California 1986: A new life?

Разогретый бетон жёг сквозь джинсы. Я сидел на краю выступа, уставившись в пустоту за заправкой, где колыхалось жёлтое марево полей. Из-за угла вынырнул парень — костлявый, в засаленной куртке и с копной нечесаных кудрей. Он не спросил разрешения, просто притерся плечом, усаживаясь рядом. От него несло табаком и каким-то едким одеколоном. — Чё, тоже ждешь, пока бак зальют? — парень хрипло усмехнулся. Голос у него был низкий, с тяжелым, перекатывающимся акцентом. Я вздрогнул и плотнее прижал к себе рюкзак. — Вроде того. — Тоска, да? — незнакомец выудил из кармана мятую пачку, взял сигарету и чиркнул зажигалкой. — Сдохнуть можно. Куда едете? — В Калифорнию. — Pizdets, — парень выдохнул струю дыма прямо в жаркий воздух и закинул голову назад. — Все прутся в эту дыру. Мой старик тоже воет: «Борис, там солнце, там деньги, там рай». А по мне — везде дерьмо, только декорации меняются. Я Борис, кстати. А ты какой-то... пришибленный. Тебя обидел кто? Я наконец посмотрел на него. Борис выглядел так, будто не спал неделю, но в глазах у него горел какой-то шальной, пугающий интерес. — Нет. Просто... не хочу уезжать. Друзья остались там. — Друзья — это временно, — Борис махнул рукой с ободранными костяшками. — Сегодня клянутся в верности, завтра ты их даже не вспомнишь. Или они тебя. Vot tak. Главное, что у тебя в голове осталось. Он бесцеремонно кивнул на торчащий из рюкзака край альбома. — Рисуешь? Покажи. — Это личное. — тихо отрезал я. — Да ладно тебе, не жадничай. Я же вижу — ты не цветочки там малюешь. У тебя взгляд такой... как будто ты в подвале полгода просидел без света. Знакомая тема. Я на секунду отвлекся от странного парня и обернулся. Там, у старого шевроле, Джойс что-то увлеченно доказывала Хопперу, придерживая рукой край тяжелой коробки. Джим кивал, вытирая пот со лба, и перехватил ношу, едва заметно коснувшись плеча Джойс. — Твои? — Борис проследил за его взглядом, щурясь от дыма. — Мамаша боевая. А легавый... это твой старик? — Не совсем. — тихо ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Это Хоппер. Он шериф. Борис выдал короткий, лающий смешок и сплюнул в пыль. — Шериф? Типа закон и порядок под одной крышей? Весело тебе, малый. Мой батя, если видит копа, у него сразу рука под сиденье лезет. Профессиональная деформация, понимаешь? Он затянулся в последний раз и щелчком отправил бычок в сторону ржавого мусорного бака. Попал точно в цель. — И че, они тебя спасают? От тех монстров в альбоме? Я покачал головой, не отрывая глаз от матери. — Они думают, что спасают. Они думают, что в Калифорнии всё... ну, заживет. Как царапина. — Ни черта не заживет, — отрезал Борис, и в его голосе внезапно пропала вся насмешка. Он подался вперед, обдав Уилла запахом перегара и дешевого табака. — Если ты внутри сломан, переезд — это просто смена свалки. Ты возишь свои дыры с собой в багажнике. Vsegda. Он бесцеремонно протянул руку и постучал костлявым пальцем по моей груди, прямо там, где под кожей бешено колотилось сердце. — Но ты живой. Это уже прогресс. У нас в Неваде такие, как ты, либо становятся легендами, либо дохнут в первую неделю. Ты постарайся не сдохнуть, ладно? А то рисовать монстров будет некому. Я коротко, надломленно хмыкнул и отвел взгляд в сторону бензоколонок. Смех вышел сухим, непривычным, словно я давно не пользовался этими мышцами лица. Этот костлявый парень в засаленной куртке был... интересным. Неправильным. Он был как заноза, которую не хочется вытаскивать. Борис замер, не сводя с меня глаз. Минуту, может, больше, он просто сканировал мое лицо, словно пытался разгадать шифр или понять, насколько я «сломан». Ветер донес запах горячего асфальта и дешевого освежителя воздуха из магазина. Наконец Борис снова полез в карман, выуживая помятую пачку. — Цыганочку знаешь? — спросил он, не оборачиваясь. Я непонимающе моргнул. — Нет. Какую еще цыганочку? Песню? — E-e, durak, — Борис беззлобно осклабился, зажимая сигарету в углу рта. Огонек зажигалки на мгновение высветил его острые скулы. — Да не настоящая цыганка. Прикол такой. Из уст в уста, понимаешь? Он глубоко затянулся, так что кончик сигареты болезненно ярко вспыхнул в тени заправки. Борис задержал дыхание, его грудь расширилась, а глаза хитро прищурились, глядя на меня в упор. Он подался вперед, сокращая расстояние до минимума. — Давай, — выдохнул он сквозь плотно сжатые зубы, и тонкая струйка серого дыма скользнула из уголка его губ. — Вдыхай. Это как поцелуй, только честнее. Дым не врет, малый. Он заходит прямо в легкие. Я застыл, чувствуя, как внутри всё задеревенело от странного, лихорадочного любопытства. Лицо Бориса было совсем близко — поры на коже, запах табака, темные круги под глазами и этот шальной, кошачий взгляд. — Я не... я никогда не курил, — прошептал я, но не отодвинулся. — А я не предлагаю тебе курить, — Борис подался еще ближе, так что их дыхание почти смешалось. — Я предлагаю тебе podelitsya. Ну же, не будь девчонкой. Борис не торопился. Он смаковал момент, глядя на меня так, будто я был редким насекомым, которое вот-вот улетит. Он снова глубоко затянулся, набрал полный рот горького дыма и медленно подался вперед. Я застыл. Между нашими лицами осталось сантиметров десять, не больше. Я видел каждую ворсинку на грязном воротнике куртки Бориса, видел тонкий шрам у него над бровью. Сердце бухало где-то в горле, мешая дышать, а в голове набатом стучало: «Уйди, это неправильно, Джим увидит». Но я не шевелился. Борис приоткрыл губы, и сизый, тяжелый дым лениво повалил наружу, зависая в неподвижном воздухе между ними. — Ну? — одними глазами скомандовал Борис. — Чего замер? Глотай. Я, зажмурившись, подался навстречу и вдохнул. Дым был горячим и на вкус отдавал чем-то жженым, противным, но вместе с тем странно сладким. Я почувствовал, как легкие обожгло, и тут же зашелся в глухом, надрывном кашле, согнулся пополам, упершись лбом в собственные колени. Борис расхохотался — громко, запрокинув голову, так что его кудри затряслись. Он хлопнул меня по спине ладонью, и удар вышел тяжелым. — Krasava! — выкрикнул он, сквозь смех. — Первый раз всегда как будто кирпич проглотил, да? Я наконец выпрямился, утирая выступившие слезы. Горло горело, но в голове внезапно стало удивительно пусто и легко. Весь страх перед Калифорнией, вся тяжесть переезда на секунду просто растворились в этом дурацком табачном облаке. — Это... ужасно, — прохрипел я, пробуя на вкус горечь на губах. — Просто гадость. — Конечно, гадость, — Борис довольно ухмыльнулся, рассматривая догорающую сигарету. — Всё самое интересное в этом мире — это немного гадость. Ты привыкай. А то так и останешься мальчиком в чистой рубашке. Он вдруг протянул руку и бесцеремонно взъерошил мои волосы. — Зато теперь у тебя взгляд другой. Не такой... дохлый. Борис замолчал. Его смех оборвался так же резко, как и начался. Он медленно опустил взгляд на мои губы, чуть дрожащие после кашля. На мгновение показалось, что он хочет что-то сказать или... Я почувствовал, как жар прилил к щекам. Борис смотрел на мои губы долго, с каким-то странным, жадным любопытством, будто видел их впервые. А потом так же медленно поднял взгляд выше, вцепившись в мои глаза. Мимо с воем пронесся грузовик, обдав нас волной горячего воздуха, но ни один из нас даже не моргнул. — Борис! Sukin syn, живей! Мы не на курорте! — надрывный, прокуренный голос отца Бориса полоснул по тишине, как бритва. Борис вздрогнул. Весь его вальяжный вид испарился, плечи привычно дернулись, а в глазах на секунду мелькнула чистая, злая досада. Он опомнился и резко отпрянул, чуть не сбив меня с бетонного выступа. — Да иду я, papa! — гаркнул он, даже не оборачиваясь на крик. Борис сунул руку в карман, выудил облезлую пластиковую зажигалку и почти силой впихнул её мне в ладонь, сжав мои пальцы своими — жесткими и холодными. — На. Бери, — бросил он, и его акцент стал еще тяжелее, слова пошли вперемешку. — Будет тебе вместо сувенира. Чтобы в своей Калифорнии не забыл, как дым пахнет. Я растерянно посмотрел на подарок. — Но я же не курю. — И не надо, — Борис уже спрыгнул на землю и начал пятиться к пикапу, загребая пыль разбитыми кроссовками. — Просто оставь. Чтобы знал: не все вокруг такие правильные и чистые. Рисунки свои не бросай, слышишь? Они у тебя... strannye. Честные. Не дай им это из тебя вытравить. Он на секунду замер, глядя на меня так, будто хотел сказать что-то еще, но отец снова нажал на клаксон — длинно и надрывно. — Не пропадай, малый! — крикнул Борис, развернулся и бегом бросился к машине. Он запрыгнул на сиденье, когда пикап уже рванул с места, выплевывая в жару облако вонючего газа. Я остался сидеть, сжимая в кулаке теплую пластмассу. Во рту всё еще стоял горький привкус табака, а в ушах — этот хриплый, перекатывающийся голос. — Уилл! Давай живей, нам еще триста миль пилить! — Хоппер нетерпеливо хлопнул ладонью по крыше их шевроле. Я вздрогнул, сунул зажигалку в карман и спрыгнул с выступа. Ноги затекли, в колене что-то неприятно щелкнуло. Я побрел к машине, глядя под ноги на трещины в асфальте. Внутри всё как-то странно онемело. Горло противно чесалось, хотелось сплюнуть этот привкус табака, но в то же время я ловил себя на том, что то и дело облизываю губы. — Ну наконец-то, — Джойс встретила меня у двери. Она сразу полезла ко мне, трогая лоб и оглядывая шею. — Господи, Уилл, ты весь пятнами пошел. И глаза красные. Тебе плохо? — Мам, нормально всё, — я увернулся от её рук, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Просто душно там было. Надышался... бензином. Я залез в машину, на заднее сиденье, которое уже было забито какими-то коробками и пледами. Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим звуком, отрезая меня от заправки, от Бориса и от этого странного чувства свободы. Хоппер завел двигатель и посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Нахмурился, явно что-то принюхиваясь, но промолчал — только включил радио на какую-то бодрую, тошнотворно веселую волну. Я отвернулся к окну. Нащупал в кармане твердый пластик зажигалки и придавил его пальцем. В голове всё еще крутилось это короткое: «Не дай им это из себя вытравить». Я закрыл глаза, понимая, что в этой набитой вещами и семейной заботой машине мне сейчас гораздо теснее, чем было там, на бетонном выступе, рядом с парнем, который даже не знал его фамилии.