California 1986: A new life?

Честно говоря, дорогу до Калифорнии я помню плохо. В салоне разливалась какая-то попса с местного радио, а Джим с мамой вечно о чем-то спорили. — Нет, я сразу сказала, что туда этот комод не пойдет! — доносился с переднего сиденья голос мамы. — Но ты зачем-то меня уговорил. Теперь он лежит мертвым грузом в багажнике и просто занимает место. — Да прекращай ты, — глухо отзывался Хоппер, не отрываясь от дороги. — Перекрасим, если что. Впишем как-нибудь. И вот так всю дорогу. Бла-бла-бла. Я бы, может, даже присоединился к их «серьезным» и таким важным разговорам о стоимости бензина или о том же самом комоде, да только мысли мои крутились вокруг гладкого прямоугольника, который я всю дорогу вертел в руках. Борис. Что же ты за человек такой? Весь мой мир — правильный, понятный, с друзьями, к которым я привык, — остался где-то позади. А впереди было что-то совсем другое. Эта его полная противоположность. Где сейчас этот парень? Только сейчас до меня дошло, что я ни черта про него не узнал. Куда он едет? Зачем? Он упоминал Неваду, но мне это ничего не дает. Отец у него какой-то тиран. Я хоть и не понял половину из того, что он ему орал, но и так ясно: ничего доброго или ласкового там не было. Борис от одного его голоса сразу стал каким-то другим, дерганым. Не прибил ли он его там по пути? Я вертел зажигалку в кармане, чувствуя пальцами каждую царапину на пластике. Странно всё это.

***

Машина подпрыгивала на кочках, и спустя десять минут своих бесконечных мыслей я все-таки уснул. И проспал всю дорогу до нашего нового дома. Началась возня, отчего я и проснулся: мама хлопнула дверью, открылся багажник, зашуршали сумки и пакеты. Хотелось, чтобы вся эта история с переездом закончилась как можно скорее. Я вылез из машины и огляделся. Дом был типичной калифорнийской коробкой — светлый, с низким скатом крыши и совершенно чужим фасадом. Не Хоукинс, не наш старый дом, а что-то стерильное и безликое. За домом виднелся кусок заднего двора, огороженный высоким забором, а прямо перед ним — бассейн. Никаких деревьев, никакой привычной зелени, только бетон и эта пустая прямоугольная яма с водой. Я потянулся, чувствуя, как затекли мышцы. В кармане джинсов неприятно давил жесткий край зажигалки. Хотя вроде все не так уж и плохо, наверное. Минут тридцать мы возились только с одними вещами, просто перетаскивая их туда-сюда. — Я предлагал все продать, Джойс. — Как я могу продать то, что наживала всю жизнь? — в голосе мамы звенело привычное упрямство. И все в таком духе. Пока они продолжали свои споры, я поднялся на второй этаж. Там было всего пара комнат, в одной из них — собственная ванная. Сто процентов, это моя. Комната была пустой — до такой степени, что мои шаги казались оглушительно громкими. Стены выкрасили в какой-то блеклый, пыльно-бежевый цвет. В центре стояла старая кровать на скрипучих железных ножках, застеленная тонким, почти прозрачным одеялом. Запах дешевого чистящего средства и пыли — вот и весь уют. Окно выходило прямо на задний двор: через стекло я видел бассейн, похожий на большой голубой глаз, в котором отражалось закатное небо. Рядом — маленькая дверь в ванную. Я заглянул туда: холодный кафель, белая раковина, зеркало, в котором я увидел свое отражение — растрепанный, с кругами под глазами. Совсем чужой для этого места человек. Я прошел к кровати и сел на край. Пружины жалобно взвизгнули, как будто им было неприятно, что их потревожили. Я засунул руку в карман. Зажигалка лежала там — холодная, твердая, весомая. Единственный настоящий предмет в этом пространстве. Я достал её и положил на подоконник. Она смотрелась там как дикий зверь в зоопарке — потертый пластик на фоне идеальной, скучной чистоты.

***

К вечеру дом уже казался поживее: мама расставила посуду, на кухне что-то шкворчало. А я просто слонялся без дела. Помочь мне было нечем, да мама и не давала. — Не детское это дело, Уилл, иди отдыхай, — говорила она, не оборачиваясь от плиты. Она хотела как лучше, я понимал. Но уже тогда эта тошная забота душила меня сильнее, чем пыль в коробках. Что мне тут теперь делать? Идти в новую школу? Заводить новых друзей? Я даже думать об этом не хотел. Я снова поднялся наверх, в свою «стерильную» комнату. Свет уличного фонаря падал на подоконник, прямо туда, где лежала зажигалка. В этой темноте она казалась единственным знакомым объектом во всем этом огромном, пустом доме. В голове всплыло лицо Бориса, его наглый взгляд и этот хриплый голос, который всё еще звучал где-то на задворках сознания. Интересно, он сейчас тоже сидит в какой-нибудь такой же пустой комнате? Или уже успел вляпаться в очередную историю? Я подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Бассейн внизу выглядел как черная дыра в земле. Калифорния. Все говорят, что это рай, но пока я видел только бетон, тишину и кучу чужих вещей, которые мы зачем-то притащили сюда из другой жизни.

***

— Уильям! Подъе-е-ем! Я кое-как оторвался от деревянной подушки. Будильник на пыльном комоде показывал 9:35. Вот этого я хотел меньше всего, хотя понимал, что неизбежно. Сейчас мама с Хоппером будут колесить по всей Калифорнии в поисках мебели, новых перьевых подушек и всякой ерунды. Мама загорелась идеей с новой посудой еще до переезда, а теперь нашла вескую причину воплотить все свои хотелки в реальность. За завтраком я попытался отмахнуться: «Мам, может, я дома останусь? Чем я вам помогу?» На что услышал лишь привычное: «Даже слышать не хочу, Уилл. Мы семья, твое мнение тоже важно. Едешь с нами, одевайся.» В Калифорнии было жарче, чем в Хоукинсе, несмотря на то что стоял конец августа. На дворе, кстати, 1986 год. Это значит, что меньше чем через пару недель я пойду в девятый класс. Рад ли я? Возможно, был бы, если б это происходило в Хоукинсе. Но сейчас я даже не понимал, что чувствую. Через пару часов мы все же выехали. Я сидел на заднем сиденье, прилипая спиной к обшивке, и смотрел, как за окном мелькают пальмы и бесконечные бетонные развязки. Хоппер за рулем постоянно что-то обсуждал с мамой, они спорили о том, какой стол лучше впишется в гостиную. Я не слушал. Рука сама собой потянулась в карман джинсов. Я нащупал там зажигалку. Холодный металл и дешевый пластик. Я не знал, зачем взял её с собой, но выпускать из пальцев не хотелось. Она была единственной вещью, которая напоминала мне, что вчерашний день был настоящим, а не просто сном. — Уилл, ты как там? Не душно? — Хоппер мельком глянул на меня в зеркало заднего вида. — Нормально, — буркнул я, отвернувшись к окну. В голове опять всплыл тот рыжий пикап, облако выхлопных газов и голос Бориса. Интересно, в какой стороне сейчас Невада? Мы ехали куда-то вперед, в их «новую жизнь», а мне почему-то хотелось попросить Хоппера развернуться и дать по газам обратно — туда, где остались мои друзья, где не было этого невыносимого калифорнийского солнца, от которого плавился асфальт. Но я молчал. Что тут скажешь? Опять всё та же история: я просто сижу в машине и еду туда, куда меня везут.

***

— Джим, нет, это не тот цвет, ты видишь, они разные. — Не вижу, одинаковые они. Я ходил вдоль стеллажей, рассматривая всё подряд. В этом огромном магазине мебели было столько всего, что у меня рябило в глазах. Слишком много выбора, слишком много пространства — в Хоукинсе у нас всё было попроще, роднее. А тут всё будто из рекламы, которую показывают по телевизору. Мама продолжала спорить с Хоппером у стенда с кухонными стульями. Они выглядели так, будто обсуждают государственные тайны, а не то, на чем нам сидеть во время завтрака. — Ладно, мам, бери любые, — буркнул я, проходя мимо. Мне было плевать на стулья. Я засунул руки в карманы и пальцами снова нащупал ту самую зажигалку. Странное чувство — иметь при себе что-то чужое, что-то, что осталось от парня, чье имя я узнал всего сутки назад. Я отстал от них и завернул в отдел с лампами. Там было тихо и темно, лишь пара светильников горела желтым, приглушенным светом. Я остановился, прислонившись спиной к холодной металлической полке. Хотелось просто выдохнуть, но в этом воздухе пахло только новизной и дешевым пластиком. Я вытащил зажигалку и повертел её в руках. Обычная вещь, дешевка, а в этом чистом, навороченном магазине она смотрелась как какой-то контрабандный предмет. Нажал на колесико — в воздухе щелкнуло, но огня не было, только какой-то внутренний скрежет. Я снова спрятал зажигалку обратно, как будто совершил что-то противозаконное. В этой тишине магазина мне вдруг отчетливо не хватило того запаха табака и гари, который тогда, на заправке, казался мне почти удушливым. Теперь он казался чем-то, по чему я уже начинал скучать.

***

Мама заказала доставку: новые стулья и еще пару вещей из мебели должны были приехать завтра ближе к обеду. По пути мы заехали в магазин и купили посуды. Мама ворчала, что нормальных кастрюль там днем с огнем не сыщешь, а Хоппер мягко напоминал, что денег у нас не так уж и много. Почему вообще Калифорния? Почему именно она? Из задумчивости меня вытянул голос мамы: — Родной, мы приехали. Школа. Сегодня мы подаем документы. Я посмотрел на здание — длинное, двухэтажное, с кучей окон и припаркованных велосипедов. Вокруг гудели старшеклассники, кто-то смеялся, кто-то орал через всю парковку. Всё это казалось декорациями к фильму, а я будто случайно оказался на съемочной площадке, хотя меня сюда никто не звал. — Ну что, идем? — Хоппер хлопнул меня по плечу, и я почувствовал, как внутри все сжалось. Я вышел из машины. Воздух здесь был другой, сухой и какой-то слишком яркий. Я поправил сумку на плече, чувствуя, как зажигалка в кармане неприятно бьет по бедру при каждом шаге. — Мам, может, я подожду здесь? — я кивнул на скамейку у входа. — Уилл, нет. Иди с нами, — отрезала мама, поправляя прическу. Я поплелся за ними к главным дверям. Девятый класс. Новая школа. Новые люди. И, судя по всему, новая порция вранья о том, как у меня «все отлично». Я смотрел на затылок Хоппера и думал: интересно, в этой школе тоже есть такие, как Борис? Или здесь все такие же правильные, как эти идеально ровные пальмы вдоль дороги? Я шел за ними, разглядывая кроссовки. Асфальт был залит таким ярким солнцем, что хотелось зажмуриться. Вокруг шумели люди, гремели дверцы машин, кто-то перебрасывался мячом, но я словно был под водой. Секретарша в приемной оказалась женщиной с натянутой улыбкой и слишком идеальной прической. Пока мама увлеченно рассказывала ей про оценки и «тяжелый период адаптации», я просто пялился в стену. — Уильям Байерс? — она посмотрела на меня поверх очков. — Надеюсь, ты быстро впишешься в коллектив. У нас тут очень… открытые ребята. «Открытые». Ага. Сейчас. Я лишь кивнул, чувствуя, как от этого вранья внутри всё неприятно зудит. Хоппер положил тяжелую руку мне на затылок, слегка сжав. Жест был добрым, но сейчас он только раздражал. — Ну вот и всё, — мама выглядела довольной, будто мы только что купили билет в счастливое будущее. - Теперь ты официально ученик старшей школы. Мы вышли обратно на жару. — Слушай, Уилл, — Хоппер остановился у машины и повернулся ко мне, — я знаю, что это непросто. Но дай этому месту шанс. Может, тут не так уж и плохо. Я посмотрел на него. Он искренне верил в то, что говорил. От этого становилось еще паршивее. — Ага, — выдавил я. — Постараюсь. Мы сели в машину. Мама начала рассуждать о том, какую форму мне купить, но я снова уставился в окно. На школьной парковке стоял какой-то старый, ржавый пикап — совсем не такой, как у Бориса, но похожий по духу, такой же убитый и неуместный среди этого калифорнийского лоска. Я проводил его взглядом, пока мы не выехали на трассу. Борис бы сейчас точно нашел, над чем здесь посмеяться. И от этой мысли стало немного легче. Только чуть-чуть. Я поймал себя на мысли: почему я вообще о нем думаю? По идее, я должен был сейчас тосковать по Майку, по Дастину, по нашим бесконечным играм в подвале. По учителям, в конце концов, которые хоть как-то знали, кто я такой. Но в голове - только эта дурацкая зажигалка, горячий бетон и голос Бориса. Я покосился на маму. Она выглядела такой искренне счастливой, когда доказывала Хопперу, что мы справимся. И мне стало противно от самого себя. Я веду себя как последний эгоист: меня пытаются вытащить из ямы, а я цепляюсь за первого встречного бродягу. — Уилл, ты слышал? — мама обернулась. — Я говорю, что здесь потрясающий воздух. Океан близко. — Да, мам, слышал, — ответил я, хотя понятия не имел, о чем она. Я снова нырнул рукой в карман. Металл зажигалки был теплым от моей кожи. Борис... Кто он такой? Просто парень, который курит не те сигареты и ворует чужие зажигалки? Или это что-то другое? Я закрыл глаза. В темноте за веками всё еще стоял тот бетонный выступ и это дымное облако между нами. Может, я скучаю не по нему, а по той странной честности, которой у меня больше не осталось? В Хоукинсе все всё знают, все меня жалеют. А Борису было плевать. Он просто смотрел на меня, будто я такой же, как он — сломанный, но живой. А здесь... здесь даже небо кажется каким-то чужим. Слишком синим. Слишком правильным. Я вздохнул, упершись лбом в стекло. Надо выбросить это из головы. Скоро — первый день в новой школе. Уилл Байерс, «новенький». Может, если я буду вести себя как все, этот зуд внутри наконец-то пройдет? Хотя, если честно, мне в это верилось с трудом.