый, — бросил он, снова отворачиваясь к горизонту. — Я устроил это, потому что мне надоело смотреть на твою кислую мину. Хотел, чтобы у тебя была нормальная девка. Чтобы ты хоть немного расслабился. А злюсь я... злюсь, потому что вино дерьмовое. И потому что в этом городе даже сдохнуть скучно. Он не признался. Даже под страхом смерти не признался бы. Он снова приложился к бутылке, а потом вдруг лениво откинулся назад, на холодный битум крыши, закинув руки за голову. — Ложись, — скомандовал он. — Смотри, звезды какие. В Вегасе таких нет, там неон всё забивает. Я лег рядом. Наши плечи соприкасались — через ткань его пальто и моей рубашки я чувствовал его лихорадочный жар. Мы лежали так долго, глядя в бездонное черное небо, и я понимал, что эта его ложь — самая жестокая форма заботы, на которую он был способен. Он выталкивал меня из своей жизни, как выталкивают из горящего дома, не заботясь о том, что на улице мороз. — Борис? — позвал я тихим шепотом. — М-м? — Ты ведь всё равно уедешь, да? Он промолчал. Я нащупал его руку в темноте. Его ладонь была шершавой, в каких-то вечных царапинах, пальцы — ледяными, но внутри, казалось, пульсировало то самое лихорадочное электричество, которое не давало ему покоя. Борис не вздрогнул. Он не отстранился, не отшутился и не убрал руку с тем самым привычным «ты чего, малый?». Он просто переплел свои пальцы с моими. Крепко. Мы лежали на холодном, пахнущем гудроном покрытии крыши, глядя в это огромное, равнодушное калифорнийское небо. Борис затянулся, кончик сигареты ярко вспыхнул, на мгновение осветив его острый профиль и тени под глазами. Он лениво протянул руку с зажатой между пальцами «Мальборо» мне. Я взял её, вдохнул этот горький, едкий дым, который уже давно стал для меня роднее кислорода, и вернул обратно. Мы передавали сигарету друг другу по очереди, молча, как какой-то священный артефакт. В этом жесте было больше правды, чем во всех словах, которые мы так и не решились произнести. Нам не нужно было «признаваться». Признания — это для таких, как Клэр, для правильных мальчиков и девочек, которые знают, как называть свои чувства. А у нас не было названий. Была только эта крыша, эта бутылка и одна сигарета на двоих. Я чувствовал, как его большой палец медленно, почти невесомо поглаживает мою тыльную сторону ладони. Это было странно. — Ты ведь не забудешь? — спросил я, и мой голос прозвучал жалко в этой пустоте. — Что «не забуду»? Как ты с Клэр под ручку ходил? — он попытался вернуть привычный яд в голос, но не вышло. Получилось просто грустно. — Нас. Борис замолчал. Он сделал последний глоток из бутылки и отставил её в сторону. Потом он повернул голову ко мне, и в его глазах, отражавших лунный свет, я увидел такую невыносимую, черную бездну, что мне стало страшно. — Тебя забудешь, как же, — прошептал он. — Ты же у меня под кожей сидишь, Уилл. Как заноза. Гноишься там, а вытащить — сдохну. Он снова отвернулся к звездам, но руку не отпустил. Мы так и пролежали до самого рассвета, пока небо не начало сереть, приобретая тот самый стальной оттенок, который предвещал его отъезд. Мы не спали. Мы просто держались друг за друга, передавая окурок, пока он не обжег пальцы, и эта короткая, острая боль была единственным реальным доказательством того, что мы всё еще живы.

***

Когда Борис уезжал, воздух в прихожей казался густым, как клейстер. Я стоял, вросши в половицы, и чувствовал, как правая рука зудит, жжется — невыносимый, животный зуд, шептавший: «Вцепись. Вцепись в этот рукав его дурацкого, вечно пыльного пальто, вырви клок шерсти, только не дай ему шагнуть за порог». Горло раздирало. Те слова, которые мы делили ночью на крыше вместе с дымом одной сигареты, теперь застряли комом где-то на уровне ключиц, царапая слизистую острыми краями. Мама впихнула ему в руки пакет с едой, суетилась, поправляла воротник, будто он был её вторым сыном. Хоппер стоял в стороне, тяжело оперевшись на дверной косяк, и просто кивнул Борису — коротко, по-мужски, с тем самым пониманием, от которого мне становилось тошно. За окном послышался настойчивый сигнал клаксона. Это были родители Сары. Они согласились подбросить Бориса до Лас-Вегаса. Борис уезжал с ними не по своей воле, а по нелепой случайности, из-за того, что у него не было ни цента, ни собственного дома, ни права выбора. — Бывай, малый! — выкрикнул он, уже занося ногу над порогом. Его фирменное, его звонкое, его убивающее меня наповал. Я изобразил жалкое подобие улыбки. Мышцы лица слушались плохо, губы дрожали, и я прикусил изнутри щеку, чувствуя вкус железа. Сделал вид, что всё в порядке. Что в груди не разверзлась черная дыра. Я увидел, как Сара вылезла из родительской машины, взяла его за руку — за ту самую, за которую еще вчера держал его я, — и потащила к дверце. А я смотрел и с места не мог сдвинуться. Это мой Борис, мой. Только со мной он улыбается по-настоящему, только со мной он курит чертовы сигареты и пьет это вонючее пиво, которое я терпел всё лето. Это мой Борис, не Сары, больше ничей. Я начинал скучать уже сейчас, когда видел, как он залезает на заднее сиденье к чужим людям. Машина взревела, выплюнув облако сизого дыма. Борис высунулся из окна, помахал рукой — не мне, а всем нам сразу, — и они тронулись. Я стоял на крыльце до тех пор, пока пыль на дороге не улеглась, а звук мотора не превратился в едва слышное гудение шмеля. Рука всё еще жглась. Я развернулся и пошел в дом, зная, что сейчас зайду в свою комнату, увижу пустую раскладушку и впервые по-настоящему пойму, что такое тишина.